Какао для двоих
Рассказ, написанный какао и верой
Саша Игин

© Саша Игин, 2026

ISBN 978-5-0070-4878-1

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Пролог

Иногда горизонт пахнет хлебом. Это значит — кто-то всё ещё верит.

Прежде чем начать — налейте две кружки какао. Одну — себе. Другую — тому, кто не вернётся.

Эта история не для громких слов. Она для тех, кто когда-нибудь не вытирал пенку с верхней губы.

1. Стол, который помнит слёзы

На столешнице остались следы. Не от ножа — от локтей. Два тёмных полукружья, въевшихся в дерево, будто кто-то часами сидел, обхватив голову руками, и не мог поднять лица. Третий след — от кружки. Тонкое кофейное кольцо, которое никто не вытирал уже полгода, потому что Никита боялся стереть что-то важное. Что именно — он не мог объяснить. Может быть, память. Может быть, присутствие того, кто больше не сидит напротив.

Он провёл пальцем по одному тёмному пятну. Потом по другому. Дерево под пальцами было тёплым — отопление работало с перебоями, но старый стол хранил тепло как-то по-своему, по-живому. Бабушка когда-то говорила, что дерево помнит всё: каждую каплю пролитого чая, каждую крошку, каждое прикосновение. Никита тогда смеялся. Теперь — нет.

Стол был старый, кухонный, доставшийся от бабушки. За этим столом ели гречневую кашу с молоком, размазывая её по тарелкам и слушая радио, которое шипело на средних волнах. За этим столом плакали над вычитанными стихами — особенно над теми, где кто-то уходил и не возвращался. За этим столом Сашечка — тот, другой Саша, которого весь двор называл уменьшительно-ласково, будто боясь спугнуть, — писал письма. Но не дописывал. Никогда.

Никита (теперь он остался единственным, кто помнил Сашечку не в письмах, а вживую — не считая почтальона, но, тот был толстый, весёлый и совершенно не поэт, он носил газеты и квитанции, а стихи называл «бумажной ерундой») поставил на стол кружку. Какао. Густое, сладкое, с шапкой пенки, которую он специально не размешал до конца, потому что Сашечка любил сначала съесть пенку ложкой, а только потом пить. Такой маленький ритуал. Ритуал — это когда делаешь что-то не потому, что надо, а потому что иначе мир треснет.

За окном февраль кусал стёкла мелкой крупой. Снег не падал — он висел в воздухе, как вопросы, на которые нет ответов. Но в комнате пахло ванилью и старыми книгами. И ещё чем-то неуловимым — апельсинами. Последние апельсины Никита купил три дня назад, но запах остался, въелся в шторы, в скатерть, в воздух. Он не мог объяснить, почему апельсины пахнут именно надеждой. Они просто пахли.

Он открыл ящик. Правый, тот, что скрипел. Достал конверт.

Не тот, который пришёл вчера — мятый, с синей печатью, с обратным адресом, написанным левой рукой (Сашечка всегда писал левой, и буквы наклонялись назад, будто отступали перед чем-то страшным). А другой. Чистый. Тот, что лежал на дне ящика три недели, потому что Никита никак не решался его надписать. Три недели он открывал ящик, смотрел на конверт, закрывал. Открывал — и закрывал. Рука не поднималась. Потому что написать «Джульетте» — это как признать, что Сашечки правда нет. Что он уплыл. Что не вернётся.

Но сегодня Никита понял: не написать — хуже. Не написать — значит оставить вопрос висеть в воздухе. А вопросы, которые висят слишком долго, превращаются в ржавчину. Ржавчина съедает сердце. Он не хотел ржавого сердца.

Он взял ручку. Синие чернила, тонкий стержень — Сашечка терпеть не мог такие, говорил: «Перо должно царапать бумагу, а не скользить по ней, как лыжник по насту». Но перьевой ручки у Никиты не было. Была только эта — дешёвая, с колпачком, который вечно терялся.

Чайник на плите вздохнул, как старый кот, и выключился. Пар тонкой струйкой потянулся к потолку, смешиваясь с апельсиновым запахом.

«Синьорине Капулетти Дж.» — вывел он. Крупно. С нажимом, будто от этого зависело, утонет ли конверт в море или доплывёт. Буквы получились неровными, корявыми — Никита никогда не умел красиво писать. Сашечка говорил: «У тебя почерк врача, который выписывает рецепт бессмертия». Это был комплимент. Никита тогда не понял. Теперь понимал.

Он написал адрес: «Верона, Италия. Синьорине Капулетти. Джульетте». Потом зачеркнул «Италия» и написал «Там, где живёт любовь». Потому что Сашечка всегда говорил: «Италия — это слишком узко для неё».

Конверт лёг на стол. Белый. Ждущий.

Никита отхлебнул какао. Пенка осталась на верхней губе, как детство. Он не вытер.