Кирилл Пушкарёв
Купе

Глава

КУПЕ

Глава 1. Экспонат

Сознание возвращалось не вспышкой, а тяжёлой, вязкой отрыжкой темноты. Первой пришла вибрация. Она жила в костях таза, в основании черепа, в зубных пломбах — низкий, утробный гул стального тела, пожирающего пространство. Скиталец лежал на спине. Полка под ним была узкой, и пружины старого матраса впивались в лопатки с геометрической точностью пыточного инструмента.

Он открыл глаза.

Потолок был цвета застарелой печени, покрыт сетью мелких трещин, похожих на высохшие русла рек. Свет падал из единственного источника над головой — лампы под пыльным абажуром из толстого стекла. Этот свет не освещал, а облизывал предметы, делая их маслянистыми и больными. В его луче танцевали мириады пылинок — вечность, измельчённая в труху.

Скиталец сел. Тело отозвалось протестующим скрипом суставов. Воздух пах мастикой для пола, мокрой шерстью и сладковатой гнилью перезрелых фруктов. Где-то внизу, под полом, тяжело вздыхал металл на поворотах.

Поезд.

Мысль ударила хлыстом. Он дёрнул головой к окну.

Стекло было покрыто толстой коркой льда изнутри. Не просто инеем, а именно льдом, мутно-зелёным, как бутылочное дно. Попытка разглядеть пейзаж провалилась: там, снаружи, билась лишь слепая белёсая мгла, подсвеченная редкими, размытыми пятнами чужих огней. Станции-жизни проносились мимо, смазанные скоростью или равнодушием.

Он рванулся к двери. Латунная ручка, холодная до ожога, повернулась мягко, почти услужливо. Щёлкнула собачка замка. Но дверь не двинулась ни на миллиметр. Она была припечатана к косяку невидимым прессом весом в несколько тонн.

Паника поднялась со дна желудка горьким пузырём газа. Он бросился к противоположному окну. Тот же лёд. Та же глухота. Он ударил кулаком по стеклу — звук получился ватным, тупым, словно он бил по плоти утопленника.

— Эй! — крикнул он. Голос завяз в густом воздухе купе, не отразившись даже от стен. — Есть кто-нибудь? Проводник!

Тишина. Только ритмичный «тук-тук», который, казалось, отсчитывал удары его собственного сердца, ускоряя их с каждым мгновением.

Он снова упал на свою полку, хватая ртом спертый воздух. Взгляд метнулся по периметру ловушки. Четыре стены бордового бархата, лоснящегося на сгибах. Две полки — верхняя пустовала, нависая над ним, как крышка гроба. Откидной столик между ними. На нём ничего не было. Эта абсолютная стерильность пугала больше, чем кровь.

Сколько времени? Он полез во внутренний карман пальто. Пусто. Ни часов, ни телефона. Лишь гладкая подкладка. Он похлопал себя по бокам. Брюки, рубашка... Одежда казалась чужой, слишком тесной в плечах, хотя он точно помнил, что утром надевал свой лучший костюм.

Рубашка. Он посмотрел на манжету. Крахмальный хлопок пожелтел по краю, а запонка отсутствовала. Вторую он тоже не нашёл. Когда он успел переодеться в этот мятый пережиток прошлого?

Внезапно запах гнили усилился. К нему примешался новый оттенок — тяжёлый аромат дорогой кожи и гвоздичного одеколона. Запах похоронного бюро.

Он сидел напротив.