Сомерсет Моэм
Луиза

Глава

Я никогда не мог понять, зачем Луиза тратит на меня время. Она меня недолюбливала — и я знал, что за моей спиной, с присущей ей изысканной мягкостью, она редко упускала случая сказать обо мне что-нибудь неприятное. Прямых обвинений она избегала — у неё хватало такта, — но намёк, лёгкий вздох, едва заметное движение её прекрасных рук — и смысл становился ясен. Она была виртуозом ледяного комплимента. Да, мы знали друг друга почти двадцать пять лет, и довольно близко, но мне было невозможно поверить, что её движет сила старых привычек. Она считала меня грубым, жестоким, циничным и вульгарным типом. Я недоумевал: почему бы ей просто не порвать со мной? Но ничего подобного. Напротив, она не давала мне покоя: то и дело звала к себе на ланч или ужин, а раз или два в год приглашала провести выходные в своём загородном доме.

Наконец я, кажется, угадал её мотив. Её мучило смутное подозрение, что я ей не верю. И если именно это объясняло её неприязнь, то в то же время — и её настойчивость: её раздражало, что я один-единственный вижу в ней комическое создание, и она не могла смириться, пока я не признаю себя побеждённым и не отступлю. Возможно, она интуитивно чувствовала: я вижу лицо за маской. А раз я оставался единственным, кто не поддался, она была твёрдо намерена — рано или поздно — заставить и меня принять маску за настоящее лицо.

Я никогда не был уверен до конца, что Луиза — сплошная фальшь. Я гадал: обманывает ли она саму себя так же убедительно, как весь мир, или в глубине души сохранила искорку иронии. И если да — возможно, она тянулась ко мне, как два афериста тянутся друг к другу, почувствовав, что разделяют секрет, скрытый от всех остальных.

Я знал Луизу ещё до её замужества. Тогда она была хрупкой, болезненной девушкой с большими печальными глазами. Отец и мать обожали её с тревожной нежностью — после болезни, кажется, скарлатины, у неё осталось ослабленное сердце, и ей приходилось беречь себя как зеницу ока. Когда Том Мэйтленд сделал ей предложение, родители пришли в ужас: они были убеждены, что дочь слишком хрупка для тягот супружеской жизни. Но жили они небогато, а Том был богат. Он клялся, что сделает всё возможное ради Луизы, и в конце концов они передали её ему как святыню, вверяя её попечению.

Том Мэйтленд был высокий, крепкий, исключительно красивый мужчина, великолепный спортсмен. Он обожал Луизу. Зная, что с её слабым сердцем ей осталось жить недолго, он решил во что бы то ни стало сделать эти немногие годы счастливыми. Он бросил любимые игры — не потому, что она просила (нет, она радовалась его успехам!), — а потому что, как на грех, каждый раз, когда он собирался куда-то — сыграть в гольф или поехать на охоту, — у неё случался сердечный приступ.

Если между ними возникало разногласие, она тут же уступала: она была самой покорной женой из всех, что только можно вообразить. Но сердце подводило её, и она лежала в постели неделю, кроткая, безропотная. Конечно, он не мог быть настолько жестоким, чтобы противиться ей. Затем начиналась целая драма: кто же из них должен уступить? Только после долгих уговоров, с видом великодушного жертвенника, он позволял ей поступить по-своему.