# Мой голубоглазый фараон

Асад Багиров

Эдуард Багиров – писатель-визионер, медиатехнолог, доверенное лицо президента, харизматичный авантюрист, чье имя при жизни стало легендой, а после смерти – загадкой. Его называли Сфинксом и обвиняли во всех смертных грехах. Его обожали женщины и боялись политики. Он умел превращать ложь в искусство, а безденежье – в триумф.

Эта книга – исповедь старшего брата Асада, случайно спасенного Эдиком на краю собственной пропасти. Это хроника взросления «маленького человека» за спиной гиганта, полная горьких откровений, ссор, бесконечной благодарности и попыток стать равным. «Мой голубоглазый фараон» – это не биография. Это история родства двух душ, одна из которых горела слишком ярко, а вторая училась жить при свете этой звезды. От советского детства и тюремных писем до рублевских кабриолетов и похорон на Патриарших прудах. Правдиво, цинично и пронзительно.

© Багиров А., текст, 2026

© ООО «Книжкин дом», оригинал-макет, 2026

© ООО «1000 бестселлеров», 2026

* * *

Моей маме и детям:

Исмаилу, Камилле

И Аделии посвящается

Чтобы стать книгой, нужно

Попасть в крутой переплет.

## Пролегомены

> Он именовался законодателем,

> верховным главнокомандующим,

> самым богатым землевладельцем,

> верховным судьей и жрецом

> и даже сыном богов и Богом.

> Болеслав Прус.

> Фараон

Фараон был богочеловеком, воплощением божества в человеческом облике. Он мог, как человек, позволить поклоняться и оказывать почести себе как богу.

Как бог, он даровал все своим подданным; как человек, он был похож на других людей, созданных его богом. С приходом к власти нового фараона начинался новый отсчет времени.

Его жизнь полностью отличалась от жизни других людей, и его бог отличался от богов его народа. Для подданных фараон был олицетворением, живым воплощением бога города или местности, которые ему случалось посетить. У него было много обличий, в том числе и обличье сфинкса.

Но чаще он был богом в человеческом обличье, которого подданные могли видеть, с которым могли говорить и кого могли обожать. Но сам царь поклонялся Солнцу, сыном которого он был, что свидетельствовало о его неземном, космическом происхождении.

## Часть I. Начало

### Глава 1. Не день космонавтики

> Я плюнул на Солнце, и Солнце погасло.

> С тех пор я больше не видел его.

> Крематорий

Утро того апрельского дня было на редкость солнечным. Когда-то в школе в этот день проводились утренники, на которых читали стихи и пели песни об историческом полете первого космонавта.

В душе у меня тоже был утренник. Только что на РенТВ вышла очередная передача с моим участием. Мне писали: «Видели тебя, звезда». А прямо сейчас я сидел и отсматривал на Ютубе интервью, которое взял (второе) у Радислава Гандапаса, что тоже было несомненной удачей.

Да, я упивался триумфом, и вкус его был тем слаще, чем труднее был путь к нему.

Я думал о том, как приятно видеть мой успех тем, кто за меня искренне переживал и верил в меня: мама, дети, родственники, друзья и близкие…

Кроме одного, очень важного человека. Это мой брат по отцу. Эдик. Ведь он, возможно, более, чем кто-либо, имел основания разделить со мной успех. И даже заявить права на львиную долю оного.

Мысль об этом легким облачком накрыла мою радость. Более двух лет мы не общаемся, и пока без шансов. Но я продолжал надеяться, что наши пути с ним рано или поздно пересекутся, ведь пересекаются же параллельные прямые в геометрии Лобачевского. Кстати, этой ночью брат мне снился. Вероятно, уже зная заранее, разделял, хотя бы во сне, мою радость. Он молча улыбался и то ли держался за меня, то ли тянул за собой…

Проснувшись, я понял, что это всего лишь сон, и погрустнел: разлука с ним (по его инициативе) была для меня тягостна.

И я был слегка озадачен: к чему бы это? Раньше я ему в такие моменты писал или звонил. Все хорошо? И он с улыбкой: «Ты прям как Азиза (сестра), которая, как увидит во сне, тоже спрашивает: все хорошо?»

Но теперь ему не позвонишь и даже не напишешь. Но долго я не мог об этом думать: день уже наступал и нес с собой новые необходимости.

Я отсматривал уже готовое видео и продолжал получать сообщения с поздравлениями.

Зазвонил телефон. Ренсон. В миру Ренат Хайруллин, в прошлом друг моего брата, с которым мы были дружны. Вероятно, тоже увидел меня по РенТВ и теперь звонит, чтобы сказать: «Асадыч, видел тебя, по ящику показывают…»

– Асадыч, ты слышал уже? – В его голосе послышалось такое, что не вязалось с моими ожиданиями. А то, что услышал потом, и вовсе выключило свет: – Эдик умер…

### Глава 2. Панихида

> Бессмертие не самый худший сон.

> Ундервуд

В конференц-зале «России-24» было холодно. Холод был на лицах людей. Они были везде: внутри, снаружи, в коридорах. Двое мужчин, суровые и чинные, стояли у входа и открывали и закрывали дверь перед приходившими. А народ все прибывал.

Камеры телеканалов НТВ, «Россия», Первый канал…

В центре зала стоял массивный лакированный гроб, оборудованный по последнему слову техники: он позволял долго поддерживать необходимый холод.

Вокруг гроба цветы, море цветов: гвоздики, алеющие, как пламя, резко контрастирующие с общим черным фоном наряда людей и убранством зала, красные как кровь…

Гражданская панихида. Крышка гроба была открыта, и в нем лежал писатель, доверенное лицо Президента России, медиатехнолог, продюсер, сценарист Эдуард Багиров. Мой Эдик.

Среди тех, кто пришел проводить его, были очень известные личности: Михаил Леонтьев, Тина Канделаки…

Я поискал глазами Сергея Минаева, но его не было.

Я подошел и обнял Азизу, нашу с Эдиком сестру. Она зарыдала. Я отказался от попыток владеть собой.

Вел панихиду Михаил Леонтьев. При жизни Эдика Леонтьев был его другом, а теперь вот – церемониймейстером. Михаил вышел к микрофону, что стоял перед гробом, и некоторое время говорил. После этого предложил родным, близким и друзьям сказать слова прощания.

Кто-то вышел и тоже говорил. После никто не вышел. Образовалась пауза. На мой взгляд, она чересчур затянулась и становилась неловкой. Я никогда не говорил ритуальных речей вообще. И мысли не было, чтобы говорить сейчас: в мозгу черная дыра, в душе тоже, а горло стиснуто железным обручем. Время шло, а к микрофону в центре зала никто не подходил…

– Брат, – с трудом выговаривая слова, начал я. – Я никогда не думал, что мне придется говорить эти слова…

Видимо, в моей речи что-то было: люди поднимали глаза, оборачивались, прекратились шепот и легкий гул. Защелкали камеры, засверкали вспышки, человек с надписью НТВ на куртке и кепке в упор прицелился в меня из мощной телевизионной камеры.

Я видел, как Тина, стоявшая молча и несколько отстраненно, вышла из легкого анабиоза и с видимым интересом начала изучать оратора. Обтянутая во все черное, она выглядела инопланетным существом, и ей удивительно шел этот лук.

А после панихиды на стоянке из «Мерседеса» мне навстречу вышла привлекательная девушка. Представилась.

– Асад, тренер по публичным выступлениям.

– А это было сразу заметно, когда вы говорили речь.

Она оказалась одной из многочисленных девушек и женщин, коих в жизни брата было бесчисленное количество.

Тина Канделаки как-то в посте-поздравлении на день рождения брата написала у себя в блоге: меня всегда окружали женщины Багирова.

На что брат в присущей ему афористичной манере и с прекрасным чувством юмора ответил: меня тоже всегда окружали женщины Багирова. На что я могу тоже грустно пошутить: и меня тоже окружали женщины Багирова. И периодически окружают.

В тот же день катафалк, черный фольксваген, увез брата в последнее в его жизни (после жизни) путешествие за несколько сот километров от Москвы, где он жил активно и бурно, в глубокую провинцию, где он глубоко в земле нашел покой.

Так закончил свой путь тот, кто, как комета, ворвался и изменил культурный и политический ландшафт, стал властителем умов и сердец и творцом новой эпохи.

Неоднозначный и одиозный, противоречивый и на удивление логичный, строгий и веселый, сдержанный и эмоциональный.

Невероятно талантливый, отчаянно рисковый и абсолютно бесстрашный, любвеобильный и холодный.

Бесконечно альтруистичный и патологически эксцентричный.

Харизматичный, талантливый, нежный и грубый.

Никогда не оставлявший никого равнодушным. Умевший найти общий язык с любым, друживший с известными людьми из разных областей: музыка, литература, кино, политика…

Начинавший с абсолютных низов и закончивший всем, о чем простые смертные только могут мечтать: признание, слава, деньги, женщины, влиятельные и преданные друзья… И теперь, когда его нет, я хочу рассказать о нем. А мне есть что сказать. Ведь я слишком хорошо знал его, знал очень близко и с самого раннего возраста. И поэтому эта история про моего брата будет и моей историей. Из комментариев на его уход:


Зацепились за одну его фразу, за которую он миллион раз извинился и повторял всегда и везде, что он русский писатель, и как он любит Россию и т. д.

