Елена Иванова
После выбора. Роман в рассказах

Глава 1. Пролог. Окно семь

В зале МФЦ пахло тёплым линолеумом и кофе из автомата — тем кофе, который наливают от скуки и не допивают. На табло горело А-216. На их талоне стояло А-241.

Они сидели рядом, немного отодвинувшись друг от друга, как сидят в очереди чужие люди.

Елена держала на коленях прозрачную папку: два паспорта, свидетельство о браке, квитанции об оплаченной пошлине, сложенные ровно пополам. Голубые джинсы подчёркивали почти девичью худобу, но на тыльной стороне ладоней уже проступили тонкие жилки. Она подняла карие глаза и снова опустила их к папке. За окном стояла ранняя осень, та печальная пора прощания с летом, когда листья срываются с веток целыми пригоршнями и с сухим стуком бьются в стекло, будто просятся обратно в тепло.

— Паспорт взяла? — спросил он.

— Да.

— Свидетельство?

— Да.

Больше говорить было не о чем. Почти пятнадцать лет — и не о чем.

Александр Петрович даже сидя держал выправку: узкий, худощавый, с загорелым лицом, покрытым морщинами, как трещинами в сухой земле. На нём был синий костюм, покроем похожий на военную форму, голубая рубашка и галстук, который они когда-то выбирали вместе, и шляпа, которую он не снял даже здесь, в казённом зале, будто она была частью той же формы. Он достал телефон, открыл новости. Привычное движение большого пальца снизу вверх, снизу вверх. Лицо разгладилось: ему было хорошо там, где не нужно было ничего чувствовать.

Напротив сидела молодая пара. Девушка положила голову спутнику на плечо, а он держал её ладонь и большим пальцем гладил костяшки. Просто так. Ни за что.

«Когда мы перестали быть как они?» — подумала Елена и не вспомнила даты.

Она поймала себя на том, что крутит на пальце обручальное кольцо — туда-сюда, туда-сюда, — но не остановилась. И отвернулась к окну.

Через дорогу белела стена, высокая, в зубцах, с башнями под тёмными шатрами. Новодевичий монастырь. В толще стены темнели узкие окна келий. В одной из них когда-то жила царевна Софья, запертая младшим братом, который, когда вырос наконец оказался сильнее её.

Елена достала телефон и открыла давно отложенный выпуск подкаста, тот, что сохранила когда-то, да так и не собралась послушать: «Как братья и сёстры определяют наши взрослые отношения». Вставила один наушник просто чтобы не сидеть в этой громкой тишине, где звучат только вызовы да ползут цифры на табло.

— Младший ребёнок, выросший под властью старшего, — говорил ровный женский голос, — иногда всю жизнь путает близость с подчинением.

Елена посмотрела на мужа. Он листал новости. Он не слышал. Он давно не слышал её , и это было их главное семейное умение: находиться рядом и ни разу не пересечься.

Она вспомнила, как он рассказывал когда то ей о своём детстве. Ему три, сестре четыре — всего год разницы, но она выше на целую голову. Колючий ковёр в красных ромбах. Он складывает из кубиков башню, по одному, а сестра одним движением сметает всё и забирает верхний кубик себе. Он тянется — она бьёт его по руке. Он бежит к матери. Мать на кухне, ей не до них. «Разбирайтесь сами», — говорит она, не оборачиваясь.

Много лет спустя он рассказал Елене, как однажды, уже подростком, перехватил руку сестры за запястье и сказал: «Хватит», и она впервые посмотрела на него снизу вверх и отступила. Елена всегда слышала в этой истории победу. Только сейчас, в зале с ползущими цифрами, услышала страх.

Из динамика прозвучало:

— А-241. Окно семь.

Елена свернула провод наушника и накрыла руку мужа — тяжёлую, в коричневых пятнышках, руку немолодого человека. Он вздрогнул, словно она прикоснулась к нему впервые.

Она спросила тихо, всё ещё глядя за окно:

— Скажи… когда сестра тебя била, тебе было страшно?

Он молчал так долго, что она уже хотела убрать руку.

— Очень, — сказал он.

И Елена не убрала.

Где-то капал кофейный автомат. За окном летели и бились в стекло листья. Молодая пара напротив всё держалась за руки. А-241 погас. На табло появился следующий номер.

В дверях показалась сотрудница:

— По талону А-241 есть кто-нибудь?

Александр Петрович посмотрел на Елену. Она — на него.

Они не встали.

Прозрачная папка с двумя паспортами и свидетельством о браке так и осталась у неё на коленях.

Часть I. То, что выбрали за нее. Глава 2. Меланхолия

До окна семь Елена шла почти полвека. Всё началось с одного слова.

Она сказала его в пятом классе, у вешалок, наматывая на руку шарф. Устала, серое небо за окном, домой не хотелось. «У меня меланхолия», — сказала она девочке из своего класса. Сказала просто так, для себя: слово нашлось где-то в книге, показалось точным, как ключ к замку, и легло на то, чему у неё до сих пор не было названия. Девочка ничего не ответила, только посмотрела странно и передала слово дальше.

Классные часы Дина Петровна вела по средам. Садились прямо, руки на парту, и разбирали поведение — по очереди, по той форме, которой их выучили: «Я считаю, что…» В ту среду разбирали Елену.

— Я считаю, что Лена задаётся, — говорил голос с соседнего ряда.

— Я считаю, что Лена говорит непонятными словами, — подхватывал другой.

— Думает, что умнее всех, — добавлял третий, не начиная с «я считаю», но никто не поправил.

Елена сидела за своей партой у окна, сложив руки, как велели, и смотрела невидящими глазами на чернильное пятно на крышке, чтобы не смотреть на лица.

— Меланхолия, — повторила Дина Петровна и обвела класс взглядом, приглашая улыбнуться. Класс улыбнулся, зашептался. — Скажи проще, Лена. Настроения нет — вот и весь сказ. Зачем нам твоя меланхолия?

Елена молчала. Молчание тоже сочли высокомерием.

Свой приговор Дина Петровна вынесла спокойно, без злости, и оттого он вошёл глубже, чем вошёл бы крик. Коллектив, сказала она, не любит, когда кто-то выставляется. Будешь выставляться — коллектив отвернётся, объявит бойкот. Никто тебе не враг, Лена. Мы тебе добра хотим. Просто не выделяйся.

Елена не заплакала. Это она умела с семи лет — не заплакать вовремя, а заплакать потом, дома, в ванной, пустив воду, чтобы за её шумом не было слышно всхлипов.

Придя домой, она привычно легла на свой неудобный диван, сжалась в комок и отвернулась к стене, думая об этом суде.

Вечером она всё-таки решила рассказать матери про классный час — не жаловаться, а просто чтобы кто-то за неё заступился.

На кухне было жарко и тесно от пара. Окно запотело, по стеклу ползли мутные струйки. Мать, стоя у плиты спиной к двери, снимала с супа серую пену, сгоняла её ложкой к краю кастрюли. Крышка на соседней конфорке подрагивала и позвякивала, выпуская запах разварившейся картошки.

Елена остановилась в дверях, привалившись плечом к косяку.

— Мам…

— М-м? — Мать не обернулась.

— У нас сегодня Дина Петровна…

Договорить она не успела. Из комнаты, топоча, вылетел брат Кирилл — красный, зарёванный, с размазанным по щекам лицом. Ему было три года, и плакал он всем телом: захлёбываясь, дёргая плечами, будто его обидели непоправимо.

— Ма-ам! Мам! — Он с разбегу вцепился в мамин передник и повис на нём.

Мать обернулась мгновенно, забыв про суп на плите.

— Что случилось? Что такое?

— Ку-убик!

— Какой кубик?

— Мо-ой! Он туда закатился! Далеко! — Кирилл тянул её за руку к двери, всхлипывая на каждом слове и оглядываясь: идёт ли она за ним.

Мать наклонилась к нему, вытирая слезы.

— Ну, куда закатился, показывай.

Прежде чем пойти в комнату, она протянула руку и повернула ручку конфорки. Газ коротко хлопнул и погас, синий венчик пламени втянулся под кастрюлю, бурление в ней мгновенно прекратилось.

— Пойдём, — сказала мать, вытирая руки о передник, и пошла за сыном.

Елена осталась одна между запотевшим окном и остывающим супом.

Из комнаты доносилось:

— Вот сюда! Под диваном! Я не достаю!

— Погоди, Кирюш, не реви. Сейчас достанем.

Что-то заскребло под диваном. Мать орудовала там линейкой или ручкой швабры. Потом — торжествующий крик брата, громко, без слёз:

— Есть!

Мать вернулась, неся кубик в горсти. Смыла пыль под струей воды, вытерла углом передника и вложила сыну в ладонь.

— Ну и стоило так реветь, сынок?

Она смотрела на него нежно, и на губах у неё стояла улыбка, которой Елена не помнила, что видела для себя.

Мать снова зажгла газ. Суп даже не успел остыть.

— Ты что-то хотела? — сказала, не оборачиваясь.

Елена посмотрела на её спину.

— Классный час был. Из-за меня.

— Что ты натворила?

— Ничего. Слово одно сказала.

Мать снова мешала суп, слушая уже вполуха, и по тому, как ровно ходила ложка, было слышно, что мыслями она не здесь.

— Не надо выделяться, — выслушав, сказала она наконец. — Дина Петровна права.

Тогда Елена решила сделать ровно то, чего от неё хотели: убрать странное слово из речи, которая была «для всех». Спрятать, как прячут вещь, за которую могут наказать. Назавтра, когда снова было затянуто осенними тучами низкое ростовское небо, было серо и ничего не хотелось, она сказала однокласснице: «Настроения нет». И никто не посмотрел на неё странно.

Слово «меланхолия» Елена не выбросила совсем. У неё в ящике стола, под общей тетрадью по алгебре, лежал небольшой красный блокнот в твёрдой обложке — подарок бабушки Милы. Туда Елена переписывала полюбившиеся строчки и иногда, стесняясь себя самой, придумывала свои. Туда же убрала и это слово, как убирают под замок то, что нельзя показывать. Она запомнила его навсегда именно потому, что его у неё отняли.

* * *

К выпускному классу слово «меланхолия» почти перестало всплывать в её обычной речи. Зато на выпускном сочинении оно вернулось само — Елена писала о «Евгении Онегине», о том, как Татьяна взрослеет через отказ, и рука шла легко, будто кто-то диктовал изнутри. Комиссия поставила высший балл.

— Иванова — пять, — объявила Дина Петровна и задержала на Елене взгляд, в котором было почти материнское тепло. — Вот что значит работать над собой.

Позже, проходя мимо учительской, Елена услышала через приоткрытую дверь её же голос:

— Я эту девочку пять лет вытягивала на золотую медаль. Способная, только характер был непростой, всё выделиться старалась.

Елена прошла мимо, не останавливаясь. В её школьном портфеле лежал тот самый красный блокнот, который ей никогда не хотелось показывать Дине Петровне.

* * *

Тем же летом на кухонном столе легли рядом два листа — программы вступительных экзаменов в МГУ. Елена сама положила туда программу филологического факультета, тайком гордясь тем, что в семнадцать лет уже видит свой путь.

Мать, стоя у плиты за варкой супа, посмотрела на эту программу почти без интереса, как смотрят на письмо, адресованное не тебе. Потом она вышла из кухни и принесла другую программу, экономического, накрыв ею программу Елены.

— Тут хотя бы будет на что жить, — сказала она. — Из стихов суп не сваришь. Отец твой тоже думал, что можно прожить на одной науке, за которую и платят-то копейки.

На слове «отец» она сильнее обычного стукнула ложкой о край кастрюли и сразу отвернулась к плите.

Отец ушёл от них и маленького брата Кирилла два года назад, к своей аспирантке, и с тех пор виделся с дочерью редко. В те несколько встреч на Пушкинской, сидя на лавочке, он смотрел под ноги и тихо спрашивал, как учёба и какие у неё планы. Он хотел, чтобы Елена пошла в физику, стала, как он, кандидатом физических наук. Она любила его и остро пережила уход — так остро, что где-то внутри навсегда осталась догадка: может быть, он ушёл из-за неё? Может, она была слишком громкой, слишком заметной, мешала ему по ночам, когда под кухонной дверью светилась полоска и слышались его раздумчивые шаги. Спросить об этом отца она так и не решилась.

Спорить с матерью тогда Елена не стала. У неё вообще редко получалось спорить с родителями вслух: нужные слова находились только потом, наедине с собой, с опозданием на сутки.

Летом она уехала из Ростова в Москву, впервые одна, с одним чемоданом и обеими программами в сумке. Казанский вокзал оглушил её гулом, эскалатор в метро увозил под землю бесконечную людскую многоголосую ленту. Втиснувшись в вагон на станции «Комсомольская», съежившись и пытаясь занимать как можно меньше места, она доехала почти до конца красной ветки. И прямо у выхода из метро увидела ее: высотку МГУ имени Ломоносова, когда-то пришедшего в этот город из глухой рыбацкой деревни под Архангельском. Шпиль ее, отливавший золотом, манил и притягивал к себе своей горделивой мощью. И Елена сказала себе: «Я в лепешку разобьюсь, но буду учиться здесь!»

