Дневник. 505

Пролог

10 ноября 2003 года

Он прижимал ее к стене. Ладони скользнули под край футболки, сжали поясницу. Она запрокинула голову, прогнулась, подаваясь бедрами вперед, и вцепилась пальцами в его плечи. Он целовал ее жадно, сбивая дыхание, отрывался только на секунду — провести языком по шее, а она в ответ запустила руку под его рубашку, впилась ногтями в спину. В пепельнице тлела сигарета, дым стоял плотной завесой, сквозь которую их силуэты казались чужими.

Я стояла и смотрела. Дышать было нечем, слезы застилали глаза, но я боялась моргнуть, чтобы не увидеть это снова. Моя лучшая подруга и он. Тот, кто еще вчера шептал мне «я тебя люблю».

Картинка врезалась в память, и я просто вышла. Дверь за мной захлопнулась. Они остались там — мой парень и моя лучшая подруга. Кричать не хотелось. Объяснять — тоже. Я видела достаточно.

Это случилось неделю назад. Сейчас я сижу в своей комнате, за окном — ноябрь, сырая, промозглая осень. Мелкий дождь стучит по стеклу, стекает вниз мутными разводами. Двор затянут серой дымкой, голые мокрые ветки тополей царапают низкое небо.

Мне девятнадцать. Меня зовут Олеся. В оконном стекле вижу свое отражение: отсыревшие волосы прилипли к лицу, карие глаза стали тускло-серыми, губы потрескались от соли, которую оставляют слезы.

Боль гудит в груди, пульсирует с каждым вдохом. В жизни и без того не все гладко. Техникум позади, а работать страшно — с одной мысли о собеседованиях колени подкашиваются. Дома воняет перегаром, сигаретами и жареной картошкой, которая покрылась мутной пленкой и стоит на плите уже третий день. Мать просыпается с криком: «Иди уже работай, сколько можно сидеть на моей шее!» Ее голос въедается в уши, оставляет после себя противный звон. Отец молчит, но каждым куском хлеба, который я беру, он попрекает меня взглядом. Он уже пару раз поднимал на меня руку. Злость, которую он копит на мать, выплескивает на меня. Я была его громоотводом. Громоотводом, который не спасает от удара.

Глава 1

17 ноября 2003 года.

В очередной раз, сорвавшись на крик с родителями, я вышла из комнаты и ушла из дома. Дверь хлопнула за спиной, отрезая перегар и мать.

День выдался не по-ноябрьски теплым. Солнце слепило, но не грело — ледяной свет падал на голую, влажную землю. Облака неслись над головой, их тени скользили по тротуару, как живые пятна. В парке было тихо, только ветер гулял между голых стволов. Я стояла и почти верила, что все может быть иначе.

Остановилась, зажмурилась, вдохнула. Запах влажных прелых листьев был таким же, как тогда, в школьном саду. Мы бегали на переменах, собирали их в букеты, и все было просто. Мама не пила. Отец не поднимал руки.

Я искала знакомую, у которой ночевала. Мне сказали, что она на вечеринке в общаге, и я пошла туда.

В комнате стоял плотный запах: табак, дешевый парфюм, перегар, пот и что-то сладковато-приторное, похожее на подгоревший сахар. Из старого магнитофона хрипело «Тату», бас отдавался в груди — заставлял вибрировать зубы. Под потолком горели красные и синие лампочки, лица в полумраке расплывались. Я искала хоть одно знакомое лицо, но вокруг были чужие.

В углу я заметила девушку с сигаретой — высокую, мускулистую, с ярким макияжем, но не вульгарным. Она посмотрела в ответ, улыбнулась и помахала рукой. Так я познакомилась с Таней.

Ей было двадцать — на год старше меня, но выглядела она старше. Короткое каре, крашеный блонд с темными отросшими корнями — небрежно, по-уличному. Лицо простое: широкие скулы, большие светлые глаза — серые или голубые, в полумраке не разобрать, — и тонкие губы с аккуратной обводкой. Грубоватая, простая, но в ней чувствовалось что-то настоящее. И она была красивой. По-своему.

