Алекс Shell
Сад вместо башни

САД ВМЕСТО БАШНИ

Манифест живого против страха, роли и власти

Алекс Shell

Алекс Shell

Авторское духовно-философское и публицистическое эссе.

Эта книга не является политической программой, богословским трудом или инструкцией по созданию движения. Это авторская попытка отличить живое от башни: в вере, идеях, помощи, проектах, деньгах и человеческих отношениях.

1. Вавилон: первая башня

Вавилонская башня — это не только древняя история про высокое здание.

Это образ того, что происходит, когда люди начинают строить единство без живого человека.

Они говорят:

построим город;

построим башню до небес;

сделаем себе имя;

чтобы не рассеяться.

На поверхности — порядок.

Люди вместе.

Один язык.

Одна цель.

Один проект.

Одна стройка.

Один центр.

Но внутри этого уже слышен страх.

Страх рассеяться.

Страх быть маленькими.

Страх быть разными.

Страх потерять контроль.

Страх, что без великого общего проекта люди снова окажутся просто людьми.

И тогда они начинают строить башню.

Не сад.

Не множество живых мест.

Не дом, где человеку можно дышать.

А одну вертикаль.

Башня всегда хочет вверх.

Выше земли.

Выше слабости.

Выше зависимости от Бога.

Выше различий.

Выше человеческой меры.

Она говорит:

мы сделаем себе имя.

Это очень точная фраза.

Не “мы послужим жизни”.

Не “мы защитим слабого”.

Не “мы дадим место живому”.

А:

мы закрепим себя в величии.

Вот здесь начинается Вавилон.

Когда человек больше не хочет быть живым перед Богом и другим человеком.

Он хочет стать частью большого имени.

Империи делают это.

Партии делают это.

Рынки делают это.

Религиозные системы делают это.

Идеологии делают это.

Даже личные проекты могут начать делать это.

Сначала:

я хочу помочь.

Потом:

я хочу оставить след.

Потом:

я хочу, чтобы это стало большим.

Потом:

я хочу, чтобы это признали.

Потом:

я хочу, чтобы несогласные не мешали.

И вот уже человек незаметно кладёт живое в кирпичи своей башни.

Вавилон — это не только древний город.

Это состояние духа, где масштаб становится важнее лица.

Где единство важнее свободы.

Где порядок важнее дыхания.

Где имя важнее плода.

Где проект важнее человека.

Где “мы” становится способом стереть “ты”.

И Бог в этой истории не просто обижается на высоту здания.

Если читать глубже, Он останавливает тотальную систему.

Потому что единый язык может быть даром.

А может стать инструментом власти.

Один язык — хорошо, если люди понимают друг друга.

Но страшно, если через него всех заставляют думать одинаково.

Одна цель — хорошо, если она служит жизни.

Но страшно, если ради неё человек становится кирпичом.

Один центр — удобно.

Но страшно, если всё живое должно подчиниться этому центру.

Смешение языков тогда можно увидеть не только как наказание,

а как разрушение монолита.

Бог возвращает множественность.

Разные языки.

Разные места.

Разные пути.

Разные лица.

Не чтобы люди ненавидели друг друга.

А чтобы ни одна башня не смогла окончательно собрать всех в управляемую массу.

Вавилон хотел одного великого имени.

Сад не требует одного имени.

Сад растёт через множество малых верностей.

Один человек не добил другого.

Одна семья не сломала ребёнка.

Один учитель не унизил ученика.

Один верующий не использовал Бога как дубинку.

Один автор не сделал из текста трон.

Один сильный не сделал слабого материалом.

Это не выглядит как башня.

Это не видно издалека.

Но именно так живое остаётся живым.

Вавилон говорит:

соберём всех;

построим вверх;

сделаем себе имя;

не дадим людям рассеяться.

Сад говорит:

пусть будет много мест, где человек не исчезает;

пусть будет много языков, но один плод;

пусть не все будут под одной крышей, но рядом с живым станет легче дышать.

И поэтому любой манифест должен бояться Вавилона внутри себя.

Любая книга.

Любой проект.

Любая идея.

Любая вера.

Любая революция.

Любая система помощи.

Как только она говорит:

все должны прийти сюда;

только здесь правильный язык;

только мы поняли;

только через нас спасение;

ради общего имени можно потерпеть человека,

— башня уже начала расти.

Даже если она называется садом.

Поэтому сад должен помнить Вавилон.

Не строить один центр для всех.

Не делать из автора жреца.

Не делать из языка закон.

Не делать из живого материала для будущего.

Пусть будет книга.

Пусть будет текст.

Пусть будет голос.

Пусть будут люди.

Пусть будут малые круги.

Пусть будет труд.

Но если всё это начнёт требовать поклонения — надо остановиться.

Потому что Вавилон начинается не с кирпича.

Он начинается с момента, когда человек говорит:

сделаем себе имя,

и забывает спросить:

стало ли живому рядом легче дышать?

2. Кодекс сада

Если этот язык идти в мир, у него должны быть простые правила.

1. Человек больше любой формулы о нём.