Через несколько дней она несла документы в приёмную комиссию. В сумке лежали обе программы. На той, филологической, возле списка литературы, стояли её карандашные галочки: она давно отметила всё, что уже прочла. Экономическая программа была абсолютно чистой, без единой её пометки.

На развилке дороги Елена остановилась. На одном указателе значился гуманитарный корпус, на другом — экономический факультет, куда тянулся поток абитуриентов со строгими папками в руках. Она достала обе программы и несколько секунд переводила взгляд с одного указателя на другой.

Экономический был разумнее. Это Елена теперь и сама понимала. Закончив математическую школу, лучшую в города, она была уверена: экзамены сдаст. Экономисту всегда найдётся работа. Ну, а книги читать можно и без филологического диплома, и переводить тоже. Мать ведь ей этого не запрещала.

Она сложила филологическую программу вчетверо, убрала в сумку и пошла направо.

Много лет, вспоминая тот день, Елена помнила главное: у развилки она стояла одна. И направо пошла сама.

Сложенную программу филологического факультета она так и не выбросила. Убрала в тот же красный блокнот, где уже лежали «меланхолия» и переписанные стихи. Иногда, когда в тесной комнате общежития затихали три соседки, Елена доставала его и переводила пару куплетов французской песни — той, что отзывалась в ней высокой тянущей нотой. После этого засыпала спокойно, будто что-то глубоко спрятанное в ней наконец нашло выход, а утром снова шла на лекции по экономической статистике.

* * *

Однажды после занятий, когда она поднималась по лестнице общежития, сверху что-то гулко застучало по ступеням и остановилось у самых её ног.

Это был картонный тубус.

— Не наступите! — крикнул сверху мужской голос.

Глава 3. Географ

По лестнице кубарем скатился взъерошенный парень — кудрявый, светловолосый, в сером свитере, застиранном до полупрозрачности на локтях, и серых брюках, немного коротковатых, но чистых, со стрелками. Он подхватил тубус раньше, чем Елена успела наклониться.

— Извините, — сказал он и тут же, забыв договорить извинение, открутил крышку тубуса. — Цела? Не помялась?

Елена стояла на площадке между этажами, держа в руках посылку из дома: мать передала с оказией домашнее сливовое варенье, сладкое и тягучее, которое она любила не глотать сразу, а посасывать во рту, сидя над конспектами.

— Что не помялось?

— Да карта же. — Он вытряхнул из тубуса свёрнутый в трубку лист ватмана и, не спрашивая разрешения, расстелил его прямо на подоконнике лестничной клетки, придавив края локтями. — Вот, смотрите: здесь — Баренцево море. Видите, как течение заходит с запада и разворачивается? Не поверите, а оно тёплое: доходит сюда из Атлантики и согревает воду, мешает ей заледенеть...

Он говорил быстро и увлечённо, будто карта была живым существом, за которое стоило заступиться перед всем светом.

Елена поставила банку на подоконник рядом с картой и наклонилась.

— А почему всё-таки море замерзает, если это течение тёплое? — спросила она.

Он поднял глаза от карты, вдруг увидел её внимательные и доверчивые глаза и забыл, что вообще-то куда-то бежал.

За Сашей неторопливо спустился по лестнице ещё один парень, Игорь, тоже светловолосый, высокий, в синих джинсах и кожаной куртке нараспашку, — и, взглянув на них двоих, склонившихся над Баренцевым морем, улыбнулся с доброй насмешкой:

— Ты опять знакомишь девушек с морскими течениями раньше, чем спрашиваешь, как их зовут?

И, уже обращаясь к Елене:

— А вас как зовут на самом деле? Не так, как ему уже успело послышаться.

Она тогда умом не поняла, но подсознательно почувствовала в этом вопросе, что он уже с первой минуты увидел ее глубже, чем она пыталась казаться на людях. Увидел и захотел понять.

Так Елена познакомилась с Сашей и Игорем — студентами географического факультета. Саша был из тех, кто способен часами рассказывать о течениях в северных морях человеку, который об этом не спрашивал, но не умеет с той же лёгкостью объяснить преподавателю, почему опоздал на семинар.

Игорь был другим. Он выбрал престижную по тем временам кафедру экономической географии зарубежных стран — умный парень из провинциальной Авдеевки, после армии и рабфака вытащивший свой счастливый билет на конкурсе. Они с Сашей уже были второкурсниками геофака, ребятами, которые могли научить, поддержать и помочь вчерашним абитуриенткам.

Знакомство на лестнице постепенно переросло в дружбу. Рядом с ними Елене вдруг стало спокойно, особенно с Сашей. Своей увлечённостью океанологией он напоминал ей отца, влюблённого в физику. Саша не разглядывал её слишком пристально, не пытался угадать, что скрывается под её скользящей по губам улыбкой, ему вполне хватало своих течений, карт и того, что рядом кто-то слушает, не перебивая. И он постепенно влюблялся в это тихое её присутствие. Это оказалось для Елены неожиданно удобным: можно было и оставаться закрытой, не показывая свои истинные чувства, и всё равно не быть одной, чувствовать рядом мужское плечо.

Весна 1981 года раскрасила Ленинские горы и Ботанический сад университета яркими мазками цветов. Зацвела сирень и возле общаги на Ломоносовском, живущей в обычной советской тесноте: по четыре кровати в комнатах общежития, вечная очередь в душ на этаже и мокрое бельё, развешанное на батареях.

К весне Елена, Саша и Игорь были знакомы уже полгода и дружили той дружбой, что завязывается на общих кухнях, где спорят обо всём до утра, глотая круто заваренный индийский чай из желтой пачки со слоном.

Саша оставался всё тем же: неловким, увлечённым, не умеющим замечать полутона. Он мог часами объяснять Елене происхождение Эль-Ниньо или рассказывать про экспедицию, в которую мечтал попасть после диплома, и совершенно не замечал, что где-то на середине рассказа она успевала задуматься о чём-то своём и вернуться обратно, не потеряв нить только потому, что научилась кивать вовремя.

Но Игорь замечал такие вещи сразу.

Однажды на общей кухне, когда Елена упомянула недавно прочитанную книгу Франсуазы Саган «Любите ли вы Брамса?» и, начав рассказывать о своих мыслях о ней, заметила, что он слушает внимательнее, чем нужно для вежливости, сама себя оборвала: «Впрочем, неважно», — он посмотрел на неё с улыбкой и сказал:

— Почему у тебя всё время «неважно»? Ты замолкаешь на самом интересном — И кого же в итоге выбрала Поль?

— Роже.

— Странно.

— Почему? — удивилась Елена.

— Потому что, как я понял, она уже знала, что он не изменит свое наплевательское отношение к ней.

Он помолчал и вдруг неожиданно спросил:

— А ты бы вернулась?

Она отшутилась. Но запомнила этот его вопрос.

С тех пор он видел и другое: она никогда не садилась на свободный стул первой, дожидаясь, пока его займут другие; она понижала голос, стоило в комнату войти кому-то уверенному в себе; она извинялась перед тем, как высказать мнение, будто заранее просила прощения за то, что оно у неё вообще есть. Однажды, когда он, постучав, быстро вошёл в их комнату, она не успела спрятать красный блокнот со своими стихами и переводами, но не высказала недовольства за неожиданное вторжение. Тогда он заметил этот блокнот, задержал на нём взгляд, но ничего не спросил. И этот его скрытый интерес к ее внутренней жизни и притягивал к нему, и пугал Елену.

Она всё узнала про Игоря. У него была девушка Галя, москвичка, с квартирой родителей в Черёмушках и с уверенностью человека, для которого город никогда не был чужим. С Галей ему было легко: она смеялась над его провинциальной осторожностью, таскала его в театры, знала Москву так, будто город был большой квартирой, где ей известна каждая дверь. Галя всегда знала, где достать билеты, где занять очередь, если в магазине «выбросят» дефицит, как разговаривать с комендантом. Она уже строила разговоры о будущем с ним так, будто оно было почти решённым делом: защитим дипломы, потом, возможно, поживём у её родителей, потом — остальное.

Игорь Гале хранил верность и изменять не собирался, и это Елена видела. Видела и другое: Галя была для него не только любимой девушкой. Брак с москвичкой означал возможность остаться в Москве, ту самую жизнь, ради которой он прошёл армию, рабфак и конкурс. Однажды на кухне кто-то в шутку сказал об этом вслух, и Игорь не ответил, отвёл глаза, перевёл разговор на билеты в театр, и по тому, как торопливо он это сделал, Елена поняла: ему стыдно, что чувство к Гале и трезвый расчёт у него совпали так удобно.

Саша и Игорь дружили уже год, живя в одной комнате в общаге, и дорожили этой негромкой дружбой. И вот, нежным апрельским солнечным утром, Саша, чинивший сломавшуюся у них внезапно настольную лампу, сказал вдруг другу неловко, по-мужски, глядя не на него, а на разобранные детали:

— Кажется, у меня с Леной серьёзно.

Игорь понял: пути назад для честного разговора больше нет, и принял тогда первое решение: не оставаться с Еленой наедине без крайней нужды. Оставалось надеяться, что случая для крайней нужды не представится.

Но этой надежде не суждено было сбыться.

* * *

Май 1981 года пришёл в столицу тёплыми дождями, нежной молодой зеленью и солнечным чувством, поселившимся в душе Елены: вся природа расцветает только для тебя. На первомайский пикник они поехали вчетвером: Елена, Саша, Игорь и Галя, везя с собой сумки с варёными яйцами, помидорами и огурцами, зеленью, банки кильки в томате и бутылки дешёвого крымского, купленные вскладчину. В электричке Галя, нежно поглядывая на Игоря, потянулась к нему, чтобы поправить Игорю сбившийся воротник, ненароком коснувшись его шеи. Потом она достала из своей сумки бутерброд, завёрнутый отдельно и приготовленный специально для него — с сыром, но без масла, и протянула: «Хочешь?». Игорь засмущался: «После, давай уже на пикнике будем есть», и вернул бутерброд в сумку. Там же лежали эмалированные кружки, алюминиевые ложки, несколько стаканов, завёрнутых в газету, салфетки и подстилки для пикника. Где-то в одной из сумок дребезжал транзисторный приёмник, а рядом с банками лежал складной нож с потемневшей деревянной ручкой. Специального консервного ножа у них не нашлось.

Место для пикника отыскали в подмосковном лесу быстро. Сначала всё было весело. Саша, сидя на подходящем большом валуне, тут же начал объяснять его происхождение, увлечённо рассказывая о какой-то ледниковой морене, о которой узнал из курса геологии. Галя беззлобно подшучивала над его серьёзностью. Игорь, выложив продукты и бутылки из сумок, нарезал овощи и хлеб, разложив их на газете, постеленной на старом пне.

Она заметила его хозяйственность раньше, чем обратила внимание, что замёрзла, сидя рядом с Сашей на огромном холодном валуне. А Игорь, заметив, как она ёжится от свежего ветра, качавшего кроны обступивших их полянку деревьев, предложил:

— Надо бы разогреться! Лена, пойдём за хворостом.

Костёр из веток, найденных поблизости, не разжигался: отсыревшие после недавнего дождя ветки не занимались огнём. Саша с Галей остались накрывать стол для пикника, а Елена с Игорем пошли собирать сухие ветки. Это дело им нашлось само собой, без чьей-либо подсказки.

Лес был мокрый и тихий, пахнущий рыхлой землёй и мокрой корой. Голоса Саши и Гали быстро стихли за деревьями, и на какое-то время они с Игорем шли молча, и шорох шагов по прошлогодней листве да птичье щебетание были единственными для них звуками в этом майском лесу.

— Послушай, на кого бы ты на самом деле хотела учиться, если бы не… ? — вдруг спросил он, не оборачиваясь, будто продолжал давно начатый разговор.

— Я и поступила, куда хотела, — ответила Елена привычно.

Он ничего не ответил на это, но его взгляд сказал ей: «Не верю».

— На филологический, — призналась она вдруг, сама не понимая, зачем.

— Почему не пошла?

— Так получилось.

— Нет. Ты ведь сама не пошла, — сказал он тихо и неожиданно серьезно.

Она вдруг разозлилась. Но не на Игоря, а на это самое слово «сама».

Они одновременно потянулись за одной длинной сухой веткой. Их руки встретились, его рука накрыла её пальцы, обхватившие ветку. Накрыла и держала их, будто согревая...

Игорь поднял глаза, тихо произнёс её имя и притянул к себе. Она мягко подалась к нему, запрокинув голову, и закрыла глаза в ожидании его губ.

Но объятие вышло без поцелуя и оказалось от этого только сильнее. Она запомнила его ладонь между лопаток, запах хвои и мокрой земли, тепло его тела сквозь тонкую ткань рубашки и ощущение, что её не пытаются удержать или присвоить, что она стоит на собственных ногах и всё равно может на мгновение перестать себя защищать.

— Я всё время старался этого не делать, — сказал он ей в самое ухо.

— Тогда не надо, — ответила она, продолжая прижиматься к нему.

— Саша ждёт, — сказал он ещё через несколько секунд.

— Знаю, — ответила она.