Узколобость людей пугает!

Он был невероятный, умный, с острым чувством юмора, тонкий, любящий и искренне ценящий классическую музыку, он сочетал в себе несочетаемое!

Его можно любить или ненавидеть, но нельзя остаться равнодушным.

Я усну в слезах… таких больше нет и не будет.

Покойся с миром, Эд.


Про Багирова. Кто дальше вражеской Википедии не читает. Может человек, создавший «Русский фонд», продвигавший и поклонявшийся русской литературе, продвигавший на мировом уровне русскую фортепианную школу, ненавидеть русских? Написавший сценарий фильма «Пепел» и продвинувший появление улицы им. Высоцкого. Может он ненавидеть русских?


Я вообще сегодня не спала… Постоянно об этом думала. Как гром среди ясного неба. Такой прекрасный русский язык и стиль очень редко встретишь, пожалуй, только у одного человека остался, у Дмитрия Самойлова.

### Глава 3. Враль

> Ненависть ко лжи убила во мне воображение.

> Жюль Ренар

Я не помню, когда отец впервые познакомил меня с братом, рожденным от русской жены (моя мама с отцом были в разводе). Зато помню много чего другого.

Как мы ехали в машине отца на трассе (громко сказано) Ашхабад – Мары. Мы прицеливались из игрушечных револьверов в машины, которые легко обгонял отец на «Жигулях» третьей модели, оставляя водителям невзыскательных «Москвичей» и пафосных «Волг» возможность завидовать и обижаться.

Как защищал его в летнем лагере, площадке, от дикарей из аулов. Те удивлялись, как я, черный, могу быть братом этому русскому щуплому белобрысому мальчугану.

Который, кстати, никогда не плакал и не сдавался. Даже когда отец купил нам боксерские перчатки и я его легко валтузил. Я был на два года старше и на голову выше и сильнее.

Конечно, годы изменили расклад сил. Эдик стал выше и сильнее, что называется, по всем статьям. Кроме одной: возраст. Тут я всегда был впереди: мне 10, ему 8, мне 17, ему 15, мне 50, а ему… ему должно было исполниться 48…

Каждый год отец забирал меня из моего поселка Каахка на летние каникулы к себе в город Мары (благо экзаменов не было в начальной школе) сразу после 25 мая, а то и вообще в апреле. Учился я хорошо, и месяц-два в зачет не шли.

Там я три месяца жил вдали от мамы (по которой, как оказалось, очень скучал), но жил возле другой мамы, русской. Тетя Люба была новой женой отца, который породил еще сына. И теперь я общался с братом, совсем непохожим на меня. И как видно будет дальше, не похожим вообще ни на кого.

Я не помню ни одного случая, чтобы у нас были конфликты. Я ни разу не поднял на него руку, и он тоже не помнил этого.

Отец, конечно, не был таким сдержанным, и брату доставалось частенько.

Но никогда никакого эффекта это не давало. Брат с самого рождения был неуправляемым.

А вот к чему у меня (и не только у меня) были претензии, так это к его безудержному вранью. Между нами: таких врунов мир отродясь не видывал. Врал Эдик самозабвенно.

Его фантазия, назовем это так, вообще не знала границ.

Эдик врал не только и не столько ради выгоды. Нет, он врал просто так, из любви к искусству.

Вранье ради вранья. Злиться на него было бесполезно. Но мало кто понимал, если понимал вообще, что не он владел враньем, а оно им. Вранье использовало Эдика как инструмент.

Однажды, в очередной раз сбежав от матери (отец рано ушел из жизни), он приехал ко мне в Каахка. И рассказал, что Валька сбил «ЗиЛ». Причем живописал это красиво, в мельчайших подробностях: что крюк на переднем бампере воткнулся в голову несчастного Валька, что Валек корчился в судорогах и т. д.

Я даже всплакнул. Отчасти потому, что я вообще сентиментален (в отличие от моего стального брата), отчасти потому, что Валек, соседский пацан, был подвижный, живой и, в сущности, неплохой мальчик.

И вот однажды приезжаю в Мары, и навстречу мне… Валек. Живее всех живых. Ленин!

Эдику, конечно, от меня потом влетело: «Тебе вообще нельзя доверять! Врун! Обманщик! Теперь я не буду верить ни одному твоему слову».

На что братишка радостно смеялся.

На мое заявление, что мой любимый футболист Пеле, брат противопоставил Торквато Тассо. Я недоверчиво: мол, нет такого футболиста. А Эдик в глаза лезет: есть, и он – лучший! И я умолкал, уязвленный. Как я мог про такого не слышать?

И не мог, потому что такого футболиста не было и быть не могло. А был поэт эпохи Возрождения, написавший поэму «Освобожденный Иерусалим», и я узнал об этом, уже учась на факультете русского языка и литературы.

Но Эдик говорил (врал!) так уверенно, что эта его черта будет ему в дальнейшем помогать выходить победителем из любых дебатов, даже с Жириновским.

Так брат оттачивал навык, который поможет ему не только выжить в суровых условиях, но и стать писателем и в итоге подняться на самую верхушку самой макушки.

Ах, если бы родители за враньем своих детей видели креативность, мир был бы другим! Более интересным и необычным. И человечным.

Благо общая тенденция воспитания все-таки обнадеживает. Человечество становится более гуманным к своим чадам, толерантным к различным проявлениям нестандартности.

А вообще, стандарт – какой он?

Но помимо вранья у Эдика было много и рассказов достоверных.

Шестилетним пацаненком он рассказывал мне про бой Ахилла и Гектора. У них дома была книжка Куна «Легенды и мифы Древней Греции» (у вас она тоже была?). Прочитанная тогда, она в будущем очень помогла мне, студенту, и я автоматом получал пятерки по античной литературе.

Откуда книги?

А от мамы. Она работала в книжном магазине. Дома были книги, много книг, большинство из которых были дефицитом, а некоторые и вовсе библиографической редкостью.

И все ложилось в необъятные закрома памяти в несколько миллионов гигабайт, на эту неокрепшую психику, чтобы превратить ее хозяина в одного из лучших современных российских писателей.

Ребенок он был коммуникабельный, находил общий язык с любым. Учеба давалась ему легко. Но рамки социума – с трудом. Он был словно создан, чтобы их раздвигать, а иногда просто рушить.

Вот таким рос этот мальчик, который уже скоро увидит так много и создаст так много.

Основным отличием моего повествования будет фрагментарность, эпизодичность, как и история общения с его героем. Хотя цельным я его все-таки постараюсь сделать.

Это не будет просто. Я никогда не писал книг, романов. Мечтал. Много раз начинал. Но, видимо, всю фантазию Бог отдал брату.

Не можешь не писать – не пиши. Я последовал совету Жванецкого и свои графоманские потуги прекратил.

Да и работенка эта та еще. Тут есть риск. И книга – это авантюра чистой воды. Хотя я всегда считал, что не авантюрист.

### Глава 4. Авантюрист

> Риск – единственное,

> что поднимает человека над богами.

> Неизвестный автор

> Я уходил от разума и шел к чувству,

> от безопасности к авантюре,

> из реальности в мечту

> Э.-М. Ремарк. Ночь в Лиссабоне

Однажды брат уехал в Баку. Один. Там до Красноводска еще почти тысячу километров надо было покрыть, а потом попасть на паром. В 9 лет. Без денег. Без вообще ничего. Только, как говорила бабка моего товарища, как у латыша, хрен да душа.

Но душа у Эдика всегда была уже знающей. Он каким-то образом уговорил паромщиков, что-то им рассказал.

А мы-то с вами уже в курсе: для будущего писателя, которым будет заслушиваться весь русскоязычный бомонд и не только, не уметь наплести паромщикам, пусть даже и будучи несмышленышем, – себя не уважать.

Тут мы видим еще одну сторону его личности: авантюризм и неугомонность.

Позже он объездил много стран, в некоторые был влюблен бесконечно, например, португальский Кашкаиш или индонезийский Бали, где он нашел чуть ли не Segunda Patria, вторую родину.

Хотя неизменно возвращался в Россию. Любил ее нестранною любовью. Однажды на Рублевке зимой, когда ему пришлось вернуться раньше времени, брат, глядя на принарядившиеся зимней шубкой ели, воскликнул:

– Как же прекрасна Россия! Нигде я не видел лучше.

Хотя холод жутко не любил.

И как же сложно было ему, влекомому духом авантюризма и привыкшему срываться по первому зову неведомого голоса, сидеть два года в тюрьме под Челябинском, четыре месяца в молдавской, до этого армия год, а еще и времена безденежья или локдауна.

Это непосильная нагрузка для психики для любого нормального человека. И даже для меня, тяжелого на подъем интроверта и домоседа.

А уж для него, Эдика, второе имя которого свобода, сидеть на одном месте – наказанье Божье.