Мы пили много. Дешевое вино из горла, потом водка с соком. Сок уже начал выдыхаться, отдавал пластиком. Я вывалила все, что накипело, — про мать, про отца, про парня и про подругу. Таня слушала, гладила по плечу, говорила что-то утешительное. Ее низкий, хрипловатый голос оседал внутри, успокаивал, как будто я закуталась во что-то грубое, но теплое.

— Поехали со мной в Мегаполис, — сказала она, прикуривая новую сигарету. — Там я квартиру снимаю. Переночуешь, отоспишься, а там посмотрим.

Я согласилась. Мне было все равно где ночевать.

Ночь 17–18 ноября 2003 года.

Мы вышли на улицу. Ночной воздух обжигал горло, ветер гнал сухие листья, они шуршали под ногами колко и сухо. За нами подъехал парень — черный джип, новый, блестящий, с тонированными стеклами. В салоне пахло дорогой кожей и мужским парфюмом, терпким, с нотками табака и дерева. Так пахнет там, где люди не считают деньги. Он сидел за рулем: руки ухоженные, куртка дорогая, на запястье поблескивал золотой браслет. Улыбнулся нам, но как-то по-хозяйски, будто мы были частью интерьера, а не людьми.

Поехали. В клубе стоял дым, мелькали лица, пол лип от пролитого алкоголя. Прожекторы били с потолка — то кроваво-красным, то ядовито-зеленым. Сканеры выхватывали из темноты силуэты, заставляя их застыть на мгновение, чтобы потом снова раствориться в дыму. Музыка отдавалась в ступнях, заставляла желудок вибрировать. Играли «Руки Вверх» — «18 мне уже», потом «Каста» читала «Вокруг шум».

Парень снова купил выпивку. Платил не глядя, вытягивал купюры из бумажника как фантики. Я смотрела, как они обнимались: Таня обвила его шею руками, он держал ее за талию, целовал легко, будто привык. Она смеялась, запрокинув голову, а он смотрел на нее с улыбкой. Я сглотнула, от зависти. Мне хотелось, чтобы кто-то так же смотрел на меня. Просто смотрел и был рядом.

После клуба меня высадили у Таниного дома. Я стояла на тротуаре, глядя на уходящие хвостовые огни джипа. Внутри зияла пустота. Дом — облупленная пятиэтажка с желтым тусклым светом в подъезде. Лестница воняла кошками и сыростью. Я поднималась по бетонным ступеням, хватаясь за перила, с которых слоями слезала старая краска.

Легла на продавленный диван. В нос ударил запах чужого белья, дешевого стирального порошка и остывших сигарет. В ушах все еще гудели колонки, перед глазами проплывали чужие пьяные лица. Я смотрела в темноту и пыталась вспомнить, как выглядит моя собственная кровать. Новое место не впускало.

18 ноября 2003 года. Утро.

Таня вернулась через пару часов. За окном уже серело, в комнате стоял полумрак — сквозь занавески пробивались редкие, мутные полосы света.

Мы еще долго болтали и пили.

— А кто он вообще? Этот парень на джипе? — спросила я.

— Богатый, красивый, — ответила она. — Он хорошо платит, и мне с ним хорошо.

Голос ее звучал ровно, будто она перечисляла продукты в магазине, но глаза смотрели сквозь меня — пустые, чужие.

— В смысле платит? — выдохнула я, и по спине прокатился холодок.

Она тихо, беззлобно усмехнулась, но в этом смехе слышалась трещина.

— Платит за секс.

Я приподнялась на локте, переспрашивая:

— Чего?

— Ты, правда, хочешь знать?

Я открыла рот, но слова застряли в горле.

— Олеся... — она усмехнулась, глаза ее стали жесткими, почти злыми. — Я работаю проституткой.