Они простояли так ещё немного, прежде чем разжали руки и молча подобрали сухой хворост, будто он всё это время и был единственной целью их прогулки.

* * *

Когда они вернулись к потухшему костру, то сразу поняли: что-то случилось.

Галя стояла на коленях перед Сашей. На земле — полуоткрытая банка кильки, нож с деревянной ручкой и мокрая от крови салфетка, уже насквозь пропитавшаяся. Такое же красно-бурое пятно темнело и на клетчатом пледе-подстилке.

При попытке вскрыть банку нож соскользнул и глубоко рассёк Саше ладонь между большим и указательным пальцами.

Тепло, которое ещё несколько минут назад оставалось между лопатками Елены от ладони Игоря, мгновенно исчезло. Перед ней была кровь.

— Руку выше, — сказала Елена. — Саша, смотри на меня.

Игорь быстро скинул куртку, рубашку, снял с себя белую майку, и резким движением разорвал её по швам пополам. Разделив ткань майки на полосы, удобные для перевязки, он сложил их и туго прижал к ране, бинтуя раненую руку. Елена держала повреждённую руку поднятой, как учили в школе на уроках гражданской обороны, стараясь не смотреть слишком долго на то, как сквозь ткань повязки всё равно проступает тёмное. Галя судорожно собирала разбросанные вещи в сумку.

Саша, бледнея, пытался пошутить:

— До свадьбы заживёт!

— Молчи, — велела ему Елена, и он послушно замолчал, опустив голову.

— Хоть консервы не выбрасывайте, — сказал он ещё, и от этой его заботы о брошенной банке кильки в томате ей стало так жаль его, что внутри что-то окончательно решилось. Что — она сама ещё не понимала.

До больницы добрались на попутном грузовике. Водитель, войдя в положение, сменил маршрут и довёз прямо до больницы скорой помощи. В приёмном покое пахло антисептиком и мокрой клеёнкой. Пожилой врач, выслушав их рассказ, укоризненно покачал головой: «Эх, молодость, молодость…», сделал противостолбнячный укол и, посмотрев рентген, сказал, что кость не задета, но, похоже, разрезано сухожилие и потребуется операция. Сашу оставили в больнице.

— Вы же будете приходить? — спросил он ещё в приёмном покое, глядя на обоих сразу — на Игоря и на Елену.

— Конечно, — ответили они одновременно.

* * *

Позже, на ступенях больницы, пока Галя отходила звонить родителям, Игорь сказал коротко:

— Он мне сказал про себя и тебя. Еще неделю назад, до поездки. — Сказал, что у него к тебе все серьезно.

— А в лесу?.. — спросила она.

— В лесу я об этом вспомнил.

— Мы ничего им не скажем, — сказала она наконец, после паузы.

— Потому что он ранен?

— Не только.

— Из-за Гали?

— И из-за неё.

— А из-за меня? — вдруг спросила Елена.

Он взглянул в ее глаза, где застыл этот вопрос, но ответил не сразу:

— Саша сейчас не должен потерять ещё и нас.

И отвёл взгляд.

* * *

Следующую неделю Елена ездила к Саше в больницу. Возила еду, ведь на больничном питании здоровый мужчина долго не протянет. Потом, когда Сашу выписали домой, она переписывала для него конспекты лекций его однокурсников, помогала застёгивать рубашку, жарила ему картошку на общей кухне. Игорь тоже помогал: договорился с преподавателями об отсрочке зачётов Саши, доставал конспекты, шутил, но ни разу больше не остался с Еленой наедине. Галя заботилась о Саше наравне со всеми, но по-прежнему строила с Игорем совместные планы на лето и, кажется, ни о чём не догадывалась…

Саша поправлялся. Через несколько недель он уже мог держать в руке ложку, потом — карандаш, потом осторожно, морщась, сжимал кулак, разрабатывая кисть. Однажды, когда они, встретившись после лекций, возвращались вдвоём по зеленой аллее мимо Ботанического сада МГУ, он вдруг остановился, и неловко, глядя куда-то в сторону, сказал:

— Лен, давай на последнем курсе поженимся.

Елена не ответила сразу. Смотрела на его руку, на затягивающийся розовый шрам между большим и указательным пальцами.

С Сашей ей было спокойно. Он никогда не заставлял угадывать, что чувствует, не исчезал, не выбирал между ней и кем-то ещё. Он любил её открыто и просто. За эти недели она привыкла знать, когда ему пора менять повязку, как ему удобнее застёгивать рубашку, сколько сахара он кладёт в чай. Ей казалось странным сомневаться в чувстве, если жизнь уже так естественно устроилась вокруг другого человека. Наверное, любовь и была именно этим.

Лес всплыл на секунду — мокрая хвоя, тёплая ладонь между лопаток, и она сама отодвинула это живое воспоминание. То было невозможно.

— Пока не знаю, подумаю, — сказала она.

К этому разговору он потом возвращался не раз, а она так же откладывала окончательный ответ. Но постепенно будущее с Сашей перестало казаться одним из возможных и стало просто будущим.

Весной 1984-го они расписались. Когда Саша ставил подпись, шрам натянулся между большим и указательным пальцами. Елена смотрела на его руку и чувствовала спокойствие. Всё было правильно: они были вместе уже столько времени, знали друг друга, помогали друг другу. Ей тогда казалось: другого доказательства любви и не нужно. К тому же возвращаться домой, в Ростов, в тесную квартирку к матери с братом ей совсем не хотелось. Там ее не ждали. Да и она помнила, как после рождения брата Кирилла на нее, еще школьницу, легла значительная часть домашних обязанностей, и не хотела опять оказаться послушной дочерью и сестрой, стирающей брату носки и убирающей разбросанные им по всему дому грязные майки.

Тогда, в ЗАГСе она сказала «да» не только Саше, а своей новой, самостоятельной жизни, которую она выбрала, как ей казалось, сама.

К рождению Ивана Елена уже почти не вспоминала лес и ветку, за которую они с Игорем взялись одновременно. Зато шрам на Сашиной ладони видела каждый день, и он был ей напоминанием об этом ее личном выборе.

Он белел, когда Саша тащил домой тяжелые сумки с провизией, и краснел от слишком горячей воды, которой Саша мыл посуду на их общей кухне семейного общежития, куда их поселили как молодоженов.

Так началась их семейная жизнь, а через несколько месяцев она поняла, что беременна.

Глава 4. Место

Последний экзамен пятого курса она сдавала в конце девятого месяца беременности. Живот уже не помещался между стулом и столом аудитории, где столы были налеплены тесными рядами. Она отвечала стоя, придерживая его снизу, чтобы тяжестью не так тянуло вниз, а немолодой добрый преподаватель в круглых очках, сидевших на крупном мясистом носе, только кивал и не перебивал, будто боялся, что она родит прямо здесь, над билетом по финансовому анализу заемщика.

Поставил «отлично». Зимняя сессия кончилась, а с ней и вся учёба; оставался диплом, но диплом был весной, а до весны было ещё далеко.

В общежитие на Ленинских горах она поднималась на лифте. По лестнице ходить ей было уже тяжело. Их комната в семейном общежитии смотрела окнами на Ленинские горы из зоны «Б», на десятом этаже Главного здания МГУ. Это была узкая комната — пенал с запахом старой мебели из карельской березы, поставленной сюда еще в сталинские времена: секретер с откидной крышкой, превращавший его в место для занятий, два стула и неширокая кровать, на которой с трудом помещались они вдвоем. Еще была «гостевая» раскладушка, позаимствованная у приятелей по этажу и детская коляска, купленная у таких же как они студентов на барахолке по случаю. Морские карты Баренцева моря были развешаны по стенам, там, где обычные студенты вешали вырезанные из журналов фотографии любимых актеров.

Немолодая врач-гинеколог в женской консультации, прослушивая стетоскопом живот Елены, сказала: «Активный ребенок, толкается резво. Готовьтесь, мамочка, к родам!». Елена вышла на мороз, дошла до почты с междугородними телефонами-автоматами, глотавшими по 15 копеек за каждую минуту разговора, и позвонила матери. Так почему-то вышло само: первой сказать о близких родах нужно было ей, родившей ее саму.

— Мама, врач говорит, скоро. Что мне делать?

В трубке помолчали. Потом мать сказала коротко, как всегда, когда речь шла о деле:

— Не волнуйся. Жди. Я к вам выезжаю.

И Елене сразу стало спокойнее от этих уверенных слов. Не «не бойся», не «всё будет хорошо», а «я выезжаю». Мать не умела говорить нужных слов, зато умела приезжать вовремя.

* * *

В тот же вечер она рассказала мужу: роды скоро, приедет мать, поможет на первых порах, научит, как обращаться с малышом. Саша замялся: «А как мы тут поместимся вчетвером?». Елена не нашлась, что ответить, об этом она просто не подумала.

Но выход нашёлся неожиданно, благодаря друзьям. Игорь с Галей решили пожениться и на неделю после Нового года собирались в Калининград, к Галиной родне: познакомиться, объявить о помолвке. С собой они позвали и Сашу — близкого друга и будущего свидетеля на их свадьбе.

Саша не сразу решился сказать жене об этом приглашении.

Океанолог, он мечтал побывать на Балтике, а случай за эти годы так и не представился. Он долго мялся, поглядывая то на живот жены, то на карту течений, и наконец осмелился сказать ей об этой поездке.

— Езжай, — сказала Елена.

— Правда, езжай. Меня мама из роддома заберет, она завтра приедет. Мы как-нибудь справимся вдвоем. Куда мы втроём в этой комнате: ты, я и мама? Только мешаться будешь.

Он посмотрел на неё, потом на синюю коляску в углу, уже готовую к приему нового жильца.

— Тебе твоя мама тут нужнее, чем я, — сказал он наконец, будто уговаривая себя. — Когда я вернусь, сын уже родится. Точно?

— Точно, — сказала она. — Врач сказала послезавтра ложиться. Срок уже вышел, если сама не рожу, будут решать, что делать дальше.

Она верила, что все пройдет нормально просто, безо всякого предчувствия.

Саша уехал утром на следующий день. Уходя, поцеловал её в висок, погладил живот теплой ладонью с белевшим на ней шрамом, и уже с порога ещё раз спросил, обернувшись: «точно?» — и она махнула рукой: езжай.

Место в комнате освободилось. В тот же день его заняла мать.

* * *

Мать приехала поездом, с одной сумкой, и, ещё не сняв пальто, оглядела комнату быстро, оценивающе, без умиления. Через час у неё уже был собран отдельный пакет для роддома. Елена и не знала, что нужно столько всего, хоть и готовилась, покупала пеленки и соски, чепчики и распашонки для малыша. Но мать знала всё: что взять, куда звонить, что спросить, где находятся ближайшие роддома и какой из них лучше.

— Ляг, — сказала она Елене. — Береги силы. Завтра пойдем в роддом.

С утра мать без суеты вызвала такси ко входу в Главное здание МГУ, спустилась с ней на десять этажей вниз, поддерживая под локоть, усадила, села рядом. Всю дорогу держала, легко сжимая, её руку своей сухой, крепкой, всё умеющей рукой.

Иван родился через сутки. Роды она не запомнила, все прошло как в тумане, нахлынувшим от сильной боли, разрывающей тело. Его, новорожденного сразу положили ей на живот, и она внезапно ощутила его тельце частью своего, истерзанного болью тела. И одновременно он стал и ее частью и ее избавлением от этой уже утихающей боли.

Ее мать увидела внука первой через стекло перехода от родильной комнаты: покрасневшего от натужного крика мальчика с синими глазами и легким пушком на младенческой головке. Мать и бабушка были первыми близкими, которые встретили его в этом страшном, огромном и непонятном мире. Отец в этот час был на Балтике, смотрел на серое зимнее море, которое так любил, и ещё не знал, что стал отцом; телеграмму он получит только через день.

* * *

Домой её выписали через несколько дней. Она вышла на морозный январский воздух в старом коричневом пальто с узким кроличьим воротником, прижимая к себе голубой конверт. Мальчик тихо спал на ее руках. Мать потянулась к ребёнку, осторожно взяла его на руки и заглянула в ещё сморщенное личико.

— На отца похож, — обронила мать вдруг. — Не в нашу породу.

Они вместе поднялись на десятый этаж. Мать несла голубой свёрток с малышом, а Елена тянула тяжёлую сумку с вещами, которые мать собрала ей в роддом, чувствуя непривычную пустоту в теле и почти невесомую лёгкость. Всё уже произошло. Она теперь тоже мать.

Их комната теперь стала другой — комнатой, где жил её ребёнок.

Ночью, после кормления, когда сын затих у нее на груди, перестав чмокать и искать сосок, Елена сидела и смотрела на него, освещаемого в неярким ночным уличным светом. Крошечные ногти, каждый меньше спичечной головки, мягкое, чуть подрагивающее место над виском. Она вспоминала, как его рот только что искал грудь, как он пах — молоком и ещё чем-то совсем незнакомым, чему она не знала названия.

Он просто был, и был весь ее.

