# ИГРА. Пьеса

Дмитрий Шорскин

НЕЗАКОННОЕ ПОТРЕБЛЕНИЕ НАРКОТИЧЕСКИХ СРЕДСТВ, ПСИХОТРОПНЫХ ВЕЩЕСТВ, ИХ АНАЛОГОВ ПРИЧИНЯЕТ ВРЕД ЗДОРОВЬЮ, ИХ НЕЗАКОННЫЙ ОБОРОТ ЗАПРЕЩЕН И ВЛЕЧЕТ УСТАНОВЛЕННУЮ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВОМ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.

Во время обычной дружеской попойки трое сорокалетних мужчин затевают игру в честность, но невинная провокация превращается в опасный психологический эксперимент: один из них, давно живущий в смеси обиды, тщеславия и скрытого безумия, принимает жестокий розыгрыш за откровение и начинает стремительно превращаться в пророка собственной гибели.

© Дмитрий Юрьевич Шорскин, 2026


ISBN 978-5-0070-5891-9

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

## ИГРА

### ПЬЕСА С ЭЛЕМЕНТАМИ ИСПОВЕДИ, ОСНОВАННАЯ НА РЕАЛЬНЫХ СОБЫТИЯХ

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:

ВАДИМ

РОМАН

ВАСИЛИЙ

1-Й ЗАМ

2-Й ЗАМ

ПРЕДСТАВИТЕЛЬ ГАЗПРОМА

ВРАЧ

САНИТАР САША

СОТРУДНИКИ КОМПАНИИ, ЖЕНЩИНА ИЗ ПОДЪЕЗДА


Автор предупреждает, что курить, пить алкоголь, есть жирную пищу, ругаться матом, думать и проводить психологические опыты крайне вредно для здоровья. Согласно его последним расчётам, совокупное воздействие этих факторов может привести к непредсказуемым последствиям: от внезапного желания заняться спортом до осознания смысла жизни. В целях безопасности держитесь подальше от любых решений, требующих умственных усилий.

### СЦЕНА ПЕРВАЯ. КУХНЯ ВАДИМА

РОМАН:

Чуваки, а чего тут так воняет, будто что-то горит?


ВАСИЛИЙ:

Да склад свечей, прикинь, на Складском в Невском! Уже везде пишут — двое пострадавших, жесть.


РОМАН:

Офигеть!


ВАДИМ:

Аха-ха, ну надо же, как символично! Кто тут хотел трэша и угара? Получайте — он уже в эфире! Я поймал вдохновение! И пострадавших тоже может быть двое! Что наша жизнь? Игра!


ВАСИЛИЙ:

Если там опять смотреть на твою мазню и делать вид, что понимаешь, — я пас.


РОМАН:

Нет, мазня была хороша. Особенно цена. Шестьсот тысяч — это уже не картина, это диагноз.


ВАДИМ:

Завидуй молча. Я, между прочим, человек свободный. Ипотеку закрыл, машину купил, искусство в дом привёл. Живу, как русский помещик последнего разлива.


ВАСИЛИЙ:

Помещик он… Ты на кухне табуретку шатающуюся третий год чинишь.


ВАДИМ:

В этом и есть стиль. Контраст. Кубофутуризм в быту.


РОМАН:

Нет, правда, чего ты задумал?


ВАДИМ:

Игру.


ВАСИЛИЙ:

О-о-о… Началось.


РОМАН:

Какую?


ВАДИМ:

Очень простую. Настолько простую, что вам обоим станет не по себе.


ВАСИЛИЙ:

Мне уже не по себе. Я жене сказал, что я у приличных людей.


ВАДИМ:

Ты соврал. Но сейчас это даже к месту.


Он встаёт, подходит к буфету, достаёт три чистых стакана и ставит их в ряд.


РОМАН:

Мне уже не нравится сценография.


ВАСИЛИЙ:

Если это на раздевание, то я сразу предупреждаю — победителей не будет.


ВАДИМ:

Нет. Это на честность.


Пауза.


ВАСИЛИЙ:

Фу. Ещё хуже.


РОМАН:

С этого места поподробнее.


ВАДИМ:

Каждый из нас сейчас ответит на один вопрос. По-настоящему. Без позы, без шуточек, без вот этого вашего мужского: «Да ладно, всё нормально».


ВАСИЛИЙ:

То есть я зря пил для смелости? Надо было для глупости.


ВАДИМ:

Не перебивай. Если человек врёт — он пьёт штрафную.