Ну еще немного о мальчике-фантазере и лягушонке-путешественнике.

Моя мама (знакомьтесь, она еще появится чуть позже) работала завучем и преподавателем русского языка и литературы. Причем в той же школе, в которой я учился. Сказочное везение, не находите? Поймет лишь тот, кто был в моей шкурке.

И вот однажды ей (или к нам) в школу звонок из милиции:

– Елена Мамедовна, у нас в милиции ваш сын.

– Мой сын в школе.

– Нет, он утверждает, что он ваш сын.

Мама, заинтригованная до крайности, приезжает и видит белобрысого щуплого мальчугана, о чем-то серьезно и деловито беседующего с участковым.

Выяснилось, что Эдик (а это был наш Колумб!) в очередной раз сбежал из дома. К брату. Ну а наплести историю какому-то поселковому милиционеру для будущего писателя, как мы знаем из новейшей истории России, как стакан газировки выпить.

В те времена, надо отдать должное, в СССР любой бесхозный ребенок сразу становился объектом пристального внимания взрослых, тем более блюстителей порядка: ты почему не в школе? А в моем маленьком поселке, где каждый знал каждого, любое лицо, особенно русское, бросалось в глаза. (За неприличное количество слов «лицо» в одном абзаце мне сейчас прилетит, причем в лицо. И тогда будет полный абзац.)

Так наш юный Лаперуз оказался в детской комнате милиции. Судя по всему, осваивался, так сказать, делал первые шаги к будущему, в котором у него будут серьезные нелады с законом.

В этот раз я уже не смог поехать к отцу как раньше, в мае – апреле: четвертый класс, начались экзамены. А еще через некоторое время его посадили. Дали восемь лет. Он уже не вышел: через три года умер от туберкулеза там же, в тюрьме.

А Эдика я увидел, уже будучи в пятом классе: в тот самый день, когда мама забирала из милиции своего сына.

К слову сказать, ее собственный сын, то есть я, в детской комнате милиции никогда не был даже на экскурсии. Хотя жил через забор (не шучу). Даже в этом мы с Эдиком были полные антиподы.

Спустя четверть века он говорил иронично и с некоторым уважением:

– Ты в нашей семье паршивая овца, только ты один не сидел в тюрьме.

У нас и дядя кончил так же, как и отец.

– Антипаршивая, – поправлял я его, – ложка меда в бочке дегтя.

Он ржал в ответ.

В следующий раз я поехал к брату сам. В отличие от своего проактивного и гипермобильного брата, я был пассивен, тревожен и нерешителен. А также до ужаса несамостоятелен (да и сегодня мало что изменилось).

И только лет в 15 я наконец решился увидеться с братом. Купил себе спортивный костюм и билет на поезд до Мары. Там ехать чуть больше 200 километров. Брат большие расстояния преодолевал в гораздо меньшем возрасте. И ему для этого даже билет не нужен был.

Ту встречу я помню смутно.

Вроде он и был, и где-то пропадал вечно, а я больше с тетей Любой общался.

Следующий раз мы увиделись в 1993-м.

Я увязался за одной девчонкой из пионерлагеря. Ирана как раз жила в Мары. И надо же, я снова решился, в 19-то лет. Вот что делает с людьми любовь!

В лагере как раз была пересменка, и я снова увиделся с братом.

И вот тут у меня впервые в жизни появилось ощущение родства.

Надо отметить, что ощущение родства даже у родных братьев и сестер, выросших под одной крышей, появляется не сразу. Как правило, дети – очень эгоистичные и дикие существа. Это потом они становятся (если становятся) родными. А мы были все-таки не совсем родные и жили далеко друг от друга. До эпохи сотовой связи и поголовной телефонизации это было чуть ли не в другом измерении.

Но в этот раз какое неведомое доселе чувство наполнило меня. Для меня, у которого всю жизнь не было ни брата, ни сестры, это было необычное ощущение. У меня словно выросли крылья. Это было счастье.

У меня появился брат. И какой! Эдик вырос. Стал интересен и внешне, и внутренне. Был в меру сдержан и дружелюбен со мной.

Мы с ним пили в летнем кафе в Мары. Он подарил мне красивый большой нож (а что еще мог подарить мне Эдик?).

Мы слушали у него Крис Кросс: «Bad, bad boys, Come with me…»

Через много лет в этого плохого парня будут влюблены огромное количество правильных девочек из высокообразованных семей, дочерей высокопоставленных отцов.

Затем вместе поехали в мой лагерь в Фирюзе, что под Ашхабадом, где тоже пили водку, ели шашлык под тогдашний хит Ace of Base:

«All that she wants is another baby
She’s gone tomorrow, boy…»

С нами был и мой товарищ, и земляк сосед Рахим, на два года старше. Мы знакомились с девчонками на дискотеках, ходили на разборки и стрелки – отличительная черта тех времен.

И я в переизбытке чувств и гордости за брата тихонько спросил:

– Рома, как тебе мой брат?

На что тот с многозначительным видом поднял большой палец вверх, отчего я улетел еще больше.

Вроде это было недавно, а уже прошла целая эпоха. А в моем случае еще и Психозойская эра #яжпсихолог.

Я не унимался. В лагере – а Эдик остался у меня на несколько дней – я ходил с торжествующим видом и хвастался братом, на что все одобрительно кивали: хорош!

Мне казалось, все должны быть в него влюблены: и ребята, и девчонки. А когда Таня, студентка-посудомойка, с которой я встречался, сказала: «Ты лучше», я искренне огорчился.

Меня поймет тот, у кого не было любимых брата и сестры, а еще больше – тот, кто обрел их позже.

Да, эмоции были очень сильные, но все же и они ничто в сравнении с теми, что я переживу через полтора десятка лет.

А пока я был счастлив. Это счастье становилось еще больше, когда я осознавал: у меня теперь есть брат. И это навсегда.

1994-й. 30-й микрорайон, улица Курбана Дурды. Тридцатый – один из старейших районов Ашхабада, самый любимый, мною обожаемый. Я доучивался в институте последний год и там же с друзьями снимал комнату в частном доме барачного типа, где также жили и надеялись другие студенты. Из общаги нас недавно выперли, мы допрыгались.

Я иду, погруженный, как всегда, в свои мысли. Рядом останавливается такси, оттуда выходит какой-то худой солдат, и этот дух идет прямо на меня:

– Асад!

– Эдик?!

Мы обнялись…

Прошел год с той самой встречи в Фирюзе, и мы ни разу не общались. Телефоны тогда были не у всех (а у меня и телек вечно не работал, приходилось бить его кулаком по башке, оттуда я нервный на всю жизнь). Сотовые не снились даже в самых отчаянных снах и мелькали лишь в фантастических фильмах.

Надо же было случиться так, что судьба забросила Эдика служить в часть, которая в прямом смысле находилась за забором дома, где я жил с друзьями. И что мы столкнулись вот так лицом к лицу… Ашхабад, для понимания, почти миллионник. И тут люди могут прожить несколько жизней и ни разу не встретиться.

Выяснилось, что Эдик ночевал у своей бывшей одноклассницы Юли. Скоро присяга, и потом уже не выпустят из казармы, настолько там строго.

И снова случайность: жизнь подстроила так, что командир его роты, суровый, как и вся часть и законы в ней, оказался родным братом моего однокурсника.

Через него я делал невозможное: брал каждую неделю для брата увольнительные, и он, побыв у меня, ездил ужинать к Юле, а иногда и оставался с ночевкой.

В это время мы немного с Эдиком общались. Тогда же я его познакомил с группой «Крематорий» и моей любимой «Dire Sraits».

А еще через некоторое время Эдик заявил, что служить не хочет и не будет. И уедет в Россию.

По паспорту моего друга, Андрея Кучера (для туркмен все русские на одно лицо?), он доехал до Мары, а затем на поезде, через Узбекистан, в Россию-матушку, где почти сразу его посадили на два года за разбой.

(Андрей, мой друг юности, погибнет в 25-м на СВО. Андрюха, ты в моем сердце навсегда…)

1995-й. Я служу в армии. И где бы вы думали? В Мары. Ирония судьбы или ее неумолимая логика, но теперь уже я хожу в увольнения (а чаще в самоволку) к Эдику. Вернее, к ним домой, к тете Любе и сестре Азизе. А сам Эдик в это время чалит в тюрьме под Челябинском.

В армию меня не брали: мне, как сельскому учителю, которых катастрофически не хватало, дали отсрочку до двадцати восьми лет. Но я, кстати, как и Эдик, в армию пошел служить сам. С той лишь разницей, что у него были нелады с законом, а у меня – с собой.

Теперь наше общение с ним – эпистолярное, и только в одну сторону. Я пишу ему письма. Искренние.

В которых плачу. Потому что тюрьма в то время – филиал ада на земле. Для меня Эдик был слабым и беззащитным. О том, как же сильно я ошибался, станет известно много позже.

Кстати, об аде и его дочерних предприятиях.

Армия в то время была такая, что не пожелаешь детям врагов своих.