Днём мать, держа его на руках, вдруг заговорила с ним, и Елена не узнала ее голос. Вместо обычного, строгого, он стал тихим, воркующим, какого Елена за ней не помнила. Елена смотрела и думала: вот, значит, как. Наверное, и со мной она когда-то была такой, любящей и нежной, а не строгой и требовательной, какой я ее всегда знала. Но она приехала, помогла, подставила плечо, когда мне оно стало нужным. Не муж Саша, а она.

Это и была ее любовь.

* * *

Саша вернулся через несколько дней после ее выписки из роддома. Вошёл, еще пахнувший балтийским ветром и морской солью, и почувствовал: он — чужой в этой комнате, где за неделю переменилось всё. Постоял на пороге, не зная, куда положить свой рюкзак среди разложенных повсюду детских вещей и влажных пеленок.

Коляска стояла в углу, и из нее доносился негромкий, но уже требовательный плач малыша.

Саша подошёл к ней, долго смотрел на своего ребенка, не решаясь взять на руки это хрупкое живое тельце.

— Возьми его на руки, — сказала Елена.

— А как?

Она осторожно взяла сына сама и показала, как: одну ладонь под голову, другую под спину. Он взял осторожно, будто нёс что-то очень хрупкое, и застыл, боясь дышать. Иван, гулявший в коляске в детской распашонке, зачмокал, зевнул и вдруг ухватился крохотными пальцами за его большой палец, у основания которого белел шрам, оставшийся с того леса, с той весны, с той крови, из-за которой она когда-то решилась выбрать эту руку.

Теперь за эту же руку держался их новорожденный сын.

Саша поднял на Елену глаза, но ничего не смог сказать. И хорошо, что не смог: любые слова были бы меньше того чувства, что отразилось на его лице.

* * *

Так и прошли первые дни — тесные, недосыпающие, но счастливые. Мать уехала почти сразу после возвращения Саши, оставив полный холодильник и список указаний по уходу: как купать, как пеленать, сколько кормить и гулять. На прощание сунула Елене свёрнутую трёшку на пеленки и не позволила отказаться.

Той же ночью, уже без матери, раньше помогавшей укачивать беспокойного малыша, Иван снова проснулся и заплакал. Елена приподнялась, но Саша встал к нему первым.

— Лежи, — сказал он в темноте. — Я принесу.

И вернулся с ребёнком, неловко, но крепко прижимая его к груди повреждённой рукой. Отдал ей не сразу, положил рядом с ней, тихо бормоча ему что-то про море, кажется, про течения, про то, чего младенец ещё не мог понять.

Елена, повернувшись, смотрела на них двоих, устроившихся в тесной кровати рядом с ней, и понимала, что в этой тесной комнате на десятом этаже наконец всё встало на свои места.

Но счастье было недолгим. На третьей неделе Иван заболел. Грудное молоко фонтаном выходило из него сразу после кормления. И вскоре она узнала это странное страшное слово: «пилоростеноз».

Глава 5. Глаза собаки. Первый круг

Собаку эту Елена знала давно — с того самого лета, когда сдавала вступительные.

На «Площади Революции», под мраморными арками, стояла бронзовая пограничная овчарка — одна из четырёх, у ног пограничника. Утреннее метро дышало тёплой волной, запахом разогретого камня и чужих пальто, поезда выталкивали людей, и люди, не сбавляя шага, тянулись рукой к собачьему носу и на бегу его тёрли. Нос от тысяч ладоней, отполированный до зеркала, горел жёлтым. Всё остальное было тёмным, а нос — золотой.

Первый экзамен на экономический был по математике — самый страшный. Школу с математическим уклоном Елена закончила с золотой медалью, но математику не любила: теоремы заучивала наизусть, как стихи на чужом языке — знала, что за чем, но не понимала почему. И боялась, что спросят именно это: почему так. За две недели до экзамена она перестала спать, переписывала доказательства, пока они не начинали ей сниться.

— Ты что, без собаки пойдёшь? — новая подруга, соседка по общаге, куда поселили их, юных абитуриенток, схватила её за локоть у турникета.

Они побежали через переход и протёрли носы всем четырём собакам — на удачу, чтоб уж наверняка.

На экзамене попались два вопроса, которые она повторяла позавчера, — свежие, ещё тёплые в памяти. Пятёрка.

В те годы верить в приметы было легко. Она была молода, и мир ещё расплачивался по счетам, которые она ему выставляла.

* * *

Пилоростеноз она выучила за одну ночь. Сужен привратник желудка, пища не проходит: младенец ест и тут же отдаёт всё обратно, фонтаном, и тает на глазах, делается прозрачным и лёгким, как птенец, которого унесёт первым же ветром. Спасёт только операция.

В палате их было двое — две матери с двумя мальчиками, один и тот же диагноз. Накануне до ночи шептались о пелёнках, о сцеживании, о том, что всё ещё наладится. Сына соседки повезли первым. «Быстро, легко, не волнуйтесь», — сказали им обеим. Каталку выкатили в коридор; маленький свёрток смотрел на всех широко открытыми синими глазами; двери закрылись.

А через час по этажу прошла новость, тихая, как сквозняк, и такая же холодная. Мальчик не выдержал наркоза. Тот самый, синеглазый.

Ещё накануне они были одинаковы. Наутро одна ждала операции сына, а другой ждать было уже некого.

Ивана увезут завтра утром.

Весь тот день, оставив сына в реанимации, Елена металась между церковью и метро. То стояла в полутёмной церкви перед Богородицей, горячо шепча слова молитвы, то бежала под землю, к бронзовой собаке, гладила холодный нос. Потом возвращалась в церковь, падала на колени и целовала образ. Она делала всё, что можно было сделать руками, губами, ногами, потому что не делать было нельзя, а сделать по-настоящему было нечего. И где-то к вечеру поняла: ни собака, ни икона ей не отвечают. Она просила, и впервые ясно знала, что просит в пустоту.

Сына увезли на той же каталке, в те же двери.

Елена осталась в палате, сползла на пол под дверью операционной и сидела так, держась: за стену, за себя, за то, что ещё держало.

Ивана вернули. Слабеньким, но живым.

Потом ей скажут: повезло, и она будет кивать по привычке, чтобы не объяснять. Будет вслух благодарить Богородицу, и, тихо, про себя — золотой нос. Но сына спасли врачи: чужое умение и усталые глаза хирурга над столом. А она в ту ночь просто дожила до утра.

* * *

Дома, в комнате семейного общежития МГУ, которую им выделил комендант, Иван спал в кроватке с деревянными прутьями, и Саша по ночам вставал к нему, грел бутылочки, мыл их горячей водой, от которой шрам на его ладони наливался розовым. Они были бедны, молоды и почти счастливы — той несмелой радостью, какой радуются, когда только что не потеряли первенца.

Глава 6. Десятый этаж

Ночью на десятом этаже плохо закрывалось окно. Холодный ранневесенний ветер с Ленинских гор находил щель, раскачивал раму, тянул холодом по полу, и Иван просыпался и плакал. Елена одной рукой укачивала сына, а другой пыталась примотать открывавшуюся створку к раме куском проволоки. Шпингалет был сломан, и окно не закрывалось. Саша третью неделю был в море.

На стене висела его карта Баренцева моря, та самая, с которой когда-то всё началось. Тёплое течение заходило с запада и разворачивалось. Елена смотрела на неё почти с неприязнью: это море и отнимало у неё мужа.

Утром она позвонила Игорю. Они с Галей после свадьбы жили пока в Черемушках в просторной квартире Галиных родителей, которые в качестве подарка оплатили первый взнос за квартиру в строящемся кооперативном доме. После родов Елена с друзьями виделась редко: все время поглощал маленький человечек в кроватке да дипломная работа по оценке кредитоспособности заёмщиков.

Игорь пришёл в тот же день.

Быстро, не разуваясь, прошел в комнату, снял шпингалет, поставил новый. После свадьбы они впервые остались вдвоём. И впервые Елена сама позвала его. Оба старательно вели себя так, будто майского леса никогда с ними не случалось.

— Саша надолго? — спросил Игорь, не отрываясь от окна и орудуя отвёрткой.

— Ещё две недели. Если погода не задержит.

— А вы с Ваней?

— Что мы? Нормально, — поторопилась она ответить, вложив в голос всю свою уверенность и даже намек на счастье.

Он усмехнулся, закручивая последний винт:

— Ты всё ещё отвечаешь «нормально» раньше, чем спросят, как тебе.

Больше он ничего не сказал. Проверил шпингалет, он держал, собрал инструмент и ушёл, оставив на полу едва заметные следы пыли от ботинок. А Елена ещё долго стояла у окна, глядя вниз, на Ленинские горы, где дымила вечерняя Москва.

* * *

Саша вернулся из морской экспедиции загорелый, пропахший табаком, солёной робой и смазкой корабля. Привёз Ивану деревянный кораблик, Елене — банку печени трески из мурманского пайка. Он был счастлив: рассказывал про шторм, когда заливало палубу, а он работал, цепляясь за снасти, про то, как брали пробы воды, как измеряли температуру течения на разных глубинах. Иван уже начал понемногу подниматься с пола и ходить. Он не сразу узнал отца, отполз, спрятался за материнскую юбку, и Елена видела, как Саша напрягся от этого, как от удара.

Ночью, когда сын уснул, и они, лежали обнявшись в одной постели, она спросила:

— Когда следующая экспедиция?

— В июне, наверное.

— Но…ты же только приехал.

— Лен, это работа.

— У тебя там всё время работа. А здесь тогда что?

Он обиженно замолчал, искренне не поняв обвинения, отвернулся к стене. Он ведь работал для них, для семьи, а не гулял. Именно поэтому Елене стало нечего ответить: он был прав — и всё равно неправ. Она смотрела на него в темноте и узнавала то, что когда-то видела в отце: человек умеет отдаться делу целиком и не заметить, что рядом кто-то, кому очень нужно его тепло, давно остался один.

* * *

Ивану шёл третий год, когда Елена вышла на работу — бухгалтером в кооператив, один из тех, что выпускали небольшими партиями женское белье, трусы-«недельку», каких в те годы становилось всё больше. Ее там встретили комнатка при каком-то НИИ с двумя столами, калькулятор с бумажной лентой, копирка, кассовая книга. Директор, быстрый человек в спортивном костюме под пиджаком, любил повторять:

— Главное, чтобы по бумагам всё было чисто. Остальное решим.

Эта фраза Елену настораживала. Она сверяла цифры внимательнее, чем от неё требовали, быстро поняла всю нехитрую систему движения денег и то, что директор предпочитал не обсуждать вслух. Там она стала тем бухгалтером, на которого можно положиться. В качестве неожиданной премии она получила от директора в конверте сумму, близкую к Сашиному окладу на кафедре. С ней пошла на рынок и купила Ивану ботинки на вырост и кусок хорошего мяса.

— Сколько это стоило? — спросил Саша вечером, кивнув на мясо.

Она назвала.

Он помолчал.

— Я премию от директора получила, — сказала она, думая, что утешает.

— Очень рад за тебя, — холодно сказал Саша.

И этот холод они оба это почувстовали.

* * *

Перестройка вошла в их комнату через холодильник. По телевизору говорили о переменах, ускорении и гласности, а в магазинах по привычным ценникам нечего было купить. На рынке все было, но втрое дороже. Елена стояла в очередях после работы, пытаясь отоварить «паек» университетского работника: несколько килограммов гречки, рыбные консервы, сахар и муку, а Саша задерживался на кафедре допоздна. В их маленьком холодильнике из еды и было, что банка варенья, яйца, молоко для Ивана и половина пачки масла.

Когда Саша получил командировочные, он предложил отложить немного на летний отпуск к морю, всем вместе, когда вернется из экспедиции.

— На что откладывать, Саш? — вырвалось у Елены. — Деньги есть, а купить нечего. На рынке всё втрое дороже.

Он обиделся. Она тут же смягчилась, обняла его, сказала, что устала, что не то имела в виду, снова погасив в себе тот всплеск недовольства и Сашей, и его безденежной работой, что медленно росло в ее душе.

* * *

На Новый год к ним в гости пришли старые друзья. Они уже перебрались в свою кооперативную квартиру в тех же Черёмушках, ту самую, первый взнос за которую сделали родители Гали. Галя достала к столу копчёной колбасы — сервелата, была модно одета и явно напряжена. Нарезая сервелат слишком тонкими аккуратными ломтиками, она отвечала невпопад и всё чаще посматривала на Игоря. Расслабившись после второго бокала шампанского, она вдруг сказала, глядя на Игоря:

— У тебя была такая специальность, такие возможности, а ты отказался от места, которое тебе мой отец предложил...... Я думала, ты человеком в Москве станешь…

— Галь… — начал Игорь.

— Что «Галь»? Я тебе двери открыла. Провинциальной лимите такие двери сами собой не открываются.

За столом стало тихо. Галя осеклась, торопливо поднялась и ушла на кухню резать торт, и оттуда донеслось, как слишком громко звякнул о тарелку нож.

Елена посмотрела на Игоря и вдруг узнала выражение его лица. Так она сама молчала перед строгой матерью, перед Диной Петровной, перед всеми, кто был вправе. Игорь перевёл разговор, пошутил, разлил ещё по бокалам, и беседа потекла дальше, как будто не было этой короткой реплики.