Если объяснение стало важнее лица — объяснение сгнило.

2. Роль — не приговор.

Роль показывает защиту, а не сущность человека.

3. Гипотеза — не диагноз.

“Похоже” честнее, чем “я знаю, кто ты”.

4. Правда не должна становиться ножом.

Правда нужна не для наслаждения ударом, а для возвращения к ясности.

5. Милость не отменяет границы.

Любовь не обязана терпеть насилие.

6. Причина не отменяет ответственности.

Понять, откуда зло пришло, не значит разрешить ему продолжаться.

7. Бог не должен быть дубинкой.

Если после слов о Боге человеку стало страшнее жить и труднее вернуться к любви — что-то пошло не туда.

8. Психология не должна становиться печатью.

“Нарцисс”, “токсичный”, “жертва”, “травма” — это не камни для бросания в человека.

9. Деньги не должны продавать спасение.

Книгу, труд, разговор можно оплачивать. Но нельзя продавать человеку право быть живым.

10. Критика не враг.

Иногда другой видит нож в твоей правде раньше, чем ты сам заметил его в руке.

11. Выход должен быть возможен.

Если человек не может уйти без стыда, страха и наказания — это уже не сад.

12. Плод важнее образа.

Не “как красиво звучит”.

А стало ли рядом хоть одному живому существу меньше страшно дышать.

3. Почему Маркс стал башней, и как сад не должен повторить его путь

Маркс увидел настоящую рану.

Человек в капитализме может стать функцией.

Рабочей силой.

Расходом.

Временем, которое покупают.

Телом, которое используют.

Жизнью, которую считают затратой.

Он увидел, что бедность не всегда личная вина.

Что богатство часто стоит на невидимом труде других.

Что свобода без еды, жилья, времени и безопасности легко становится красивым словом для тех, у кого уже есть опора.

Это было сильное зрение.

Но дальше началась опасность.

Маркс построил большую систему:

класс против класса;

капитал против труда;

эксплуатация как главный механизм;

революция как выход;

диктатура пролетариата как переход;

бесклассовое общество как будущее.

В этой системе была правда.

Но в ней были и ядовитые места.

Первое: человек стал классом.

Не живой человек со страхом, совестью, любовью, злостью, семьёй, лицом, ошибкой, болью.

А носитель класса.

Буржуй.

Пролетарий.

Кулак.

Враг народа.

Эксплуататор.

Исторически неправильный элемент.

Когда человек становится элементом схемы, его легче убрать ради схемы.

Второе: будущее стало важнее настоящего.

Можно было сказать:

сейчас больно, но потом будет справедливость;

сейчас насилие, но потом свобода;

сейчас диктатура, но потом государство отомрёт.

Но будущее, которое требует сегодняшней жестокости, уже отравлено.

Третье: власть назвали временной.

Но власть почти никогда не исчезает сама.

Она говорит:

“ещё рано”;

“враги мешают”;

“надо усилить контроль”;

“народ не готов”;

“сначала победим, потом смягчим”.

И временный аппарат становится постоянной башней.

Четвёртое: теория стала почти священным законом истории.

Если ты уверен, что история на твоей стороне,

ты перестаёшь слышать тех, кто стоит у тебя под ногами.

Ты уже не сомневаешься.

Ты исполняешь необходимость.

Так язык освобождения может стать языком подавления.

Маркс не создал все будущие преступления руками.

Но его система дала большой словарь, который власть могла использовать:

“классовый враг”;

“интересы народа”;

“историческая необходимость”;

“диктатура ради освобождения”;

“светлое будущее”.

Идея не убивает сама.

Но идея может дать убийце святой язык.

Поэтому сад не должен быть новой марксистской системой с другими словами.

Сад не говорит:

“мы нашли главный закон истории.”

Сад говорит:

“мы нашли механизм, который надо постоянно проверять плодом.”

Механизм башни такой:

боль → страх → роль → власть → система → новая боль.

Механизм сада другой:

боль названа → страх не становится законом → роль распознана → власть ограничена → живое защищено → плод проверен.

Вот разница.

Башня ищет центр.

Сад создаёт много малых мест жизни.

Башня говорит:

“одна партия, одна теория, одна линия, один вождь, одна правильная форма.”

Сад говорит:

“много маленьких кругов, много честных практик, много мест, где живому стало легче дышать.”

Башня требует подчинения.

Сад требует участия.

Башня говорит:

“мы знаем за тебя.”

Сад спрашивает:

“что происходит с живым человеком здесь?”

Башня не любит выход.

Сад обязан оставлять дверь.

Если человек не может уйти — это уже не сад.

Башня боится критики.

Сад нуждается в критике, потому что без неё быстро становится теплицей для новой гордыни.

Башня делает язык священным.

Сад оставляет язык рабочим.

Фраза “человек больше роли” не должна стать догмой.

Она должна быть инструментом проверки.

Если инструмент перестал служить жизни — его надо поправить.

Башня копит власть.

Сад распределяет ответственность.

Никто не имеет права говорить от имени всех живых.