Эдик позже признавался, что не понимал, почему я, имея возможность отсидеться в сельской школе и будучи отмазанным, сам пошел служить. О сложности той армии лучше всего сказал сам Эдик: я бы предпочел еще два года отсидеть, чем служить в армии.

Не знаю, как насчет тюрьмы, но армия и вправду была не курорт. Но я знал, на что иду, мне нужно был решить свои внутренние проблемы. Мне нужна была уверенность, и я ожидал, что армия мне ее даст. Что дала и чего лишила, об этом уже в другой моей книге.

(– Асад, ты же напишешь ее?

– Отстань! Мне бы с этой справиться.)

А вскоре уже и тетя Люба с Азизой уехали. Продали квартиру и поставили точку в туркменском этапе своей жизни, которая стала и точкой отсчета их жизни в России. Те мытарства красочно (а как же еще) брат описал в своей почти полностью автобиографической книге «Гастарбайтер».

1998-й. Эдик всплыл откуда-то. Нашел мой номер телефона.

Говорил басом и с сильным московским акцентом. Тогда я уже работал в магазине на «Русском базаре», на рынке в центре Ашхабада. Он предлагал приехать. Я сообщил, что пристроен-устроен. Эдик даже вроде за меня успокоился. Но в его речи проскальзывали нотки грусти. Было видно, что ему меня не хватает, не хватает родной души в этой огромной холодной Москве.

2000-й. Эдик всплыл снова. И снова письмом, где звал меня. С присущей ему эмоциональностью ругал за рефлексивность:

– Твои философы, Сократ, Платон, бл…дь, были богатыми людьми. Тебе нужно зарабатывать деньги!

Но ехать в Москву?! Во-первых, не на что. А во-вторых… страшно. Черных бьют, милиция ловит, штрафует и тоже бьет. Москва… Меня пугал этот огромный город. А еще пугал бесконечный авантюризм брата, на который он предлагал положиться. Пару раз созванивались.

Но я так и не поехал. Зато поехал мой друг Володя – закупиться часами для своего магазина. Эдик сказал, что встретит. Но никто Володю не встретил, и он остался один ночью в чужом городе. Он позвонил по номеру телефона.

Хозяйка квартиры, пожилая женщина, сказала, что Эдуард тут уже не живет. Володю пожалела, оставила ночевать. Выяснилось, что Эдик съехал, не заплатив за телефон, за который пришли километровые счета.

Позже Эдик позвонил мне с другого телефона, и я ему рассказал об этой истории. И он сказал, что то ли забыл про Володю, то ли что. А насчет хозяйки квартиры сначала засмеялся, а затем оплатил той женщине эти самые счета.

Все это, конечно, не увеличивало моего желания поехать в эту вашу Москву. И еще больше укрепляло во мнении, что Эдик доведет меня до беды.

Чуть позже в Москве с ним увиделся и Андрюха. Тот самый, чьи одежда и паспорт помогли Эдику выбраться. Они встретились. Брат на «Вольво» покатал его, пообщались и – все.

2001-й. Брат позвонил. Я был уже женат и зарабатывал гроши частным извозом, как и все в то время. Но поскольку машинка моя была старая, кормил больше я ее, нежели она меня.

И снова Эдик наваливался на меня своим даром убеждения:

– Твой «Хендай» скоро развалится, и что ты потом будешь делать?

– Эдик, а что я там буду делать? Где найду работу? У вас есть биржа труда?

– Я твоя биржа! Тут деньги на полу валяются, – возмущался брат.

На что я, как буренка, тяжело вздыхал.

Денег не было даже на хлеб, не то что на дорогу. Да и это авантюризм.

Затем он пропал снова. Где его искать? В адресном бюро? Я был уверен, что его уже нет в живых: не пишет, не звонит, плюс авантюризм.

2007 год. Тот самый Андрюха сказал мне при редкой встрече (наши пути уже начали расходиться):

– Я, кажется, видел твоего Эдика на канале «Звезда». Он поэт, что ли.

–Да ладно…– Я покачал головой.– Этого не может быть. Не похоже на него. Эдик – и на «Звезде», кто его, хулигана и уголовника, туда пустит.

Да еще и поэт. Сказочник – да, но стихи – это не его. Какое-то недоразумение.

2008-й. Конец ноября. Я парикмахер (пути Господни неисповедимы), стригу клиента в своей маленькой парикмахерской в центре города, которую открыл для нас с женой. Денег, как всегда, не хватает.

Я уже увлекся законами мозга и всерьез решил читать лекции. Хасан Даудович, у которого я купил парикмахерскую, принес мне одну книгу (воистину ангел-хранитель!), которая перевернула мне мышление. И я уже понемногу консультировал, причем во время работы, а один раз мне даже заплатили тортом. Клиенты говорили: «Я прихожу к тебе не только стричься, я ухожу окрыленный».

Жена меня уговорила ехать в Москву: «Заработаем, парикмахеры там хорошие деньги получают, ты станешь психологом. Через полгода заберем детей» (а у нас их к тому времени было уже трое). Билеты у жены уже были на руках, там у нее родной дядя. Я же планировал поехать через пару месяцев: надо было продать салон.

Звонок. Андрюха, тот самый:

– Там твоего Эдика показывают. По каналу О2ТВ.

Мое тело пулей понесло меня к товарищу, Витьку, жившему в соседней 12-этажке, где я прилип к телевизору, оставив ошарашенного клиента постриженным ровно наполовину.

Эдик. Другой, но Эдик. Стройный, красивый, собранный и серьезный. Что-то говорит тем же басом.

А через стенку, как назло, дрель, вечный спутник и символ нового времени.

И лишь сквозь редкие промежутки затишья я слышал этот голос. Это был голос Бога. И интервьюеру, жесткому и провокативному (Белоголовцев-сын), он показал, кто в доме хозяин.

Ай да Эдик! Неужели и впрямь поэт?

Эта чертова дрель!..

Я пишу сейчас эти строки, а меня накрывает блаженное состояние – ровно то, что было со мной в тот день. Жизнь! Как же ты умеешь удивлять! Я люблю тебя!..

Я пытался записать номер телефона передачи, но не успел. Витек посоветовал найти интернет.

Блин, точно! Как же я не подумал…

А не подумал потому, что интернет тогда был диковинкой. Я позвонил Шафиге, своей двоюродной сестре, муж которой работал в иностранной фирме, интернет у них был. Шафига списалась с Эдиком. Сказал, что вечером позвонит. Снова знакомый любимый бас. Брат сдержаннее, чем обычно. Серьезный. Еще больше обычного. Когда узнал, что я занимаюсь психологией, заявил с удивившей меня категоричностью и даже враждебностью:

– Всех психологов надо собрать и сжечь.

Причину этой враждебности я пойму позже. Много чего пойму.

Я поведал ему, что решился – наконец-то! – ехать в Москву. Жена в декабре, а я по весне там буду.

Эдик:

– Ну отлично, встретимся.

Я:

– Там жене моей помоги.

Он:

– Ок.

Я был слегка озадачен. Я, конечно, не ждал, что Эдик будет прыгать до потолка, но можно было, наверное, отреагировать чуть более эмоционально. Все-таки я не каждый день решаюсь на поездки в Москву. Но приписав это его обычной сдержанности, снова повеселел. Ведь скоро в Москву! Йех-ху!..

Никакой жене он не помог. А когда я приехал 2 марта, он даже не снял трубку.

Я достал из шкафа его книгу «Гастарбайтер». Кто бы ни был автор обложки, он гений. Суровый взгляд и медальное, словно высеченное из камня, лицо брата. Кроваво-красное в черном обрамлении и второе изображение, затененное. Анима?[1]

Я пишу книгу в неспешной манере и для такого же прочтения.

Считайте, что это мой вызов клиповому мышлению. Да, эта книга не для проглотил или пробежался и точно не для скорочтенцев.

К слову сказать, я так и не овладел ни скорочтением, ни слепопечатанием. О чем ни разу не жалею, у каждого в жизни свой темп.

Кстати, Эдик читал и печатал быстро. Печатал как приготовишка, двумя пальцами, но удивительно быстро и точно.

И со стопроцентной грамотностью.

Говорят, нельзя жить прошлым. Но что делать, если прошлое живет в тебе?

## Часть II. Вперед, в прошлое

### Глава 5. На краю пропасти

> Если долго всматриваться в бездну,

> бездна тоже начинает всматриваться в тебя.

> Нишце

2009 год. Я уже почти месяц в Москве, с тех пор как приехал 2 марта. В однокомнатной квартире в общежитии на Шаболовской. Кроме нас с Никой тут еще обитал ее дядя с семьей: жена и двое детей, девочки 16 и 10 лет.

Брат не встретил Нику. Один раз ответил на ее звонок: он сейчас за границей, вроде в Молдавии. И все.

Как выяснилось позже, правдой это было лишь наполовину.