Позже, когда гости собрались уходить, они решили их проводить немного, до автобусной остановки. Саша с Галей уже вышли из тесной прихожей, освобождая им место, чтобы одеться. Игорь, застегивая вдруг заевшую молнию на потрепанных ботинках, вдруг сказал, не глядя на Елену:

— Галя в одном права. Я не умею крутиться.

— А обязательно? — спросила Елена, внимательно взглянув на него.

— Похоже, теперь стало обязательно.

Он поднял на нее глаза, поймав ее вопросительный взгляд. И первым отвёл глаза.

* * *

Наступила весна, а с ней и новые перемены. Саша пришёл днём непривычно рано и сел за стол, уронив голову на скрещенные руки. Он был раздавлен: при реорганизации кафедры его ставку ассистента сокращали. Экспедиционное финансирование, которое им очень помогало, урезали ещё раньше, в этом году выходов в море больше не предвиделось. А место в семейном общежитии держалось на его работе в университете, значит, скоро придётся освобождать и эту комнату.

Почувствовав холодок под рёбрами, Елена собралась с силами и сказала ободряюще:

— Ничего. Найдём тебе что-нибудь.

— Что?

— Не знаю. Нужно поискать. Все что-нибудь находят.

Он искал по знакомым. Вакансий, где платили бы за то, чему он учился пять лет, не было. Предлагали временное, случайное, почти без денег. Он не хотел становиться человеком на подхвате.

— Я океанолог, Лен. Я пять лет на это учился.

— А я филологом хотела быть, — вдруг сказала Елена.

Он удивлённо посмотрел на неё:

— Что?

— Да ничего, — отмахнулась она.

И снова проглотила главное.

* * *

Вечером они сидели над тетрадкой, куда Елена записывала расходы. Ивану недавно исполнилось три года, нужен был садик, а к зиме — шубка, он часто простужался, болел, и Елена привыкла закутывать его потеплее, выходя на пронизывающий ее до костей зимний ветер. В общежитии оставаться было уже нельзя. Саша опять рассказывал про какую-то открывшуюся на кафедре временную возможность — интересную, но почти без оплаты. На жизнь пока, хоть и с трудом, хватало: её премия почти компенсировала то, чего недоставало в Сашином заработке. Но дело было не только в деньгах. Елена всё чаще ловила себя на том, что перестала верить, что Саша когда-нибудь захочет изменить их жизнь.

И Елена сорвалась:

— Саша, Баренцевым морем ребёнка не накормишь.

Стало тихо.

Она услышала эту фразу как бы со стороны, и внутри у неё тут же, чужим эхом, отозвалось то, материнское: «Из стихов суп не сваришь». Она и узнала свой голос, и не узнала его. В ней только что будто заговорила ее мать.

Саша медленно поднял на неё глаза.

— Это твоя мать тебе сказала?

— Нет, — ответила Елена.

И, помолчав, добавила:

— Это я так думаю, Саша.

* * *

Съёмную комнату они нашли в Капотне, на другом конце Москвы, дешевле было только за городом. Собирали свою жизнь медленно. Красный блокнот Елена положила между бельём. Саша снял со стены карту Баренцева моря, и на обоях остался светлый прямоугольник, ровный, как окно в другую, прежнюю комнату, прежнюю жизнь. Он свернул её в трубку и убрал в тот самый коричневый картонный тубус, который когда-то скатился к ногам Елены по лестнице общежития. Иван перекладывал из чемодана в чемодан свою машинку, помогал, как мог.

Лифт медленно вёз их вниз с десятого этажа, мимо девятого, восьмого, седьмого, и это было похоже на спуск из их московской молодости, с той высоты, которая никогда им не принадлежала.

Из окна комнаты в Капотне, которую благосклонно уступил им за символическую плату один из бывших Сашиных товарищей по экспедициям, был виден нефтеперерабатывающий завод. В этой комнате они прожили до зимы. По ночам над заводом стоял ровный оранжевый факел, и Ваня, показывая на него пальцем, говорил: «Солнышко на палочке». Елена смотрела на этот огонь, на полбатона и картофель в холодильнике, на мужа, который читал сыну про морские течения при свете настольной лампы, и не знала ещё, что в один из зимних дней в эту комнату войдёт её бабушка по отцу Лидия Ивановна, оглядит холодильник, потом ребёнка и скажет одно слово.

— Выбирай.

Глава 7. Выбирай

Бабушка вошла без стука.

Дверь в их комнату открылась среди дня. На пороге стояла Лидия Ивановна: статная, с умеренным дорогим макияжем на выбеленном лице, в дорогой норковой шубе, какой в Капотне никто никогда не видел, с небольшим чемоданом в руке, будто ходила с ним всегда. Она обвела комнату медленным брезгливым взглядом: диван, к которому почти вплотную была придвинута кроватка Ивана, колготки на батарее, окно с факелом за стеклом, — и надолго замолчала. Держать паузу она умела, как актриса.

За стеной звякнуло стекло, кто-то пьяно захохотал; в дверь качнувшись заглянул хозяйский приятель, извинился, ушёл. Иван, бросив недостроенную башню из кубиков, съёжился под этим взглядом.

Лидия Ивановна перевела глаза на него.

— Ребёнок твой здесь живёт? — спросила она коротко, как ударила.

Елена не успела ответить.

— Собирай вещи, — сказала бабушка спокойно, и от этого спокойствия делалось страшнее, чем от крика.

— Куда?

— Домой, со мной поживете.

— А… — начала Елена.

Договорить «…как же Саша» ей бабушка не дала.

— Этого не возьму, — сказала Лидия Ивановна так легко, будто уже делала это однажды и знала все движения наизусть. — У меня есть всё. А у него — ничего. Не было и не будет.

Это был приговор.

— Тогда… — начала Елена.

— Тогда выбирай.

Елена обвела глазами комнату, будто искала, за что удержаться. Холодильник, где стояли полбатона и початая пачка масла. Тубус под диваном, где спала свёрнутая карта Баренцева моря, та, с которой всё когда-то началось. За окном ровно горел факел — Ванино «солнышко на палочке». Сын сидел на полу и, ничего не понимая, строил башню из кубиков.

Эти вещи, окружавшие ее в нехитрой нищей жизни, нищей, но своей, и держали, и отталкивали её.

— Он же вернётся вечером, нужно же ему объяснить— попробовала она отказаться от немедленного выбора — Даже записки не оставить?

— Оставь. На столе, чтобы сразу увидел. — И, помолчав: — Долгие проводы — лишние слёзы. Собирайся, Лена.

* * *

Елена села на кровать. За стеной снова налили, звякнули рюмки. На стене тикали чужие часы, отсчитывая минуты. Иван поставил последний кубик, башня задрожала, качнулась, но устояла.

Чем она наполняла чемодан, потом не могла вспомнить. Брала всё, что попадалось под руку, и слёзы застилали глаза. На дно легли детские ботинки, заяц с оторванным ухом, свидетельство о рождении сына, две фотографии новорождённого. Своего — почти ничего. Красный блокнот она сунула между бельём, не глядя. Свадебная карточка — она, грустная, в платье, взятом напрокат, рядом Саша — стояла на полке. Елена взяла её, повертела в руках и поставила обратно.

На листе бумаге, вырванном из красного блокнота, написала: «Мы у бабушки Лидии Ивановны. Вечером позвони.» И написала ее домашний номер, продиктованный Лидией Ивановной, цифра за цифрой. Эти цифры падали на лист бумаги медленно и округло, как слезы, которые катились по ее щекам. Одна слеза попала в цифру «семь», неловко написанную ее дрожащей рукой, и цифра поплыла, превращаясь в единицу.

— Мы гулять? — спросил Иван.

— Да, — сказала она, вытерев ладонью мокрые следы на щеках, и почти не соврала.

Один чемодан. Елена вышла вслед за бабушкой, уже уводившей Ваню и так не заметившей ее слез. За окном горел факел, которому не было дела до того, что они уходят.

* * *

Сначала был лифт, старый, с зеркалом и деревянными панелями. Он поднимался медленно, и в зеркале ехали трое: женщина в старом пальто с чемоданом, женщина в богатой шубе и мальчик трёх лет.

В квартире их встретили высокие потолки с лепниной и паркет, на который страшно было наступить в уличной обуви. В гостиной висел портрет: пожилой мужчина в очках с золотой оправой, умное лицо; на корешках книг за стеклом стояла его фамилия, очень известная в Союзе писателей. Лидия Ивановна была его вдовой; так её и звали — вдова, и в этом слове было больше веса, чем в имени. Здесь было чисто, тепло и сытно, пахло хорошим кофе.

Сначала Елене показалось — это спасение.

Но Ивану квартира понравилась меньше.

Пока взрослые разбирали чемодан, он вытащил со дна свою машинку: облезлую, с болтающимся задним колесом, и пустил её по длинному коридору. На гладком, натёртом до блеска паркете она разогналась так, как никогда не разгонялась на кривом полу в Капотне, стукнулась колесом о плинтус и перевернулась кверху дном.

— Ещё! — засмеялся Иван и побежал за ней, шлёпая по паркету босыми пятками.

Из кабинета вышла Лидия Ивановна. Она не повысила голоса, но в нём прозвучал холод.

— Ваня. Машинками по паркету не ездят.

Иван поднял машинку, прижал к животу.

— Почему?

— Поцарапаешь. Паркет старый, его ещё при дедушке клали.

— Но она маленькая-я-я, — протянул просительно мальчик.

— Маленькая тоже царапает. — И Лидия Ивановна показала рукой с крупным аметистовым перстнем в сторону гостиной. — Иди туда, играй на ковре.

Иван перенёс машинку на толстый шерстяной ковёр с красными и синими цветами, вьющимися по краю, сел на корточки, толкнул. Она немного проехала и увязла колёсами в густом ворсе. Он толкнул сильнее — тот же результат. Ваня посидел над ней, подумал и потащил её обратно в коридор.

— Ваня, — произнесла Лидия Ивановна всё так же ровно.

— Там не едет, бабушка.

— Я сказала — на ковре.

Иван прижал машинку к груди обеими руками и посмотрел на бабушку исподлобья.

Елена узнала это бабушкино спокойствие, помнила из своего детства. Оно не спорило, а ожидало, что сказанное исполнят. Спорить с ним было всё равно что спорить со стеной, обтянутой шёлком.

— Вань, иди сюда, — позвала она.

Он подошёл неохотно, волоча машинку за собой. Елена взяла её, повертела. Заднее колесо еле держалось.

— Смотри, оно сейчас совсем отвалится.

Иван мгновенно встревожился, потянулся отобрать:

— Не отвалится!

— Отвалится. — Она сама не знала, зачем это сказала. — Папа бы подкрутил.

Лицо у Ивана прояснилось.

— Папа починит.

Лидия Ивановна, уже уходившая в гостиную, остановилась в дверях и обронила в пространство, как решённое:

— Купим новую, на батарейке.

Иван посмотрел на неё так, будто она предложила выбросить не его любимую игрушку, а что-то живое.

— Не надо новую. Мне эта нужна.

— Новая будет лучше, — настаивала бабушка и протянула руку к машинке.

— Мне эта нужна. — Мальчик спрятал машинку за спину и повторил громче, защищая её разом от обеих женщин: — Папа починит.

Лидия Ивановна поджала губы, тонко, едва заметно.

— Хорошо. Никто твою машинку не трогает.

И ушла, унося с собой запах дорогого крема и чего-то ещё — властного, устоявшегося, как воздух в комнате, куда давно не пускали чужих.

Иван постоял, потом дёрнул маму за рукав:

— Мам. А папа когда придёт?

Елена присела перед ним на корточки. До этой минуты всё катилось слишком быстро: бабушкино «выбирай», чемодан, зеркальный лифт, чужая большая квартира. Сын, наверное, до сих пор считал, что папа просто задержался и придёт позже.

— Папа не придёт, — сказала она.

— Почему?

— Он пока поживёт в нашей комнате, той с факелом.

Иван вспомнил вечный огонь над заводской трубой, который они с отцом называли «солнышком на палочке», и подбежал к окну.

— Это далеко, отсюда не видно, — сказал он и задумался. — Тогда мы обратно пойдём, к папе, машинку чинить.

— Не сегодня, — сказала Елена.

— Завтра?

Она не ответила сразу. Иван уже смотрел не на неё, а на болтающееся колесо, крутил его пальцем туда-сюда.

— А ты не умеешь починить, — вдруг спросил он.

— Не умею.

И это оказалось больнее всего, сказанного за весь тот длинный день.

Вечером он не захотел ложиться в постеленную ему отдельную кровать.

— Я буду с мамой спать, — упрямо повторил он.

— Большие мальчики спят одни, — строго сказала Лидия Ивановна. — Тебе три года. Ты уже мужчина.

— Я не мужчина.

— В нашей семье мужчинами становятся рано. — Она сказала это с непонятной ему гордостью, разглаживая ладонью складки покрывала на его кровати.

Иван мотнул головой и вцепился в Еленину юбку.

— Папа мне всегда про море рассказывает!