РОМАН:

А судьи кто?


ВАДИМ:

Мы.


ВАСИЛИЙ:

Прекрасно. Трибунал алкоголиков.


ВАДИМ:

Именно. Народный. Самый справедливый.


РОМАН:

А вопросы кто задаёт?


ВАДИМ:

По кругу. Один задаёт, другой отвечает. Третий следит и добивает, если видит, что человек юлит.


ВАСИЛИЙ:

То есть мы просто делаем то, что и так делаем последние пятнадцать лет, только ты назвал это игрой?


ВАДИМ:

Нет. Раньше мы болтали. Сегодня будем говорить.


РОМАН:

Опасная разница.


ВАСИЛИЙ:

А если я не хочу?


ВАДИМ:

Значит, боишься.


ВАСИЛИЙ:

О, манипуляция пошла. Коуч во мне это осуждает.


ВАДИМ:

А мужик?


ВАСИЛИЙ:

А мужик хочет ещё закуски.


Вадим спокойно убирает тарелку с мясом со стола и ставит на подоконник.


ВАСИЛИЙ:

Э! Это уже тоталитаризм.


ВАДИМ:

Закуска вернётся, когда начнётся игра.


РОМАН:

Господи, как быстро свобода слова закончилась голодом.


ВАСИЛИЙ:

Ладно. Давай. Только без этой психоаналитической ереси.


ВАДИМ:

Первый вопрос — Роману.


РОМАН:

Почему мне?


ВАДИМ:

Потому что ты больше всех говоришь о смысле жизни. Значит, тебе и начинать.


РОМАН:

Давай.


ВАДИМ:

Ты правда несчастен или тебе просто нравится выглядеть человеком, которого не понял мир?


Пауза.


ВАСИЛИЙ:

Опа.


РОМАН:

С места в печень, да?


ВАДИМ:

Отвечай.


РОМАН:

Это два разных вопроса.


ВАДИМ:

Нет. Это один. Очень удобный.


РОМАН:

Хорошо.


Пауза.


РОМАН:

Да. Я несчастен.


ВАСИЛИЙ:

Прямо вот так сразу?


РОМАН:

Ты хотел честно.


ВАДИМ:

До конца.


РОМАН:

До конца… Я несчастен, потому что понимаю, что жизнь проходит мимо меня. И да, иногда мне нравится делать из этого стиль. Потому что если не сделать из поражения стиль, оно останется просто поражением.


Тишина.


ВАСИЛИЙ:

Нормально зашло.


ВАДИМ:

Верю.


Он пододвигает к Роману стакан, но не наливает.


РОМАН:

Это что, помилование?


ВАДИМ:

Это аванс. Теперь ты.


РОМАН:

Кому?


ВАДИМ:

Василию.


РОМАН:

С удовольствием.


Поворачивается к Василию.


РОМАН:

Ты своих детей правда любишь или просто хочешь, чтобы хотя бы через них твоя жизнь выглядела удачной?


ВАСИЛИЙ:

Да вы охренели оба.


ВАДИМ:

Штрафная за уход от ответа.


ВАСИЛИЙ:

Я ещё даже не ушёл.


РОМАН:

Но уже в дверях.


ВАСИЛИЙ:

Хорошо.


Пауза. Он берёт рюмку, вертит в пальцах, но не пьёт.


ВАСИЛИЙ:

Я люблю своих детей.


РОМАН:

Это лозунг. Дальше.


ВАСИЛИЙ:

Дальше… Я очень боюсь, что они проживут такую же скомканную жизнь, как я. Вот. Довольны?


ВАДИМ:

Ещё нет.


ВАСИЛИЙ:

Поэтому я и пру, как трактор. Деньги, школа, английский, кружки, квартира. Чтобы у них была фора.


РОМАН:

А если им это не надо?


ВАСИЛИЙ:

В смысле не надо? Детям всегда надо то, чего у них потом не будет.


РОМАН:

То есть ты не им даёшь шанс. Ты себе даёшь вторую попытку.


ВАСИЛИЙ:

Да! Да, чёрт возьми! И что? Что в этом преступного? Если я сам уже не взлетел, мне что — сидеть и философствовать, как ты?


РОМАН:

Вот. Теперь честно.


ВАСИЛИЙ:

Да пошёл ты.


ВАДИМ:

Не считается оскорблением. Это у вас форма нежности.


Он наливает Василию, тот бысто пьёт. Наливает еще сам и также быстро выпивает.