Мне также написал, что пока не в России. Я все это время жил в ожидании. Брат вернется, и все будет хорошо. Я ел, пил, снова ел, снова пил, и так целыми днями. Успел прочитать книгу брата «Гастарбайтер». Как ловко он управляется со словом! А я…

А я тем временем опускался все ниже, как в своих глазах, так и в глазах окружающих. Изредка бодрым голосом звонил детям и маме, еще реже – друзьям и знакомым. Мне неизбежно пришлось бы рассказать о том, чем я занимаюсь в Москве. И они бы меня не поняли. Ведь Москва – это такая молочная река с кисельными берегами, где деньги валяются прямо на полу, а возможности бросаются в объятия, как соскучившаяся невеста.

Кстати, моя невеста, вернее, жена начала серьезно меня беспокоить. Чуть ли не с самого моего приезда я почувствовал легкий холодок в ее отношении ко мне.

Ника за те пару месяцев, пока мы не виделись, изменилась внешне. У нее приятно округлись формы, она изменила стрижку, модно оделась. И начала приобретать, что называется, столичный лоск.

Я стал ее ревновать. Без повода. Мужчине-неудачнику повод не нужен, особенно когда его самооценка целиком и полностью зависит от отношения к нему женщины.

У нас произошел (по моей инициативе) разговор. И да, в наших отношениях кризис, сказала она.

А на мои просьбы и мольбы вернуть ее расположение (интересно, каким образом?) проявила несвойственную (или не проявленную до поры?) жесткость. К ее чести, Ника продолжала обо мне заботиться. Переживала за меня и надеялась, что я как-то найду выход из положения. Но трещина в отношениях увеличивалась.

Ника всегда меня любила и сильно ревновала. Это не то чтобы льстило, скорее, примиряло меня с собой: не такой я уж и конченый человек.


Но теперь моей убежденности, что в этом мире хоть кто-то меня любит, а значит, что я чего-то стою, пришел конец.

Я обижался на жену, вопреки ее желанию встречал ее с работы в метро, унижал ее и себя претензиями, выяснял отношения даже на улице.

Глупец!

Мир давал мне уроки, но этого я не мог понять. Да и как? На том уровне моего развития это было невозможно.

В итоге я обвинял себя, ее, мир. И чувствовал себя самым несчастным из семи-восьми миллиардов двуногих существ, включая кенгуру.

В это же время я позволил себе на пару-тройку дней – делать-то все равно нечего – небольшое путешествие в Выборг, к своему однокурснику и другу по институту Игорю Юмашеву. Игорь врос, причем навсегда, в этот небольшой северный городишко, некогда принадлежавший шведам. Благодаря Петру Первому, который набарагозил в тех краях, у нас и появился такой город. Который как бы и наш, и не наш одновременно.

Погода в Выборге – зеркальное отражение погоды в моей душе. Замерзший ад.

И даже сорок градусов изнутри, которые мы с Игорем пропускали в честь десятилетия с последней нашей встречи в Ашхабаде, холод этот растапливали лишь на поверхности. В глубине же царили белое безмолвие и вечная мерзлота.

На прощание Игорь предложил мне денег, хотя сам работал водителем «Газели» и получал какие-то гроши. На мои глаза навернулись слезы. Вечно этот холодный выборгский ветер…

Я поблагодарил и вежливо отказался. До этого мы обсуждали с ним мой переезд в Выборг. Этот вариант был из запасных, но не главный. Потому что Ника. Она была там.

Я возвращался с тяжелым сердцем. Мы с Никой иногда созванивались, чаще по моей инициативе. Все болело внутри. И несмотря на то, что я кругом был в проблемах, Ника была тем единственным, что по-настоящему мне не давало покоя. Тогда же я купил на Ленинградском вокзале сборник рассказов Харуки Мураками, чтобы почитать в поезде по пути в Выборг. Я был очарован этим японским волшебником. Это было тогда чем-то нереальным. Я был влюблен и манеру, и в стиль, и слог. (Правда, позже я изменю свое отношение к нему.)

И пока я ехал к Игорю, я или читал этого самого неяпонского японца-писателя, или писал в своем дневнике. Причем я писал уже в его манере, так как моментально копирую авторов, которые мне нравятся. Дневник я вел исправно, где регистрировал все свои состояния и фиксировал свои жизненные ситуации.


А внешняя ситуация начала тем временем раскручиваться. Тетя, то бишь жена дяди, которая изначально отнеслась ко мне благодушно и даже восторженно, начала менять курс. Увидев, что знаменитый брат меня не признает, а сам по себе я никакой ценности не представляю, она изменила свое отношение на враждебное.

А что я, невротик, мог сделать? Вернуться в Ашхабад я уже не мог: потрачены все деньги на визу и билеты. Салон продан. Ребята, которым звонил, говорили: тут кризис, брат. Да и друзей у меня уже особо не было.

Единственное, что я мог в Москве, – это пойти в парикмахерскую. Как мужской мастер. Только в эконом, что равносильно смерти, как и вообще любая парикмахерская… ведь видел я себя психологом, а не брадобреем.

И на другую работу меня бы не взяли, закон для работодателя предусматривал драконовский штраф, 800 тысяч рублей. Хотя я приехал по рабочей визе, за которую отвалил целое состояние, тыщу баксов.

Я нерешительный. Несамостоятельный. Я болен организационным бессилием. И вообще, не способен позаботиться о себе.

Скованный тяжелым неврозом, я впадал в самую настоящую беспомощность только от мысли, что мне нужно что-то предпринять. Это был даже не тупик, а самая настоящая катастрофа.

С этой выученной, а если быть точным, врожденной беспомощностью я столкнусь еще не раз. И даже когда окончательно переберусь в Россию, уже со всеми положенными документами, я почувствую на себе железную хватку этого невроза.

Но это будет через десять лет. Так далеко я не заглядывал. Да и как? Счет уже шел не на недели – на часы. И мне даже было любопытно, каким образом я погибну. А в том, что это произойдет, и не сомневался ни капли…

И этот день икс настал. С утра Диля, так звали тетю, которая была всего лишь на два года старше меня, закатила скандал.

– Хватит сидеть на нашей шее! Эркин (муж) приедет на обед и отвезет тебя устраиваться парикмахером. Или ты идешь в салон, или на …

Далее последовали непарламентские выражения, груз которых придавливал все больше и больше, делая меня все меньше и меньше.

Осуждаю ли я ее? Ни секунды. Тогда – да, сейчас нет. Я жил у этих людей, которым и самим было несладко. И вообще, я позже понял, что плохих людей нет – есть те, кому плохо.

Я остался один. Дядя, тетя, жена на работе, дети в школе.

Как спасать себя? Ведь я ничегошеньки не умею. Плюс этот невроз, откуда он взялся на мою голову… Но был у меня один инструмент. И я его расчехлил.

Небольшое отступление. К моему приезду я вовсю был фанатом Джона Кехо и его книжек. Самая главная – «Подсознание может все». (Хасан Давудович, спасибо вам навсегда!) Именно благодаря ей я еще в 2007-м решил стать лектором. В принципе психология за мое появление в ней должна проставиться именно этому канадскому писателю и филантропу.


Именно тогда я понял, что никаким парикмахером не буду и не хочу быть.

А хочу читать лекции. На тему визуализации. Я буквально молился на этот инструмент. И получал кое-какие первые результаты. (Позже наша младшенькая, Аделия, которой было лет пять, искренне говорила: «Если бы наш папа не был колдун, где бы мы сейчас были».)

Тогда я визуализировал все: свое здоровье, свободное место на маршрутке или на автостоянке, поездку в Москву…

И ведь сработало же! Вот я, в Москве. Правда, меня сегодня выгонят на улицу. А завтра уже нечего будет есть. Что-то как-то странно работает эта методика (как я ее называл). Неужели она не работает?

Еще до разговора с тетей я уже насколько дней по несколько раз в день визуализировал. Так, с ленцой, потому что гром не грянул. Но ситуация стала угрожающей. Я закрыл глаза и начал представлять…

В обед приехал дядя, и мы с ним отправились в ближайшую парикмахерскую. Насколько я понял, это был класс даже не эконом, а нищеброд.

Все радужные мечты и планы, которые я нарисовал себе до приезда, растаяли в небе как стингер, который не взял свою цель.

В машине мы оба, Эркин и я, были погружены в свои мысли, лишь изредка перекидываясь редкими фразами. Я что-то написал жене. Отправил, в который раз уже за этот месяц, скорей по привычке, нежели с надеждой, Эдику очередную эсэмэску с одним и тем же текстом: ну что там, брат, когда увидимся?

Мы зарулили во двор. Вот грязно-серая вывеска «Парикмахерская» с изображением какого-то пошлого модника. Вот мы поравнялись с окнами, и в них какие-то узбеки-парикмахеры, которые снимают скальпы – по пятьдесят рублей за штуку. Я понимал, что в этот раз точно конец…

Пискнул телефон – это прилетела эсэмэска. На экране черно-белой Нокиа высветилось:

– Да, я в Мск. Приезжай.

### Глава 6. Дежурный по апрелю

> Стали звезды и круглее и добрее…

> – Мама, мама, это я дежурю,

> Я – дежурный по апрелю!