На секунду перед Еленой встала Капотня: Саша сидит на краешке детской кровати, тубус со свёрнутой картой Баренцева моря заткнут под диван, за окном горит «солнышко на палочке». А Иван всё спрашивает и спрашивает полусонно: про корабли, про то, почему вода не выливается из моря за край.

Там, в Капотне, было тесно, холодно и нечем набить холодильник. Но там был отец.

— Сегодня я тебя уложу, — сказала она.

— А завтра папа?

— Посмотрим.

Она произнесла это слово, чтобы его успокоить.

В прихожей висело зеркало в тёмной раме. Проходя мимо, она мельком увидела своё отражение. Что-то в линии рта вдруг показалось ей бабушкиным, и она, отвернувшись, поспешила на кухню.

Вечером позвонил Саша. Звонок раздался резко и как будто-то перерезал какой-то нерв у нее внутри, ампутировал то чувство к нему, которое днем выходило слезами.

— Мы ушли, будем жить у Лидии Ивановны — сказала она. — Тебя она не примет.

Он помолчал

— Давай встретимся, поговорим.

— Встретимся в субботу, в двенадцать, у Парка культуры, — сказала она и положила трубку раньше, чем смогла услышать его ответ. Тяжелый комок, поднимаясь откуда-то из груди, опять подкатывал к горлу, сжимая его в тиски, не давая выйти рыданиям, которые рвались из нее на свободу. И которые она с детства научилась удерживать.

* * *

На следующий день у Елены началась новая жизнь.

— Паркет так не моют.

— Чашки не туда поставила.

— Ребёнка не так одела.

— В этом доме громко телевизор не включают.

Никто не кричал. Замечания звучали каждый день, ровно, без раздражения, и оттого их было не оспорить. Кабинет покойного держали как при нём: пишущая машинка на дубовом столе с зелёным сукном, кресло, на которое никто не садился. Принимая в свой дом Елену, о ее матери бабушка не вспомнила. Ее Лидия Ивановна вообще упоминала редко, а, вспоминая, всегда называла или «она», или «твоя мать», и ни разу по имени.

Вечером Лидия Ивановна принесла показать Елене тяжелый семейный альбом. Листая его, остановилась на фотографии: она, молодая, с мальчиком на руках, а рядом — пусто, никого. Помолчала, разглаживая пальцем уголок снимка.

— Сына я поднимала одна. Мужчину в семье беречь надо, — сказала она, как бы между делом. — Вот, разведёшься — вернёшь девичью. И Ване дадим нашу.

«Нашу» — не громкую фамилию писателя, чужую и красивую, как титул, который надевают на выход. Свою, девичью — Вершинину. После разрыва с первым мужем, из докторской семьи, так и не принявшей её, Лидия Ивановна вернула себе девичью фамилию и дала её сыну.

— У Вани сейчас отцовская, Вершков, — продолжала бабушка так, будто речь шла о временном неудобстве, которое рано или поздно исправят. — Мальчик должен носить фамилию, за которой что-то стоит. Вершковых полстраны, а наша — одна.

Елена молчала. Она уже увидела и поняла правила этого дома. Мужчин, продолжателей рода, здесь берегли. Для них сохраняли кабинет, тишину, фамилию, право заниматься своим делом. А женщины должны были следить, чтобы ничто этому не мешало. Эти правила никто не обсуждал. Им следовали, как закону природы.

* * *

Саша, выпускник МГУ, теперь проверял билеты в московских трамваях: на прежнюю работу его уже начала о не брали, свободных ставок на кафедрах не было, предлагали временные полставки. Целыми днями он кружил в чужих вагонах, мёрз на остановках и возвращался в пустую комнату в Капотне затемно, пахнущий железом и холодом. Карта течений Баренцева моря, вычерченная им когда-то для диплома, так и осталась в его чемодане под старым диваном на съемной квартире: на карте был один мир, в жизни — другой.

С Сашей она встретилась в субботу, в Парке культуры. Лежал снег, на голых аллеях стояли пустые лавочки, на фоне серого неба торчали скелеты старых, еще советских аттракционов, молчаливые свидетели разрушенного уклада жизни миллионов. Он пришёл раньше, сидел, ёжась, с пакетом в руках. В пакете была машинка для Вани, купленная на те деньги, что оставались до получки.

Они помолчали. Она отвела глаза.

— Я не могла иначе, — сказала она первой.

— Знаю.

Она стала объяснять, даже слишком подробно, будто убеждала не его, а себя: бабушка уже устроила Ваню в садик, её возьмут на работу по ее звонку, они живут в нормальной квартире, там у них с Ваней есть всё, а у…

Она осеклась. Следующее слово было бабушкино. Выговорить его про отца своего сына она не смогла.

Он не спорил. Спросил тихо:

— А как же мы?

Она долго молчала.

— Она сказала… — пауза, — …что тебя в её доме не будет.

Он кивнул. Помолчал. Потом улыбнулся — очень устало:

— Значит… я не справился.

Эта фраза ударила сильнее крика.

— Нет. Нет. Ты старался, — заплакала она, размазывая слёзы.

— Иногда этого мало, — ответил он почти шёпотом. — У неё есть всё, а у меня — только я. Выходит, немного.

Перед тем как проститься, Елена достала из сумки старую Ванину машинку с болтающимся задним колесом.

— И ещё просьба. — Она протянула её Саше. — Ваня сказал, что ты починишь.

Саша взял игрушку, повертел в озябших пальцах, качнул колесо.

— Колесо?

— Угу.

— Починю, — сказал он просто, будто иначе и быть не могло.

И только потом достал из пакета новую, блестящую, и протянул:

— А это ему от меня. Передашь?

Елена взяла новую машинку и положила в сумку, взамен старой.

Он проводил её до автобусной остановки. Шли как чужие, не касаясь плечами, будто прикосновение ещё могло что-то изменить. Подошёл автобус. Она поднялась, придвинулась к заднему стеклу. Автобус тронулся, а Саша остался стоять без шапки под снегом и делался всё меньше, меньше, пока снежная стена его не скрыла совсем.

Через несколько дней он позвонил — сухо сказал, что уезжает в Нижний, к родителям: они теперь брали своего сына обратно. Машинку обещал прислать по почте.

* * *

Ивана бабушка устроила в хороший садик одним звонком. Елену взяли экономистом на небольшое предприятие тоже по её слову. То, на что в их прежней жизни ушли бы месяцы, здесь решалось за один день. В этом была сила дома и его правда.

С первой зарплаты Елена купила сыну новые тёплые ботинки, мальчик рос быстро. Себе — ничего. Даже мысли такой не возникло.

По четвергам к ним приходила наводить порядок Валентина Павловна.

В первый раз Елена подумала, что она — дальняя родственница. Полная женщина лет пятидесяти пяти с усталыми добрыми глазами сняла в прихожей пуховый платок с поношенного пальто, переобулась в принесённые с собой вязаные тапочки и, не спрашивая, прошла на кухню, спокойно и уверенно, как по своему дому.

— Лидия Ивановна, я молока взяла, магазинного, Молочник сегодня не приехал.

— Хорошо.

Она открыла шкаф и, не глядя, поставила банку с чаем, который только что заварила Елена, на верхнюю полку — туда, где ей было место. Место, которого Елена ещё не успела запомнить. Потом она заметила Елену.

— А это, стало быть, внучка Ваша, Лидия Ивановна?

— Внучка. Вот взяла к себе. С ребёнком теперь тут живут, — сказала Лидия Ивановна, и в этом «теперь тут живут» они прозвучали как какой-то предмет, недавно внесённый в квартиру и пока не нашедший себе полки.

— Валя, — представилась женщина и улыбнулась просто, по-доброму.

Работала она быстро и почти бесшумно: сменила бабушке постель, пропылесосила ковёр, натерла полы, обмахнула пыль с книжных корешков, на которых стояла фамилия покойного писателя. Паркет мыла не шваброй и мокрой тряпкой, как накануне Елена, а терла маленькой, почти сухой, встав на колени и пятясь задом наперёд, оставляя за собой тёмную полосу, которая на глазах высыхала.

— Я помогу, — сказала Елена, остановившись в дверях.

— Да что Вы. — Валя не подняла головы. — Я этот паркет двадцать лет мою. Он воды не любит, старый.

Проходя мимо, Лидия Ивановна уронила, ни к кому не обращаясь:

— Посмотри, как надо, Лена. Пригодится.

В следующий четверг Валя уже не меняла белье в кроватке Ивана.

— Я сама, — сказала Елена. — Это же наше, детское.

— Правильно, — одобрила Лидия Ивановна. — За ребёнком мать должна сама смотреть. Чужие руки ребёнку ни к чему.

И Елена даже обрадовалась: это и вправду казалось естественным.

А дальше пошло само собой.

— Лена, ты во сколько сегодня домой? Зайди-ка по дороге в гастроном, за пайком. Вале тяжело все таскать. Деньги возьми в тумбочке.

— Лена, чашки из китайского сервиза давно от пыли не протирали. Не звать же Валю из-за трёх чашек.

— Лена, на лепнине пыль. Валя без стремянки не достаёт, а ты молодая, не упадешь.

Всё говорилось ровно, вполголоса, без нажима, и оттого не оставляло щели, куда можно было бы вставить «нет».

Однажды в четверг, день уборки, у Вали поднялось давление, и она не пришла. Лидия Ивановна, не отрываясь от журнала, сказала:

— Постель мне сегодня поменяешь. Белье возьми в шкафу.

— Сейчас?

— Когда тебе удобно. — Сказано это было так вежливо, что отказать стало невозможно.

Елена уложила Ивана, сняла с тяжёлой бабушкиной кровати покрывало, поменяла бельё, взбила подушки. Было почти одиннадцать.

— Спасибо, — сказала Лидия Ивановна. — Видишь, и Валю из-за ерунды не дёргали.

Однажды Валя пришла, когда бабушки не было дома. Огляделась, провела пальцем по книжным полкам, полировке секретера, где стоял перламутровый сервиз.

— Чисто-то как. Твоя работа?

— Да, — сказала Елена и почему-то обрадовалась похвале, как в детстве радовалась редкому материнскому «молодец».

Валя помолчала, комкая в руках платок.

— Лен, а мне теперь каждый четверг не приходить?

— Почему?

— Лидия Ивановна намекнула: мол, раз в две недели хватит. Ты ж теперь всё сама. — Она заторопилась: — Ты не думай, я не в обиде. Мне и ездить далеко. Только знать бы, искать ещё дом или нет.

Внутри у Елены что-то коротко сжалось.

— Конечно, ищите, — сказала она быстрее, чем успела подумать, будто отталкивая от себя тревогу.

Вечером Лидия Ивановна подтвердила, как о решённом:

— Валя нашла другую семью. Пусть приходит два раза в месяц. Нам хватит.

— Нам?

— А зачем чаще? Ты молодая, здоровая. В доме всё равно кто-то должен убирать. — Она отложила журнал. — В нашей семье женщины всегда умели содержать дом, Лена. Учись, это воспитание, которое твоя мать дать тебе не способна.

Проговорив это, бабушка вышла из кухни, а Елена посмотрела на свои руки. Утром эти руки держали Ивана за ладонь в автобусе, по дороге в садик, днем складывали столбцы цифр на работе, вечером меняли бабушке постель и мыли пол. На кухонном столе после ужина остались грязные тарелки, крошки от хлеба. Она смахнула их в ладонь, вытерла стол, и стала мыть посуду.

* * *

Вечером Елена укладывала Ивана. Он уже начал привыкать, что ночную сказку ему теперь читала мама.

— А папа скоро придёт? — пробормотал он в полусне, вдруг вспомнив отца.

В дверях, в дорогом китайском халате, стояла Лидия Ивановна и смотрела на них, внимательно и строго, как воспитатель в детском саду, следящий за порядком в детской группе. Постояла, и неслышными шагами ушла к себе.

Когда сын заснул, Елена подошла к окну, за которым был центр Москвы, тихий двор старого дома, без завода, без вечного факела над трубой...

За стеклом ровно и бесшумно ложился на богатый город снег.

— Не знаю, — тихо сказала она, отвечая то ли сыну, то ли самой себе.

Часть II. Цена спасения. Глава 8 Сшив дня

К концу операционного дня банк пустел, и лампа над её столом становилась единственным светлым пятном в длинной комнате, где сидела бухгалтерия. Уборщица уже гремела ведром в коридоре, кассиры сдали остаток, бухгалтер Оля, её подруга и, иногда, сменщица, уже ушла, помахав рукой на прощание, а Елена оставалась сшивать день.

Так это и называлось — сшить день. Всё, что банк за смену принял и выдал, все платёжные поручения, мемориальные ордера она складывала по порядку, пробивала тяжёлым дыроколом, который заедал через раз, и его приходилось бить ладонью. Потом нужно было прошить весь свод документов суровой ниткой, протянув её сквозь широкое ушко большой иглы. В финале работы концы нитки нужно было заклеить, придавить тяжёлой металлической печатью, и тогда разрозненные бумаги превращались в подшивку, в один прошитый, опечатанный день, который уже нельзя было ни разъять, ни переписать.