ВАДИМ:

Тебе не штрафная. Тебе — за смелость.


ВАСИЛИЙ:

Я уже жалею, что согласился. И с закуской обманули.


Вадим двигает тарелку с мясом к Василию.


ВАДИМ:

А теперь мне.


РОМАН:

О нет. Тебе я задам.


ВАДИМ:

Давай.


РОМАН:

Ты зачем всё время играешь самого умного? Чтобы никто не заметил, как тебе одиноко?


Пауза.


ВАСИЛИЙ:

Ха.


ВАДИМ:

Слабо. Но пойдёт.


РОМАН:

Отвечай.


ВАДИМ:

Я не играю самого умного.


ВАСИЛИЙ:

Штрафная.


РОМАН:

Мгновенно.


ВАДИМ:

Ладно. Иногда играю. Потому что если перестану — придётся признать, что я просто сорокалетний мужик на хорошей кухне, с картиной в кредитном прошлом, без жены, без детей и с привычкой звать друзей тогда, когда особенно не хочется оставаться одному.


Тишина.


РОМАН:

Это уже не кухня. Это операционная.


ВАСИЛИЙ:

С анестезией в бутылке.


ВАДИМ:

Ну что, господа. Нравится игра?


РОМАН:

Нет.


ВАСИЛИЙ:

Вообще нет.


ВАДИМ:

Отлично. Значит, началась.


Пауза.


РОМАН:

И что дальше?


ВАДИМ:

Дальше ставки повыше.


ВАСИЛИЙ:

Да куда уж выше.


ВАДИМ:

Сейчас каждый из нас скажет то, что никогда не сказал бы другому трезвым. И желательно — в лицо.


ВАСИЛИЙ:

Мы и так не трезвые.


ВАДИМ:

Вот поэтому и есть шанс.


РОМАН:

А если после этого мы перестанем быть друзьями?


ВАДИМ:

Значит, не были.


Долгая пауза.


ВАСИЛИЙ:

Ну ты, конечно, мразь.


ВАДИМ:

Спасибо. Это вместо тоста?


ВАСИЛИЙ:

Нет. Это разогрев.


Он встаёт.


ВАСИЛИЙ:

Я первый. Чтобы не передумать.


РОМАН:

Давай.


ВАСИЛИЙ:

Только потом без соплей.


ВАДИМ:

Как получится.


ВАСИЛИЙ:

Ром. Ты меня бесишь не потому, что умный. А потому что ты всё понимаешь — и ничего не делаешь. Ты как человек, который стоит у горящего дома и очень красиво объясняет, почему вода в этом мире устроена неправильно.


Пауза.


РОМАН:

Сильно.


ВАСИЛИЙ:

Это ещё не сильно. Сильно то, что я иногда думаю: ты специально ничего не меняешь, чтобы потом было кого винить. Страну, время, систему, царя, всех. Только не себя.


Тишина.


ВАДИМ:

О-о. Вот это уже театр.


РОМАН:

Заткнись.


Пауза.


ВАСИЛИЙ:

Что, попал?


РОМАН:

Нет. Просто ты, как всегда, говоришь с видом человека, который всех раскусил. А сам себя — ни разу.


ВАСИЛИЙ:

О, начинается.


РОМАН:

Нет, это не начинается. Это давно идёт. Просто сегодня у нас, видимо, вечер честности.


Поворачивается к Василию.


РОМАН:

Ты ведь не потому бесишься, что я ничего не делаю. А потому что я вслух говорю то, о чём ты себе запрещаешь думать.


ВАСИЛИЙ:

Например?


РОМАН:

Например, что ты не ради детей живёшь. Не только ради них. И даже не в первую очередь.


ВАСИЛИЙ:

Да ну?


РОМАН:

Ну да. Ты живёшь ради того, чтобы не чувствовать, что всё могло быть иначе.


Пауза.


ВАСИЛИЙ:

Ты сейчас договоришься.


РОМАН:

Да я уже договорился. Ты построил себе очень удобную крепость из слов: ответственность, семья, долг, будущее детей. А внутри сидишь ты — человек, который однажды испугался жить для себя и теперь объявил это добродетелью.


ВАСИЛИЙ:

Ах ты…


ВАДИМ:

Не рыпайся. Пока хорошо идёте.


ВАСИЛИЙ:

Я не рыпаюсь. Я запоминаю.


РОМАН:

Запоминай. И ещё запомни: когда человек всё время говорит, что он жертвует собой, чаще всего это значит, что ему нечего предъявить, кроме самой жертвы.