> Б. Окуджава

На следующее утро я уже был в доме на Селезневской. Было еще рано, и брат, вероятно, спал. Я не хотел его будить. Мне было не в тягость подождать. Да что там! Я готов был ждать вечность. Будущее, которое за эти полтора месяца стало беспросветно-черным, вдруг заиграло радужными переливами. Я даже хотел оттянуть и нарочно оттягивал этот счастливый волнующий момент, поплавать в спа-бассейне приятных эмоций и мыслей.

Как так произошло, что бесконечное несчастье вдруг обернулось превратилось в безграничное счастье? Иванушка-дурачок превратился в Ивана-царевича? Кто там говорит, что Бога нет?

Еще вчера утром я был самым несчастным человеком, а уже сегодня утром в медицинском справочнике в разделе «Эйфория» можно было прикладывать мое фото.

После той эсэмэски от брата и последующей, в которой он скинул свой адрес, я, стараясь быть максимально нейтральным и с трудом сдерживая ликование, сообщил дяде, что завтра утром еду к брату. И мы с Эркином, выражение лица которого я описать не возьмусь, проехали мимо парикмахерской. Не останавливаясь.

Эркин улыбнулся, и даже, как мне показалось, выдохнул с облегчением. Мужик он был хороший. Ему не могло не быть стыдно за поведение своей жены, которой он не рисковал перечить. Ну а с другой стороны, лишний рот в семье, которая и сама не в шоколаде, в непростое время был не нужен. А теперь дилемма решилась, причем наилучшим исходом для всех.

Тетка снова вернула свое расположение: Асад теперь не балласт, а очень даже ценный пассажир, ви-ай-пи. Не пес безродный, которому негде ночевать и который не в состоянии о себе позаботиться, а тот, кого признает его брат, известный, модный и главное, успешный писатель. С которым он встретится уже завтра утром. А это уже принципиально другой разворот. Тетка сделала правильные выводы, в отсутствии рациональности ее обвинить было сложно. И совместный ужин прошел в теплой и даже родственной обстановке, где мне оказывались почести, как особе царских кровей. Как будто и не было утренней войнушки.

Жена и вовсе была счастлива и тоже изменила отношение ко мне. Как это у людей получается?

«Ох уж женские замашки.
Провожала, стала петь,
Отутюжила рубашки —
Любо-дорого смотреть…»[2]

И у меня появилась надежда, что так вернется и жена. А еще и гордость, и самоуважение. Что, наконец, мама успокоится за своего вечно неприкаянного сына. Приятное тепло разливалось по телу и от этих мыслей, и от горячей ребристой батареи возле мусоропровода.

Суровый российский март ушел по-английски. Апрель в Москве – это не апрель в Ашхабаде. Несмотря на солнце, воздух был морозным, и на обочинах дорог, по краям тротуаров и на балконах все еще лежал снег. Но для меня это были Мальдивы.

Часа через два дежурства я решил воспользоваться своим лотерейным билетом и забрать выигрыш. Пора было шагнуть в свое светлое будущее и сделать это прямиком от мусоропровода. Что было не так просто физически: от долгого сидения на корточках ноги изрядно затекли. Я набрал заветный номер:

– Да, – услышал я в трубке знакомый, родной, любимый бас.

– Эдик, привет. – Сердце выделывало немыслимые экзерсисы, как барабаны Ларса Ульриха из Metallica.

– Ты где?

– На твоем этаже, на площадке, сижу жду, когда ты проснешься.

– Надо было сразу звонить.

– Не хотел будить.

– К чему эти заморочки? Ну ладно, давай, заходи.

Восстанавливая кровообращение в конечностях, я встал, нажал на звонок. Железная дверь открылась, и навстречу вышел улыбающийся пацан в свитшоте. Мы обнялись.

К вечеру того апрельского благословенного дня в студии, которую брат снимал у Маши Голубкиной (дочери Андрея Миронова и бывшей жены Николая Фоменко), я уже был пьян.

Я был пьян от «Джемесона», который тогда впервые попробовал у брата в его неизменной пропорции с колой 1:3. Виски, который уже стал и будет спутником брата на долгие годы, виски, который в итоге и сократит ему эти самые годы.

Я был пьян от счастья. Со мной был Бог. Молодой, красивый, уверенный в себе, сильный – и родной.

Я удивлялся и восхищался, сравнивая его с ним прежним. Немного завидовал, сравнивая с собой, и слегка печалился, что мне таким никогда не стать. Но надеялся, что смогу. И книжку тоже напишу.

Правда, о чем буду писать, я не знал. Но какое это имеет значение? Я найду, дай мне только возможность! Тем более, теперь у меня есть брат, писатель и главред целого литературного (литературного!) сайта. Надо быть последним бараном, чтобы не написать книжку, когда все карты у тебя в руках. А среди них – джокер.


С женой мы уже несколько раз списались. Она даже позвонила. Сама! Я говорил с ней с откуда-то появившимся достоинством. И она даже захотела приехать.

За разговором я рассказал брату про свои злоключения. Он искренне вскипел:

– Да кто они такие! Забирай жену, живите тут!

Соки уверенности забурлили и наполнили меня всепобеждающей энергией.

В числе прочего я поведал о своих сложностях с тещей, на что мудрец чеканно, с нажимом и паузами ответил:

– Твоя проблема в том, что ты думаешь, что они есть. А их нет!

Как же этот, по сути, мальчик тридцати двух лет мог говорить вещи, которые я только осознал к пятидесяти годам, о чем сообщал своим клиентам: по факту людей вокруг вас не существует, это ваши нейронные сети.

Безграничная уверенность брата в себе была для меня каким-то пятым элементом. Именно его искали алхимики, а нашедших называли адептами.

Я становился адептом Эдика, который выражался тезисно, метафорически, сочетая олимпийское спокойствие с эмоциональностью тех самых олимпийских богов.

Все это я впитывал, как каракумский песок впитывает апрельский дождь. Кто меня знает лично, теперь наверняка поймет причину появления во мне подобной манеры речи и поведения. Многое из того, что я позаимствовал у брата, я применяю на консультациях, в выступлениях, в быту.

Я наслаждался жизнью. Океаническое блаженство эмбриона в утробе. Еще вчера я был даже не нищий – люмпен.

Еще вчера на меня даже не лаяли собаки, а сегодня я король. В центре Москвы (читай: мира), который вращается вокруг меня. Причем под музыку.

Музыка была постоянно. Всех жанров. Брат слушал любую музыку, но с одним, как он заявлял, условием: она должна быть лучшей. Вот такой простой у брата был принцип: у него должно быть только все самое лучшее. Многие ли из нас довольствуются этим в жизни? А брат так жил, и, забегая вперед скажу, что это самое лучшее в жизни он получал.

А музыка и вправду была лучшей. И самой разнообразной. Самых разных стилей и направлений. Шансон: Новиков, «Чулочек». Сезария Эвора, королева фаду из Кабо-Верде. Тяжелый рок: Metallica «No Leaf Clover».

Молдавская хтонь хора и сырбу и молдавские же «Здоб Ши Здуб», «Дойна Хайдукулуй». Ну и «Ундервуд», который навсегда стал моей самой любимой группой:

«Ведь я так талантлив, а ты так красива!

Нас тянет друг к другу с клинической силой…»[3]

Из нашего прошлого для нас пел туркменский гений Акыш Сапаров: «Таганка», «На бульваре Гоголя», «В Ашхабаде в 1-м парке»…

И мы то плясали под туркменские и азербайджанские песни, то, перебивая друг друга, что-то рассказывали:

– А помнишь? А ты помнишь?..

Или рассказывали (в основном он) о том времени, когда мы не виделись.

Теперь я точно знал, где находится рай, и кто в нем заправляет. Более того, я даже знал, кто Бог. Кто мой Бог. А когда я увидел у него скайп, то сразу понял, что без божественного вмешательства – о чудо! – тут явно не обошлось.

Мир мне улыбался. И перед глазами вереницей проносились ласкающие воображение перспективы.

### Глава 7. О, дивный новый

> На страже духовности.

> Девиз Литпрома

Через пару дней я вернулся на Шаболовку, чтобы забрать вещи. Жену успокоил: скоро будем жить вместе, теперь-то у меня точно все будет хорошо.

– Ты же знаешь, я найду выход, – обнимая, говорил я ей и ни секунду не сомневался, что так оно и будет.

– Да, конечно, ты же всегда мог что-то придумать.

С этими словами она обняла меня, и я, прихватив свои нехитрые пожитки, нырнул в длинную, как удав Каа, и глубокую, как вырез Софи Лорен, кишку станции метро «Шаболовская».

Кстати, с тех пор Шаболовка перестала у меня ассоциироваться с АБВГДейкой и навсегда осталась связана с тем непростым этапом моей жизни.

Ушел я в полной уверенности, что сюда не вернусь никогда. Но один раз пришлось: приехал отметить с женой Новый год. Она, после очередной серии расставания и примирения, жила там.

Но с семейством этим я все же еще раз увиделся. Это было в 2012-м. И в момент очередного моего триумфа. По крайней мере, внешнего. Я приехал забрать кое-какие вещи брата моей, тогда уже наглухо бывшей, жены, которая уже вернулась на родину, в Туркменистан. Жили они в другом районе, в съемной двухкомнатной квартире.