Елена любила этот предвечерний час. Операционистки в клиентском зале, в который она смотрела через стекло, уже собирались домой, складывали сумки, болтали между собой, где отоварить талоны на колбасу. Клиентов уже не предвиделось, за полчаса до закрытия небольшого ростовского банка зал затихал. Она знала: через полчаса уже все уйдут и когда останется только бумага, пыль и запах штемпельной краски, можно было работать медленно, по-своему.

К весне 1992-го она работала здесь уже чуть больше года. Попала сюда по рекомендации Гены, одноклассника: он закончил ростовский мехмат и неожиданно выбился в замы председателя небольшого регионального банка, курировал вычислительную систему. Столкнулись случайно в московском метро: она спешила на работу, он — на конференцию по банковским вычислительным системам, обменялись телефонами.

А через неделю в кабинете писателя, куда она лишний раз опасалась заходить, боясь недовольства бабушки, прозвучал звонок.

— Тебя, — недовольно крикнула бабушка. — Долго не занимай, я звонка жду.

Елена взяла трубку.

Это был Гена. Разговор был недолгим, он явно спешил, сказал главное: «Тебе с твоим экономическим у нас самое место, чего ты киснешь. И платить будем побольше, не пропадёшь». И она тогда решила сама: уеду с Ваней в Ростов, поживу пока у матери с братом, а не уживемся, сниму квартиру. Почему-то верилось, что сможет.

После ухода от Саши развод Елена оформила сама, через суд. На алименты не подавала: получить с него в те годы было почти нечего. В Ростове жили мать с братом; где-то там же был и отец — с новой женой, бывшей аспиранткой, но рассчитывать по-настоящему она могла только на мать. Зато если Ваня заболеет или её задержат на работе, будет кому подхватить. И возвращение под родной кров, на неудобный синий диван, знавший её ещё с детства, не ощущалось поражением. Остальное она решила устраивать сама.

В Ростов Елена вернулась в начале весны, с двумя дорожными сумкой и Ваней за руку.

Мать открыла дверь, оглядела обоих: внука мельком, дочь придирчиво, как оглядывают вещь, которую сдавали в ремонт и не уверены, что починили.

— Проходи. Чего встала-то на пороге.

В квартире пахло всё тем же вываренным до белизны бельём и супом. Восемь лет её здесь не было, а запах остался, будто ждал ее возвращения. Елена автоматически прошла через коридор прямо к своей комнате, той, где когда-то стоял синий диван у стены, и нажала на дверную ручку.

Дверь была та же, как и потертая ручка, которую она помнила своей ладонью. Она вошла.

Комната вроде и не изменилась. Вот диван, тот самый, на котором она лежала лицом к стене после школьного «суда». Она села, и, почувствовав легкий укол от выбившейся сквозь поролон пружины, поспешила встать.

И тогда увидела, что комната уже не её.

На спинке стула висела грязная майка, под стулом валялись носки. На подоконнике лежал разобранный магнитофон, который когда-то подарил ей отец. Крышка снята, внутренности наружу, рядом отвёртка, моток провода и винтики, аккуратно ссыпанные в крышку от майонезной банки. Кто-то здесь не ленился: пытался понять, как устроено, разложить по порядку. Там, где когда-то у Елены висел вырезанный из журнала Ален Делон, теперь косо держался плакат: девушка в блестящей короткой юбке, охватившая загорелыми ногами мотоцикл. На полке — журналы «Радио», кассеты, катушки, на секретаре, где она писала сочинения, — кружка с недопитым чаем с плавающими сверху чаинками.

Елена поставила сумки у дивана и провела ладонью, нащупывая место, где раньше, в выдвижном ящике под тетрадью, лежал красный блокнот.

Вошла мать.

— Ты чего здесь?

Елена не сразу поняла вопрос.

— В смысле?

— Я тебе у себя, на раскладном кресле постелила.

В комнате повисло молчание, потом мать сказала коротко, как отрубила:

— Кирилл теперь здесь живёт. — просто, как говорят о том, что не обсуждают, потому что это понятно само собой.

Елена посмотрела на диван.

— Я думала…— начала она, но мать перебила спокойно, без тени вины. — Ты же понимаешь, мужчине нужна своя комната.

«Ты же понимаешь». Елена и правда понимала, это она умела с детства. Мать даже проявила заботу:

— У меня кровать широкая, мы там с Ваней поместимся. Бельё нам чистое постелила. Ничего, разместимся, не чужие.

И хотя она не выгоняла дочь, Елена понимала: просто в материнском доме у нее больше не было своего места.

Вечером, идя умываться, она увидела свою сумку не там, где оставила. Мать, видно, «прибралась»: сумка стояла в коридоре, под вешалкой, между ботинками брата и материнскими сапогами, застёгнутая, готовая к тому, что её в любую минуту можно взять и вынести.

Елена остановилась. Постояла, потом присела и расстегнула заедавшую молнию. Покопавшись, достала из сумки ночную рубашку и зубную щётку. И снова застегнула сумку.

Она внесла в комнату матери только эти две вещи.

А сумка осталась в коридоре.

* * *

Первые месяцы на новой работе она боялась всего — боялась ошибиться в проводке, боялась спросить, боялась, что заметят, какая она на самом деле неумелая. Потом страх ушёл, а осталось то, чего она в себе не ждала: ей стало интересно. Не бумаги, а то, что за ними. Каждая проводка была маленькой историей про то, откуда и куда двинулись деньги, и Елена читала эти истории так же, как когда-то в красный блокнот переписывала чужие строчки: про себя, никому не показывая.

В тот вечер она дошла до середины пачки платежек и мемориальных ордеров, когда рука сама остановилась.

Проводку она знала наизусть. Такую она встречала не раз — обычный налоговый платёж, обычное назначение, она могла бы, наверное, оформить её с закрытыми глазами. Первый счёт стоял правильный. Сумма сходилась. Подпись главбуха и бухгалтера Зины, печать, всё, как всегда.

А второй счёт был чужой.

Не поддельный, не грубо неправильный — просто не тот, что должен стоять в этой операции. Так бывает, когда в знакомой фразе вдруг стоит незнакомое слово: смысл вроде на месте, но что-то скребёт.

Первой её мыслью было — я чего-то не знаю.

Это была её всегдашняя мысль. Когда мир не сходился с тем, что она понимала, Елена сомневалась не в мире, а в себе. Может, новая инструкция. Может, особый случай, о котором ей не сказали. Может, просто она, Елена, лезет не в своё дело.

Она отложила документ. Достала из ящика затрёпанную памятку по учёту: свою, с карандашными пометками на полях, и сверила по плану счетов корреспонденцию для таких операций. Потом подняла сшив прошлого квартала, нашла точно такой же платёж. Там стоял другой счёт. Правильный.

Значит, не особый случай. Значит, ошибка.

Она посидела ещё минуту, глядя на строку. Проще всего было положить документ обратно, дошить день, опечатать и уйти. Её никто не просил проверять чужие проводки. Её дело — аккуратно сшить документы и положить в архив. Кто оформлял, тот и отвечает.

Но она встала и пошла к Нине Сергеевне.

Главный бухгалтер банка, женщина средних лет с жёсткими глазами и «дулей» из волос на затылке, уже застёгивала сумку. Нарукавники со строгого серого костюма она уже сняла и запирала сейф с документами. По лицу её было видно, что задерживаться она не намерена ни на минуту.

— Нина Сергеевна… — Елена привычно начала с извинения. — Я, может быть, чего-то не понимаю…

— Тогда сначала разберитесь, потом приходите, — не поднимая на неё глаз, жёстко ответила та.

Елена кивнула и пошла было к двери. И почти дошла.

А потом вернулась.

— Я разобралась, — сказала она. — По этой операции здесь должен стоять другой счёт.

Она не стала объяснять словами. Просто положила на стол два документа — из сшива трёхмесячной давности, открытого на нужной странице, и сегодняшний, оба с подписью главного бухгалтера, — рядом, один к одному, и провела пальцем по строке. Так, как показывают ребёнку разницу между двумя почти одинаковыми картинками.

Нина Сергеевна глянула поверх, мельком, устало. Потом ещё раз. Потом надела очки, которые только что сняла, и придвинула документ ближе к зелёной настольной лампе.

— Это предыдущая операция? — спросила она.

— Да. Вот, в сшиве.

Главный бухгалтер молчала долго. Водила глазами от одной бумаги к другой, шевелила губами, будто пересчитывала. Потом сняла телефонную трубку, набрала номер и сказала кому-то коротко, чужим, деревянным голосом:

— Зина, ты сегодня перечисления в налоговую проводила? Подойди-ка. Нет, сейчас.

Пока ждали, она снова взялась за документы. Попросила Елену принести сшивы ещё за три предыдущих квартала, найти аналогичные проводки уже по другим налогам. Они нашли ещё две похожих, оформленные так же неправильно. Главный бухгалтер сердито пыхтела, глядя на них, и не глядя на Елену, процедила: «Ну ладно, спасибо, можешь быть свободна».

* * *

Наутро её вызвали наверх.

Всю дорогу по лестнице она готовила оправдания. Внутренний голос, знакомый с пятого класса, уже вынес приговор: задержала закрытие дня, полезла не в своё дело, выставила Зину дурой перед всем отделом, теперь будут ругать. Она заранее чувствовала себя виноватой — так, как чувствовала всегда, когда её замечали.

В кабинете зампреда было накурено. За столом сидел сам Пётр Аркадьевич, грузный и усталый, в немного помятом после тяжелого дня костюме, а сбоку, у окна, стоял ещё один человек — поджарый, с узким улыбчивым лицом, в хорошо сидевшем на нём строгом костюме-двойке. Она уже встречала его иногда на лестнице, неторопливо идущего к кредитному департаменту. Здесь он просто стоял, отвернувшись от окна к ней, и в его взгляде вдруг на секунду мелькнул интерес.

— Это вы вчера сшивали? — спросил зампред.

— Я, — сказала Елена и приготовилась к худшему.

— Ошибку нашла она, — сказала Нина Сергеевна, стоявшая тут же. — Суммы сходятся, подписи все на месте. Тут надо было именно счёт перепроверить. При обычной проверке проскочило бы, но аудиторы бы раскопали.

Пётр Аркадьевич хмыкнул. Полистал бумаги.

— А чего вы на счёт посмотрели-то? — спросил он не то с интересом, не то с подвохом. — Вам за что деньги платят — за аккуратность и скорость. Сшила да пошла.

И вот тут Елена услышала, как внутри неё поднимается привычное: наверное, просто повезло. Эта фраза всегда стояла у неё наготове, чтобы не быть слишком заметной, чтобы никого не задеть.

Она открыла рот, чтобы это сказать, но остановила себя на полуслове.

— Я … эту проводку уже несколько раз видела, — сказала она вместо этого. — Сумма может быть любая, а счёт в операциях такого типа всегда один и тот же. А тут стоял другой. И он меняет весь смысл платежа. Я проверила по памятке, потом подняла прошлые периоды. Там были другие, те, что правильно использовать по плану счетов.

В кабинете стало тихо. Зампред откинулся на спинку, побарабанил пальцами по дорогому дубовому столу.

А человек у окна впервые улыбнулся.

Елена, раньше увидев его на лестнице, тогда заинтересовалась новым руководителем и узнала от коллег, что это Андрей Андреевич, начальник кредитного департамента. Его пригласил в банк лично председатель правления, его знали все начальники и уважали как-то по-особому. При нём разговаривали тихо, слушали внимательно. Она никогда с ним не говорила, просто отмечала краем глаза хорошо сидящий костюм и неспешную манеру, с какой он шел к своему департаменту: расправив плечи и высоко подняв голову.

Сейчас он смотрел на неё с внимательным интересом. Как будто видел не саму Елену, а её мысль.

— А если бы такая проводка попалась вам не в сшиве, — спросил он негромко, — а в общей банковской расшифровке движения по счетам, среди тысячи других строк, — заметили бы?

Елена подумала. Она не торопилась ответить то, что от неё хотят услышать.

— Одну — наверное, нет, — сказала она честно. — Но, если бы такие операции повторялись, изменились бы обороты по сравнению с прошлыми периодами. Вот это я бы увидела. И тогда стала бы искать, почему.

Андрей Андреевич улыбнулся и, повернувшись к Нине Сергеевне, сказал так, будто Елены в кабинете не было:

— На сшиве она у вас долго не просидит. — И, помолчав, добавил, уже словно про себя: — Она видит связи, это не все умеют.

Он сказал это без восторга, ровно, как отмечают факт. Но для Елены эта фраза оказалась важнее любой благодарности, важнее премии, которую ей потом действительно выписали. Кто-то впервые вслух назвал то, чего она сама в себе стеснялась, и назвал не пороком, за который надо просить прощения, а достоинством.

* * *

Ошибку Зины исправили до сдачи годовой отчётности. Банк ничего не потерял. Елену похвалили, поручили ей проанализировать статистику платежей по корсчету банка, потом стали звать на совещания начальников отделов с руководством, дали доступ к документам посложнее.

Но было и другое, чего в благодарности не значилось.

Зина перестала с ней здороваться. Кто-то в коридоре сказал негромко, но так, чтобы она услышала: «Нашлась самая умная». Девочки-бухгалтеры, и даже Оля, стали держаться с ней холоднее.