Тишина.


ВАСИЛИЙ:

Ладно.


Он выпрямляется, неожиданно собирается.


ВАСИЛИЙ:

Ладно. Тогда и ты слушай. Ты всё время рассказываешь про подвиг, про свободу, про Пушкина, про мушкетёров, про Марс, про новую конституцию… А знаешь, почему тебе так нужны великие темы?


РОМАН:

Ну?


ВАСИЛИЙ:

Потому что на их фоне не так видно, что ты банально не справился со своей собственной жизнью.


Пауза.


ВАДИМ:

О-о. Уже мясо пошло.


РОМАН:

Продолжай.


ВАСИЛИЙ:

Ты мечтаешь не потому, что у тебя душа большая. А потому что в быту ты проиграл. И теперь тебе надо, чтобы поражение выглядело как трагедия умного человека, а не как обычная мужская несобранность.


РОМАН:

Сильно.


ВАСИЛИЙ:

Это ещё мягко. Ты говоришь, мы стали частью системы. А я думаю: да никакая система не виновата в том, что ты всё откладываешь на потом. Что тебе всё время кто-то мешает — начальство, власть, рынок, климат, эпоха, тупые люди… Все мешают. Кроме тебя. Ты у нас всегда чистенький. Над схваткой.


РОМАН:

Я не над схваткой.


ВАСИЛИЙ:

Да? А где? Внутри? Так что ж ты там сделал? Кого победил? Что построил? Кому помог? Что довёл до конца, кроме очередного разговора на кухне?


Пауза.


РОМАН:

Ты не понимаешь.


ВАСИЛИЙ:

Так объясни. Только без поэзии. По-человечески.


РОМАН:

Хорошо. По-человечески мне страшно. Страшно, что всё уже решено без нас. Что всё распределено: кому пахать, кому воровать, кому молчать, кому орать из телевизора. Страшно, что любая живая мысль здесь либо продаётся, либо высмеивается, либо спивается вот на такой кухне.


ВАСИЛИЙ:

И поэтому ты что? Сидишь и страдаешь красиво?


РОМАН:

И поэтому я хотя бы вижу это!


ВАСИЛИЙ:

Мало видеть.


РОМАН:

А мало кормить детей и покупать путёвки, если ты при этом сам давно умер внутри!


ВАСИЛИЙ:

Да кто тебе сказал, что я умер?!


РОМАН:

Ты сам. Всем своим видом, всем этим своим «надо», «должен», «ради детей», «ипотека», «школа», «вуз», «крыша над головой»… Ты как будто методичку читаешь, Вася. Не жизнь живёшь — отчёт сдаёшь.


ВАСИЛИЙ:

Зато мой отчёт кому-то нужен.


РОМАН:

А ты сам себе нужен?


Тишина.


ВАДИМ:

Так. Стоп.


Оба поворачиваются к нему.


ВАДИМ:

Вот теперь — хорошо. Вот теперь я понимаю, зачем вас позвал.


РОМАН:

Ты позвал нас, чтобы смотреть, как мы друг друга режем?


ВАДИМ:

Конечно. А что может быть честнее? Терапия у нас не прижилась, остаётся только гладиаторство.


ВАСИЛИЙ:

Тогда ты следующий.


ВАДИМ:

Я и не отказываюсь.


РОМАН:

Нет уж. Давай. Ты всё это затеял не просто так.


ВАСИЛИЙ:

Да. Давай, хозяин жизни. Теперь себя на стол.


Вадим усмехается. Подливает всем.


ВАДИМ:

Ну ладно. Только потом не нойте, что вам неприятно.


РОМАН:

Не кокетничай.


ВАДИМ:

Хорошо. Тогда коротко. Вы оба хотя бы во что-то верите. Один — в смысл. Второй — в долг. А я не верю ни во что.


Пауза.


ВАСИЛИЙ:

Это поза.


ВАДИМ:

Нет. Поза — это когда человек ещё хочет понравиться. А мне уже лень.


РОМАН:

Тогда зачем всё это? Картина, тачка, понты, «друзья, именно по этому поводу я вас и собрал»?


ВАДИМ:

Потому что пустоту надо чем-то обставлять.


Тишина.


ВАСИЛИЙ:

Ну, это уже почти поэзия.