Я приехал на машине брата, черном кабриолете «Мерседес SLK 200», чем вызвал удивление и уважение дяди. Тетушка была на работе, и мы с ней мило пообщались по телефону. Ее, очевидно, оповестили, на чем приехал бывший скиталец. Младшая дочка была в школе, а старшая – время летит – уже нянчила годовалого малыша, которому я сунул какую-то купюру в слюнявчик.

С Эркином мы посидели с полчасика, с интересом вглядываясь в друг друга и отмечая друг в друге перемены. Из его слов, а больше по его лицу и особенно по глазам, в которых была глубокая безнадежность, я понял, что жизнь до сих пор не халва. Сказал, что работает водителем. Я поведал, что сейчас студент университета психологии и живу у брата. После чего он помог мне донести вещи до машины.

Больше я их никогда не видел. Эркин спустя некоторое время, пытаясь закрепить бельевую веревку, выпал из окна. А жена его, моя гонительница-учительница, уехала в Израиль. Следы дочерей, которых нет даже в интернете, и вовсе затерялись.

А у меня началась новая жизнь. Я просыпался под громкий голос какой-то женщины. Это была Евгения Альбац[4] на радио «Эхо Москвы». Брат внимательно слушал, и мне пришлось приобщиться к таким передачам, как «Особое мнение» и «Полный Альбац».

Брат уже тогда готовил себя к баталиям на этом поприще и время от времени давал жару в медиапространстве. Чтобы вести дебаты и дискуссии с оппонентами, он действовал по принципу врага надо знать в лицо.

Я мало что понимал в этих конфигурациях, но диву давался, какие бывают умные и языкастые люди, еще не до конца отдавая себе отчет, что нахожусь под одной крышей с одним из них.

Чуть позже я открою для себя язвительного Шендеровича[5] в «Плавленом сырке», все сезоны которого прослушаю одним махом.

Мне интересен был подход этих людей. Тогда я восхищался их умом, проницательностью, невероятным чувством юмора и более всего, вероятно, – умением доказать свою правоту. Ловцы душ – так называют таких людей. Они могут с успехом доказать, что белое – это черное, и наоборот. Истинную суть демагогии мне еще предстояло открыть и даже освоить. Знакомство с фокусами языка и овладение искусством убедительной речи будут много позже.

Как и понимание того, что правды нет, а есть правдоподобие, и что истина как дышло, куда повернешь – туда и вышло. Когда я сам буду обучать людей риторике и ораторскому искусству, начну говорить со сцены, когда буду развенчивать убеждения клиентов во время психологических консультаций.

А пока я целыми днями читал книги. Много книг. До сих пор читавший в основном классику, я открыл новый для себя новый мир. Это была революция в культуре. Истинные революционеры, ее апологеты, дали ей название контркультура, или просто КК.

Тогда же я прочел Сергея Минаева: «The Телки», «Духless». Сленг. Стиль. Я и половины слов не понимал. «Девайсы требуют апгрейда». Чего-чего?

Но осознание, что я приобщаюсь к этому новому миру, наполняло меня энергией и радостным предвкушением.

И никого не смущало, что носители этой культуры матерились как сапожники, делая это виртуозно, как и полагается писателям. К чему, по всей видимости, обязывала приставка «контр-».

Sancta Simplicitas, святая простота… Я думал, что писатели – это такие люди, ну… культурные!

Да, культурные, только контр. Но я быстро оправился от несоответствия своих преставлений о реальности. Мое провинциальное смущение быстро прошло, и я уже вовсю осваивал воистину безграничные возможности великого и могучего. А учусь я быстро.

Я понимал, что попал в струю, что нахожусь в настоящем. А возможности интернета (особенно скайп) убедили меня в том, что уже отчасти и в будущем.

Кстати, в скайпе я впервые и увидел Сергея Минаева. Он был там как живой. Минаев! Он появился на экране и добродушно поприветствовал брата:

– Как жизнь, старичок?

Я тихонечко прыснул. Это и прозвучало забавно, и картинка в голове не сложилась: Эдик – старичок?

Но мне так понравилось это слово, что я теперь так называю своих самых близких друзей. Много ли в нашей жизни людей, который могут нас так назвать или мы их – старичок?

Появление Минаева для меня стало чудом вот еще почему. Еще будучи глубоко в Туркмении, я видел его по телеку в дебатах с Пригожиным. Не с тем, который, так и не приземлившись, сразу отправился на встречу с Создателем, а с тем, который муж певицы Валерии. Стильный, молодой, с уверенной, логичной и классной речью, Минаев меня заворожил.

Более того, меня неосознанно потянуло к нему. Чем-то еще, непонятно чем, привлек меня этот рафинированный эстет. Я почувствовал в нем что-то родное.

Но скажи кто, что этот модник, писатель и философ и мой брат, авантюрист и сиделец, имеют что-то общее… Я бы посмеялся.

И горько заплакал бы, если б сказали, что они еще и друзья.

И рыдал бы в три ручья, узнай, что я лично с ним познакомлюсь, буду угощать его привезенным туркменским коньяком «Карабекаул» и называть его на «ты», а он меня – «бро». В 2016-м, в Истре, у Эдика.

Но пока я, в 2009-м, сидел как компьютерная мышь «Макинтоша», шикарного компьютера за космические бабки, что был у Эдика на столе, и ничем не выдавал своего присутствия.

Меня вообще не существовало для близких Эдика. Если кто-то приходил гости, то да, это мой брат.

– У тебя есть брат?! – Гости вскидывали вверх брови.

А так, чтобы меня специально знакомить и уж тем более поднимать по социальной лестнице, такого у брата не было и в помине.

Почему? Одно из объяснений Эдика звучало так:

– У меня есть враги. Недавно и дверь мою подожгли (это правда). Я даже Азизу особо не свечу. Поэтому тебе лучше пока не проявляться.

Потом я пойму, что есть и другие причины, но об этом позже.

Там же, в скайпе, и появилась та, о ком грезил Эдик. Наталья Морарь. И которая, понятно, меня не видела.

А как-то раз пришел тот, о ком брат говорил как о своем, вероятно, самом близком на тот момент, друге.

Ренсон – это его ник, а так он Ренат Хайруллин – в любом случае заинтересовал бы меня. Я только-только закончил читать его рассказы. И читая, в буквальном смысле был пацталом: падал с дивана от смеха и пару раз даже пришлось заново завязывать пупок. А познакомиться с таким мастером живьем было очень интригующе.

А друг моего брата – это двойная интрига. Кто этот счастливчик? Кто этот суперчеловек? Ведь друг моего брата должен быть как минимум на его уровне.

Ну и конечно же, легкая ревность, что у брата есть еще родная душа, кроме меня. Мы всегда хотим быть единственным обладателем сердца того, кого любим. Ну или думаем, что любим. Плюс друг брата – это возможность узнать самого брата с новой стороны. То, какие люди нас окружают, во многом характеризует нас. И зеркально отражают те или иные наши качества, которые скрыты от посторонних, да и собственных глаз.

Как, собственно, и вещи. Как там у Гоголя: «…Казалось, все вещи: стол, стулья, кресла – говорили: и я тоже Собакевич!»[6]

Ну и конечно, щекотала нейроны и сама возможность встретиться с человеком, которому поклонялись в интернете, где был даже «Клуб любителей Ренсона».

Ренсон был просто космос. Его очаровательный орфоарт и самоирония и юмор 80-го уровня вызывали невероятные ощущения у читателей.

Я дремучий провинциал, который в последнее время не общался даже с более-менее образованными людьми. А тут – писатели! Герои литературы, пускай и сетевой. Культуры, пусть и с приставкой «контр-».

Если коротко: я завидовал самому себе. И Ренсон пришел. На год младше меня, раскачанный, в черной футболке, с угрожающей пиратской серьгой в ухе, с добродушной улыбкой, готовностью к шутке и принятию безмерных доз алкоголя, он сразу же понравился мне. А я, судя по всему, ему.

– Асадыч, заходи ко мне, пообщаемся, – пробасил он на прощание.

Асадыч зашел, и после этого заходил не раз. И даже после того, как наши с братом дороги разойдутся навсегда, разорвутся в лоскуты, разобьются вдребезги, мы с Ренатом будем общаться. Чтобы на очередной развилке линии жизни пойти каждый своей дорогой.

Но спасибо, Фаритыч! Я помню только хорошее. И именно Ренсон будет тем, кто сообщит мне, что Эдик умер.

### Глава 8. Кризис, пацаны…

Несмотря на радушие, гостеприимство и внешнюю доверчивую простоту, в которых я буквально тонул, я находился под бдительным и неусыпным контролем.

Два этих морской синевы глаза зорко бдили за мной. Две эти ушные раковины внимали каждому моему слову. И чем пьянее становился (или казался) их хозяин, тем сильнее становилась эта цензура.

Необходимость выживать в сложных условиях выработала привычку контролировать обстановку, до предела обострила все пять чувств и отрядила их в услужение шестому.

У Эдика были невероятная интуиция и звериная психология (его выражение), которая у него выработалась в тюрьме.

А после предательства, о котором он пишет в книге «Гастарбайтер», он и вовсе перестал доверять людям.

И тут, как апрельская сосулька с крыши, я. Годами не интересовался, не вспоминал. А тут: «Брат!»

Все они такие, бедные родственники. Но я-то был не таким. Вернее, не совсем таким. Я убедил Эдика в своей чистоте и бескорыстности, насколько человек в моем положении (безвыходном) и моего склада (беспомощность) может быть бескорыстным.

И, вероятно, большую роль сыграло то, что я не собирался его в чем-то убеждать. Мой рассказ был до преступного прост и до неприличия логичен. А факт, что я не сам дошел до мысли, что можно такое найти в инете, говорит сам за себя. Эдик убедился в этом, когда приучал меня пользоваться ноутбуком. Я не умел включать ноутбук!

Конечно, потом в общении с ним я сделаю много роковых ошибок. Я вообще в жизни сделал много ошибок, но в тот момент каким-то образом умудрился не запороть все.

А ведь детектор лжи работал вовсю. Но я, естественно, об этом ни сном, ни духом. Я наливал стопку «Зеленой марки», нанизывал на вилку филе сельди, чокался с братом, опрокидывал в аорту, занюхивал (не запивал водку никогда) и затем закусывал.

Приятная истома наполняла все мое существо. Я рассказывал ему про свою жизнь с того момента, как мы затерялись.

Ну и конечно же, историю чудесного нахождения Эдика: моя подготовка к отъезду в Москву, билеты жене, парикмахерская, Андрюха, полупостриженный клиент, канал О2ТВ, двоюродная сестра Шафига, ну а дальше он знает: созвон и приезд, Шаболовская – и чудесное спасение.

В общем, я успешно прошел фейсконтроль, дресс-код и детектор лжи. Я прошел даже допинг-контроль.

–Ты пьешь как гяур,– иронично респектовал мне Эдик, подразумевая, что я могу пить как русский. Ну а что значит выражение пить как русский, думаю, не нужно пояснять.

Пить я умел, и при этом владел собой и не делал ненужных телодвижений. Просто становился возбужденным чуть более обычного. Но это можно сказать про любого, кто принимает горячительное внутрь, а не только в виде компресса. А иначе зачем все это?

Позже он признавался:

– Если бы я вдруг увидел, что что-то с тобой не так, если бы у меня возникло малейшее подозрение, – Эдик показал этот микрон, сведя указательный и большой пальцы, – я бы тебя накормил, напоил и закрыл за тобой дверь. И больше ты в моей жизни никогда бы не появился.

От этих слов мне стало не по себе. Тогда, а тем более сейчас, мне не то что страшно – невозможно!– представить, что было бы, или, вернее, чего не было бы, если бы тогда за мной дверь закрылась навсегда.

Как минимум, мои дорогие читатели, не было бы этой книги.

Как максимум – меня самого.

А если посредине, то жизнь моя, моя семья, мое профессиональное и личностное становление – все было бы по-другому. И уж точно жизнь была бы менее яркой и эмоциональной.

Почему Эдик, недоверчивый, как дикобраз, приветил меня? Или понимал этот хитрец, что я напишу книгу о нем? Или знал, этот мудрец? Видел мои возможности и способности? То, чего не видел в себе я.

Годы спустя (а эта тема время от времени всплывала в наших беседах) брат признавался, что сам искал ответ, зачем я появился в его жизни. И нашел: для чего-то.

Но ни он, ни тем более я не знали, чем можем быть полезны друг другу. Он тогда сам нуждался. А я… А я ничего не умел, ничего. Даже писать.

Кстати, тогда же, в 2009-м, брат сказал, что в восторге от моего стиля, и достал из ящика стола письмо, которое я ему писал, будучи солдатом. Помните те самоволки и чай с тетей Любой? Я с интересом перечитал. На удивление, вполне читабельно. Предложения складные, грамотные. Да, возможно, чересчур сентиментально, а я там плачу (брат в тюрьме, радоваться, что ли?), но стиль прослеживается. В общем, весьма недурственно, весьма.

Значит, во мне есть талант, а это значит, я смогу помогать Эдику, у которого творческий кризис? И значит, я сам стану писателем? Ура!

Но Эдик сказал: бро, ты не при делах, – и был прав. Так, как написан «Гастарбайтер», я не напишу ни в жизнь.

И начались наши трудовые будни. Трудовые будни бездельников. Весь смысл которых был в том, чтобы прожить этот день.

Ведь денег становилось все меньше, страхов за завтрашний день – больше, как и оснований для этого: аренда жилья, необходимость есть и пить, в том числе и виски.

Еще немного мыслей вдогонку, почему же Эдик оставил меня у себя. Возможно, я был ему эмоционально нужен.

Возможно, ему была нужна хотя бы живая душа рядом в этот переломный, надрывный момент в жизни.

А возможно, мои ангелы (в которых я не верил тогда, не верю и на момент написания книги, уж простите) решили повести меня по жизни (и к успеху) именно такой, неисповедимой тропой, которую может придумать лишь самый изощренный (извращенный?) режиссер.

А возможно, – снова эта версия – он видел во мне еще и того, кто станет его летописцем. Как Эккерман у Гёте, к примеру. Или Соболевский у Пушкина.

На тот момент не было ни единой души в мире, кто был бы так близок с ним, как я. Кто бы так понимал его и видел все мучения и страдания.

Мама и сестра в то время для него – скорее, обычное родство. Лишь кровное родство – без духовной, интеллектуальной и прочей составляющей – для людей, подобных Эдику, не имеет особой ценности.

Для него, как и для любого нормального человека, ценнее и важнее всего было родство духовное.

А тут у нас во многом было совпадение:

– Мы нужные книжки в детстве читали, – говорил он словами Высоцкого.

Его тоже слушали, еще с того детства, когда он был в каждой квартире. А у нашего отца (он боготворил Владимира Высоцкого и подражал ему в стиле и одежде) вообще было много виниловых пластинок:

«Не хватайтесь за чужие талии,
Вырвавшись из рук своих подруг!
Вспомните, как к берегам Австралии
Подплывал покойный ныне Кук…»

Мог ли тогда отец предположить, что именно его сын, младший, а не старший (этому бы с голоду не умереть), станет тем, благодаря кому появится в Москве улица Высоцкого.

Да, именно Эдик эту идею донес до журналистки Леси Рябцевой, с которой, по его словам, у него был короткий, но яркий роман. А та в свою очередь донесла до нужных людей. И так в Москве появилась улица недалеко от театра на Таганке, в котором и служил наше все – Владимир Семенович Высоцкий. И которого нужно преподавать (с легкой цензурой) в школе, причем на уроках литературы. И даже не сомневаюсь, что так оно и будет. Скриньте!

А еще спустя несколько лет его племянница Камилла, моя дочка, студентка РУДН, бродя по Москве, случайно набредет на эту улицу. И уже совсем случайно ее однокурсница-староста окажется внучкой Высоцкого.

Но тогда ни он, ни тем более я об этом не думали. Он искал возможности выйти из тупика своего, я – из своего.

У меня нет своего дела. Я иждивенец, денег не зарабатываю, самореализации ноль, жена не со мной, дети за несколько тысяч километров, и нет ни малейшей возможности их привезти, да и привезешь – и что? На паперть? В переходе на скрипке играть? Тупик во всей свой страшной и гипнотизирующей, как взгляд сфинкса, мощи.

Так прожили апрель. Настал май. Солнечная нега разливалась по улицам Москвы. Радость москвичей и гостей столицы от наступившей весны отражалась на их лицах. Столичные модницы и модники вовсю щеголяли в ультрасовременных нарядах, с видимым удовольствием ловя восхищенные взгляды прохожих. Одурев от счастья, воробьи носились, как сумасшедшие, и состязались в чириканье, перекрывая шум весеннего города. Объема легких не хватало, чтобы вдохнуть запахи цветущих деревьев, отчего возникало легкое головокружение и беспричинное ощущение счастья. Счастья жить.

Состояние Эдика ухудшалось день ото дня. Деньги кончились. В верхнем ящике стола осталось семьдесят пять тысяч – ровно столько стоила аренда квартиры.

Кстати, узнав, за сколько он снимает жилье, я очень удивился. Мир накрыло цунами заокеанского кризиса, начавшегося с банкротства банка Lehman Brothers c последующим обвалом финансового рынка по принципу домино. В Москве цены рухнули, и красная цена за однушку, пусть и студию, хотя бы и в центре, была пятьдесят тысяч.

# Примечания

1

Анима – это персонификация всех женских психологических тенденций в психике мужчины, таких как туманность и расплывчатость чувств и настроений, пророческие наития, восприимчивость к чему-то иррациональному, способность к индивидуальной любви и в конечном счете – связь с Бессознательным.

2

Владимир Высоцкий, «Инструкция перед поездкой за рубеж».

3

Ундервуд (Underwood), «Химия и жизнь (Chemistry and Life)»

4

Признана иноагентом на территории РФ.

5

Признан иноагентом на территории РФ.

6

Н. В. Гоголь, «Мертвые души».