И Елена, только что уберёгшая банк от неприятной ошибки, поймала себя на том, что вместо гордости чувствует вину. Будто снова, как в пятом классе, выделилась.

Ей хотелось одновременно двух несовместимых вещей: чтобы её увидели — и чтобы на неё перестали смотреть.

* * *

В конце того дня, вернувшись к своему столу, она нашла на нём отпечатанный на машинке список. Майский корпоратив - выезд на теплоходе по Дону. Против её фамилии уже стояла галочка. Согласие, которого она не давала.

— Кто меня записал? — спросила она соседку.

Та кивнула в сторону кредитного отдела:

— Андрей Андреевич. Сказал, после вчерашнего тебя пора «выкопать» из бумаг и людям показать.

Елена хотела было сказать, что ей не с кем оставить Ваню, что она не любит шумных компаний и вообще не умеет танцевать.

Но в дверях операционного отдела она увидела Андрея Андреевича, внимательно наблюдавшего за ней.

— Вы ведь поедете? — спросил он.

— Поеду, — ответила Елена.

Андрей Андреевич улыбнулся.

Глава 9. Роза в зубах

Теплоход назывался «Дон» — без затей, по названию реки, у которой она родилась. В мае он пах свежей краской и чужими духами. Всё правление банка стояло на верхней палубе, у капитанского мостика, глядя сверху на веселящихся сотрудников, и держа бокалы, в которых плескалось что-то, похожее на шампанское.

Одежду для корпоратива Елена попросила у матери. Мать сама себя обшивала, следя за модой. У нее нашлась и для дочери широкая красная юбка-солнце, которая на ходу вспыхивала и опадала, как будто дышала, и тонкая белая блузка с большим вырезом лодочкой, открывавшим тонкие, еще девичьи ключицы и линию плеч. Елена давно не одевалась так красиво — некуда было. Ваню она оставила на попечение матери, уходя, поцеловала в макушку и весь путь до пристани думала, что зря согласилась, что не умеет отдыхать на людях, и, наверное, простоит весь вечер у борта, глядя на воду и лениво проплывающий мимо левый берег, с его пляжами и ресторанами, где веселится денежная публика.

Туда, к борту, где никого не было, она подошла сразу, заняв место и глядя на отходивший от корабля берег. Начальство держалось группой, у них свои разговоры, кто-то из коллег взял с собой жену и детей. Семейные тоже общались своим кругом, а холостая банковская молодежь уже танцевала под музыку из хрипящих динамиков. Елена узнавала многие лица из коридоров, но не знала, о чём с ними говорить вне работы.

Андрей Андреевич приехал один. Она отметила это сразу. О его личной жизни в банке говорили разное, но спрашивать она ни у кого не решалась.

* * *

Танцы завязались сами собой, после того, как с фуршетных столов уже было все сметено, и на столиках только и остались, что смятые салфетки и брошенные в опустевшие блюда из-под канапе одноразовые стаканчики. Кто-то громкий, из хозяйственного отдела, пошёл по кругу верхней палубы, вытягивая женщин из-за столов, и наткнулся на Елену, неловко замершую у борта, стараясь занять как можно меньше места.

— Нет-нет, — сказала она, попятившись от него. — Я не танцую.

— На корабле все танцуют! Это закон!

И он её вытянул на середину палубы, под смех и хлопки.

Она хотела было привычно съёжиться, стать маленькой, пересидеть. Но под ободрительные возгласы коллег, а главное, от взгляда Андрея Андреевича, устремленного на нее из-за соседнего столика, что-то в ней качнулось. Вдруг заиграла знакомая мелодия, из оперы «Кармен», непонятно как попавшая в подборку для дискотеки. Слова отозвались в душе: «Меня не любишь, но люблю я. Так берегись любви моей…» На столе, сервированном для членов правления, в вазе стояли алые розы с длинными зелеными черенками, специально выведенного сорта без шипов. Елена, не думая, потянулась за одной из них, чтобы вколоть в волосы, как Кармен, но роза не удержалась в прическе, и она, не желая её возвращать, сжала стебель зубами.

И пошла.

Она танцевала так, как не танцевала никогда: спиной, плечом, поворотом головы, красной юбкой, которая раскрывалась колоколом и вилась вокруг ног. Тело, которому годами говорили «не выделяйся», вдруг вспомнило, что умеет подчиняться мелодии, кружась в вихре танца Кармен. Ей хлопали. Кто-то одобрительно присвистнул. А она в кои-то веки не гасила себя, не извинялась за то, что её видно. Она впервые за много лет позволяла на себя смотреть и не чувствовала за это вины.

Андрей Андреевич смотрел через всю палубу. Не так, как смотрят начальники на подчинённых. Смотрел так, будто понимал: этот её танец – для него.

* * *

Она сама не заметила, как они оказались вдвоём у кормы, где было тише, и река уходила из-под винта широкой белёсой полосой.

Он подошел к ней сам, поговорить, и говорил не о ней, о себе. О том, что в его работе он ни от кого не слышит живой мысли: подчинённые кивают, начальство взвалило на него всю ответственность за свои же решения, а вот чтобы кто-то понял его, увидел за цифрами все риски, которые он на себя берет, — таких нет. Что он давно одинок внутри, и рядом нет человека, с которым можно разделить то, чем он живёт.

— А вы не такая, — сказал он. — Я говорю про риски, про ликвидность, а вы не киваете. Вы понимаете меня, ведь так?

Елена слушала и хотела верить каждому его слову. Это было то, чего ей не говорил никто и никогда: что она не «слишком умная», не «выскочка», а — та самая, кого не хватало. И что её ум - редкость.

Она хотела верить. И почти поверила.

Только одно она заметила, но не дала себе на этом задержаться. Когда он говорил, что рядом никого нет, его пальцы на поручне сжимались и разжимались, а слово «одинок» он произнёс удивительно ровно. Но Елена, не осмеливаясь взглянуть ему в лицо, смотрела на реку, а не на его руки.

* * *

Ближе к вечеру теплоход причалил к пустому берегу недалеко от Старочеркасска, встал на зелёную стоянку, как это называлось. Это был запланированный выход на песчаный берег, чтобы размяться, искупаться, посидеть на пляже. Люди высыпали на песок, дети побежали к воде, кто-то расстелил на траве плед и стал выкладывать припасы для пикника. Мимо Елены, к самой кромке воды, пробежал мальчишка лет шести, и женский голос сердито крикнул ему вслед: «Один в воду не лезь!» Мальчик махнул рукой, не оборачиваясь, и побежал дальше.

Елена и Андрей Андреевич пошли вдоль берега, подальше от шума отдыхающих коллег, туда, где ивы наклонялись к самой воде. Им просто хотелось побыть вдвоём, вне чужих глаз. Он рассказывал, она привычно слушала, впитывая в себя его голос, интонацию, запоминая шорох шагов по песку, и время сделалось тёплым и медленным, как речная вода на мелководье.

Они ушли дальше, чем собирались, и за разговором перестали слышать голоса с пляжа. Она была поглощена этим мужчиной, его голосом, минутой — и ей было хорошо.

Когда они вернулись, на берегу стояла особенная тишина — та, в которой взрослые двигаются суетливо и не смотрят друг другу в глаза. Кого-то из детей не досчитались. Взрослые бегали вдоль воды, звали, вглядываясь в волны реки. Теплоход задержали. Милиция приехала уже в сумерках.

В тот вечер ребёнка не нашли.

О том, что его обнаружили на следующий день, утонувшего, ниже по течению, Елена узнала в понедельник, из разговоров в банке. Стояла у своего стола и слышала, как за спиной, вполголоса, называют имя, фамилию коллеги из отдела вкладов, рассказывают подробности, одновременно ужасаясь и радуясь, что это произошло не с их ребенком. Елена тогда вспомнила мальчика, пробежавшего мимо неё к воде, и их прогулку под ивами.

Никто в тот момент не заметил их отсутствие, трагедия затмила естественное любопытство коллег, а они никому не сказали о своей общей прогулке. Это стало первым, что было у них общего, — не близость, а молчание.

* * *

После теплохода Андрей стал чаще задерживаться у её стола. Иногда звонил вечером, когда Ваня уже спал. Несколько раз они встречались после работы, подолгу ходили по набережной и говорили о банке, о книгах, о том, как могли бы жить люди, если бы не боялись менять свою жизнь. Он не обещал прямо, но каждый разговор звучал для Елены как начало обещания.

Этот роман, начавшийся розой в зубах, продлился недолго и закончился после встречи в недорогой гостинице на окраине, с вытертым ковром, сероватым бельем на кровати и окном, выходящим на трансформаторную будку. Там случилась близость, которой Елена отдалась вся, потому что для неё это не могло быть просто так, для неё за телом всегда шло остальное: общее будущее, честность, право называть вещи своими именами.

После ласк, прячась под тонким одеялом, она осторожно, боясь спугнуть, заговорила о том, что будет дальше. Андрей Андреевич не ответил. Спустил ноги с кровати, надел рубашку, застегнул пуговицы на манжетах, глянул на дорогие часы. Он уже возвращался в свою привычную, без нее, жизнь, а она только что мысленно начала общую. Обмолвился только, что они с женой давно живут каждый своей жизнью, — будто этим всё и сказано, — и перевёл разговор на другое. О жене больше ни слова. Он, так легко говоривший про свою душевную пустоту на теплоходе, здесь, где нужно было отвечать за сказанное, вдруг неожиданно для Елены стал скуп и сух.

Елена не поняла тогда самого простого: то, что для неё было началом общей жизни, для него было лишь отдельной её частью, той, которую можно закрыть, застегнув манжету.

* * *

Она не отступила сразу, и в этом была вся она, привыкшая идти до конца.

У знакомой девочки из департамента персонала под пустячным предлогом Елена узнала его домашний адрес и написала письмо. В нём, без жалобы и мольбы, она сказала всё то, что не умела произнести вслух, написав тем самым почерком, каким когда-то переписывала стихи в красный блокнот. Впервые она не спрятала свои слова, а отправила их. Впервые её голос дошёл до того, кому был предназначен, — по адресу, где, чего она не предполагала, эти слова могли ранить другого человека.

Письмо прочла его жена.

И тогда Андрей Андреевич объяснился с Еленой окончательно. Коротко, глядя в стол, сказал, что у него семья, и менять он ничего не будет.

Она стояла и слушала, как когда-то в пятом классе слушала Дину Петровну, — прямая, с сухими глазами, и внутри снова поднималось то знакомое, стыдное: выделилась, показала свою слабость. Опять сказала вслух то, что надо было бы проглотить.

* * *

После этого разговора жизнь почернела.

Депрессия пришла не сразу. Сначала она держалась, ходила на работу, сшивала, набивала на калькуляторе столбики цифр по документам опердня. Прошла неделя, потом другая. К осени она уже почти не спала, и что-то оседало внутри с каждым днём; стало трудно вставать, не хотелось есть, и она с ужасом ловила себя на том, что смотрит на сына и думает, с кем он останется, если её не станет.

По выходным они с Ваней вместе ходили к Дону. Стоя на Ворошиловском мосту, она будто увидела себя и сына сверху, кадром в черно-белой киноленте, уходящими вниз к черным волнам реки. Увидела, отшатнулась от перил и поспешила увести сына домой.

Спасли её цифры. Цифры, в которых был порядок, не могли предать. Она ушла в анализ с головой, чтобы забыться и забыть. Взялась за то, что давно заметила: объёмом ликвидности корсчета нужно управлять статистически, тогда банк может с доходом разместить высвобожденные денежные ресурсы в кредиты. Написала служебную записку для председателя правления. Главбух постаралась её замолчать, не заметить, не хотела отдавать в другой департамент старательного работника. Но задержать её на сшиве не удалось. Служебную записку заметили: Елену перевели в другой департамент, а затем начали продвигать. Через три года она стала начальником отдела анализа банковских рисков.

Иногда, работая допоздна, она представляла, как однажды войдёт в его кабинет с расчётами и не почувствует ничего, кроме служебной необходимости согласовать цифры.

* * *

Его стихи она нашла на своём столе через несколько месяцев после того, как снова встала на ноги, переборов депрессию и снова заявив о себе как о специалисте.

Восемь строчек, без подписи. Но она узнала бы этот почерк даже спустя тридцать лет. Стихи были не о страсти. В них было восхищение её силой, цельностью — и что-то живое, чему он не искал имени. И то, что за этим чувством он не пойдёт. Почему — он не объяснял.

И здесь он не сказал ей этого в лицо. Только восемь строк на бумаге кривоватым почерком. Она вспомнила, что сама когда-то доверяла бумаге то, что боялась произнести. Оба прятали настоящее в написанные строчки.

Елена прочитала стихи дважды, потом аккуратно сложила лист вчетверо и убрала. Стихи легли не в красный блокнот, где хранилось дорогое, а в ящик стола, где лежали черновики её служебных записок, которые давно пора было выбросить, да всё было лень.

С того дня она перестала думать об уходе из банка из-за него. Человек, который однажды увидел её, но не выбрал, сделался просто именем в списке согласований. А алую розу в танце она больше никогда не возьмёт в рот.