ВАДИМ:

Да нет. Это бухгалтерия. Ипотеку закрыл — не обрадовался. Машину купил — не обрадовался. Картину повесил — полдня ходил вокруг, ждал, что что-то изменится. Не изменилось. Тогда я подумал: наверное, дело не в вещах. Наверное, мне просто скучно жить.


РОМАН:

И ты решил развлечься об нас.


ВАДИМ:

Не только. Ещё и проверить одну мысль.


ВАСИЛИЙ:

Какую?


ВАДИМ:

Что каждый из нас давно уже играет роль. И так в ней завяз, что сам себя настоящего не помнит.


Пауза.


РОМАН:

Ну вот. Мы снова пришли к игре.


ВАДИМ:

Да.


Он берёт со стола три рюмки, ставит их в линию.


ВАДИМ:

Сейчас будет просто. По очереди. Каждый отвечает на один вопрос: чего ты боишься больше всего?


ВАСИЛИЙ:

О нет. Только не это.


ВАДИМ:

Именно это.


РОМАН:

Зачем?


ВАДИМ:

Потому что всё остальное — надстройка. Все ваши идеи, дети, мушкетёры, коучинг, бунт, долг, успех — это всё способ не смотреть туда.


ВАСИЛИЙ:

А если не хочу отвечать?


ВАДИМ:

Значит, это и есть правильный вопрос.


ВАСИЛИЙ:

Ненавижу, когда ты умничаешь.


ВАДИМ:

Это взаимно. Начинай ты.


ВАСИЛИЙ:

Почему я?


ВАДИМ:

Потому что ты самый шумный. Обычно за этим что-то прячут.


ВАСИЛИЙ:

Пошёл ты.


Пауза.


ВАСИЛИЙ:

Ладно. Больше всего… я боюсь оказаться смешным.


РОМАН:

В смысле?


ВАСИЛИЙ:

В прямом. Смешным мужиком. Таким, знаешь… которого никто всерьёз не принимает. Который суетится, старается, из себя что-то строит, а над ним внутри все ухмыляются.


ВАДИМ:

Кто — все?


ВАСИЛИЙ:

Да кто угодно. Жена. Дети потом. Вы. Коллеги. Любой. Боюсь, что однажды окажется: я столько лет надрывался, изображал из себя вес, влияние, ум, надёжность… А на самом деле — просто нелепый толстый мужик, которого терпят.


Пауза.


РОМАН:

Это ты зря сейчас.


ВАСИЛИЙ:

Почему?


РОМАН:

Потому что это теперь уже не развидеть.


ВАСИЛИЙ:

Скотина.


ВАДИМ:

Но честно.


Василий берёт рюмку, выпивает.


ВАСИЛИЙ:

Теперь ты, поэт.


РОМАН:

Я боюсь, что уже поздно.


ВАДИМ:

Для чего?


РОМАН:

Для всего.


Пауза.


РОМАН:

Поздно что-то написать по-настоящему. Поздно стать кем-то, а не ещё одним человеком с хорошим словарным запасом и плохой биографией. Поздно влюбиться так, чтобы не оглядываться. Поздно уехать. Поздно начать. Поздно родиться в правильное время. Поздно даже злиться — потому что злость уже ничего не меняет.


ВАСИЛИЙ:

Складно.


РОМАН:

Да заткнись ты. Я серьёзно.


ВАСИЛИЙ:

Я тоже.


РОМАН:

Я боюсь, что всё лучшее в жизни должно было случиться как будто раньше. А я или проспал, или струсил, или отвлёкся. И теперь хожу вокруг своей жизни, как опоздавший у закрытого магазина.


Тишина.


ВАДИМ:

Красиво. Даже чересчур.


РОМАН:

Завидуешь?


ВАДИМ:

Нет. Узнаю.


Пауза.


ВАСИЛИЙ:

Ну, хозяин. Давай. Чего боишься ты?


Вадим долго молчит.


РОМАН:

Не тяни.


ВАДИМ:

Я боюсь, что ничего не чувствую.


Тишина.


ВАСИЛИЙ:

Это как?


ВАДИМ:

А вот так. Всё должно радовать, бесить, ранить, вдохновлять, пугать… А у меня всё как через стекло. Как будто жизнь происходит рядом, а я в лучшем случае комментатор. Умный, язвительный, трезвый. Но не живой.


РОМАН:

Поэтому тебе скучно.


ВАДИМ:

Поэтому мне страшно.


ВАСИЛИЙ:

И что, совсем ничего?


ВАДИМ:

Иногда — когда больно другим — да. Что-то шевелится.


Пауза.


РОМАН: