Елизавета Пантелеева
Путь

Глава

1

Он шел, глянувши раз в трясину,

И ощущал гул за собой,

И подгоняем ветром сильным,

Все бередил остаток свой.

Ему отныне непосильна

Казалась в круче, высота,

И заревев, как зверь разбитый,

Он ноги волочил сперва.

Он был подбит лишь на секунду,

В которой меркнет вся вода,

Когда в пустынные прибои

Твой взгляд попал издалека.

И это вовсе не тревога,

Это разбитая душа,

Где на осколок каждый будет,

Какая-то вот жизнь своя.

Неугомонная дорога,

Хоть ничего не понимал;

Он просто не искал подмогу,

И он не знал, где облака.

Идут разбившиеся сутки,

И есть виновник торжества,

И есть, быть может даже шутка,

Что ты смотрел, но не туда.

Он ходит весь заиндевевший,

Как свая не на тех местах,

Он ходит год, и ходит третий,

И так весьма болит нога.

Он глянет на воду в потопы,

И ничего не разберет,

Он будет чувствовать охоту,

И знать, где горечь вся живет.

Шел на безумнейшие горы,

И подымались облака,

И вдруг казалось, что прошедши столько,

Он только тень свою бросал.

И вдруг однажды, в темный ливень,

Непредусмотренным нутром,

Он вдруг шагнул на середину,

Где достигают облаков.

2

Шаги выводят в новый случай,

В не выпадавший прежде день;

Теперь ему казалось, ночью

Его учили жить верней.

Ему бескрайние просторы

Вдруг раскрывались в каждый акт,

Он шел в обыкновенности дороги,

Зная лишь то, что есть маяк.

И нипочем казался омут,

Ведь на плече лежит рука,

Он знал теперь, что значит повод,

И как его держать в руках.

Он знал, что нету переулка,

Где б ничего не узнавал,

Он целый мир объял под утро,

Лишь потому, что пожелал.

Невыносимые притоки –

Все забывалось на глазах,

Как будто не было той жути,

Где остывают паруса.

Он прошагал огромной долей,

Что не измерится в часах;

На много дней хватило соли,

Что ощущалась прям в глазах.

Он забывал, что значит ливень,

Страшнейший случай у грозы,

И как впиваются мотивы

Скорейшей смерти на груди.

Чрез время вовсе сбросит случай,

Сверкнувшей с подворотни, мглы,

Когда на ухе зубы точат,

Не сделанные здесь ходы.

Это печальное известье,

Когда забыл всю жуть в глазах,

Когда ты ждал хоть точки, вестью,

На все синеющих губах.

3

Ему дорога дышит в сердце,

И лишь в огонь глядит душа,

Но он столкнулся с неизвестной песней,

И он не знал ее слова.

Выуживал тончайшей леской

Хотя бы маленький улов,

Но вытянул оборванным известьем

Лишь толщу смятых проводов.

И с невозможностью смириться,

И с невозможностью дышать,

Он накричал на спицы эти,

Которые могли бы жизнь ему давать.

Не вытерпев всей этой бледнолицей,

Неугомонной тишины

Когда ты слышишь, что бегут страницы,

А ты остался позади;

Он бросил в землю стог попыток,

Наставил тысячи крестов,

И вдруг в невиданной границе,

Как прежде, засыпались все завихрения песков.

Он узнавал пустынный корень,

Обрывками все собирал,

И чувствовал, как меркнут волны,

Где прежде ожила вода.

И все как сон затрепетало,

Как будто много лет прошло,

И он припал к асфальту раной,

Где звон граненый и пустой.

Припав к земле, вдали от неба

На сердце пропасть возросла,

Где расстоянье не измерить,

И участь слышать – тяжела.

И по его щекам иссохшим

Катилась горькая слеза,

И справа, слева обжигала,

Как правда жжет вдруг по глазам.

Но здесь не отвернешься сникнув,

Ты раз участником бывал,

Теперь за точкой, что искриться,

Иди, и даже по пятам.

4

И словно в прежний круг заходит

Уже шагавшая нога,

Но показалось, в новом шторме

Теперь была его душа.

Проснулся с болью неизвестной,

Уснул – и это не прошло,

Хоть сотню лет тащи за сердцем,

Но разрешай этот залом.

Пустынный свод каких-то правил,

Его нога в песок ушла.

Он думал, что собою правил,

Но в гроб тоска его вела.

Невиданная мощь нахлестом

Поводья ставит у руля;

Он держит день последней осью,

Но выбивает колея.

Он заметался вновь по миру,

Как странник во все времена,

И он не знал, где брезжит сила,

И где прозрачная вода.

Он впился в горизонт, как вилы

Впиваются во все края,

И он искал, где небо в синем

Врезалось в наши времена.

И сон ему уж недоступен,

Его порядком держит высь,

Ему на горле выжгли имя,

Чтоб не забыл, что говорить.

Он коченел и возвращался,