# Урок предательства

Ляля Прах

Две повести. Два пронзительных рассказа о женских судьбах.

«Урок предательства». Что тяжелее – вынести предательство или понять, что ты – сам себе главный предатель? Серж сбежал от быта в яркий мир на экране телефона, думая, что меняет жизнь. Линда осталась в аду «одиночества вдвоем», думая, что спасает семью. Оба были слепы. Оба – в ловушке. Но чтобы вырваться на свободу, одному придется разучиться жить лишь чувствами, а другой – научиться самому страшному и освобождающему чувству: благодарности за предательство. Это история о том, как на обломках брака можно найти единственное, что стоит спасать: себя.

«Копии не имеют ценности». Он коллекционировал редкое.

Она была единственным экземпляром. Они думали, что играют. Они ошибались. И никто из них двоих не подозревал, что в игру уже незримо вступила третья…

© Прах Л., 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

## Урок предательства

Я чувствую себя в гигантской ловушке, из которой нет выхода. Каждый день я просыпаюсь от ощущения тяжелой каменной плиты на груди. Это чувство безнадежности. Я чувствую себя абсолютно одинокой. Рядом есть муж, но я не чувствую его поддержки, его плеча. Я чувствую, что несу этот груз одна: и детей, и болезни, и страх перед будущим. Мне не с кем разделить свою тревогу, не к кому обратиться за утешением. Я чувствую себя матерью-одиночкой с тремя детьми, у которой на попечении еще и четвертый, взрослый ребенок.

Я испытываю ярость и обиду. Я злюсь на мужа за его медлительность, когда наша жизнь требует решительных действий. Я злюсь на его ворчание, когда мне самой хочется кричать от отчаяния. Я чувствую, что во мне кипит гнев из-за того, что все заботы о выживании семьи лежат на мне, а он просто плывет по течению. Я злюсь, что мне приходится постоянно быть сильной, когда я так истощена.

Мне безумно страшно. Я боюсь завтрашнего дня. Я боюсь, что нам не на что будет купить еду, что мы останемся на улице. Я боюсь за свое здоровье – эта слабость, эти болезни отнимают последние силы, которые мне нужны, чтобы заботиться о малыше. Я смотрю на своих детей и чувствую леденящий ужас от того, что не могу дать им стабильность и уверенность.

Я чувствую глубокое, всепоглощающее истощение. Я устала физически. Но еще больше я устала морально. Я устала бороться, устала принимать решения, устала быть тем единственным «взрослым» в наших отношениях. Иногда у меня просто нет сил даже чувствовать что-либо. Я чувствую себя использованной и неценной. Мои потребности, мое здоровье, мое желание быть защищенной и желанной – все это похоронено под горой бытовых проблем и его равнодушия. У меня возникает чувство, что я просто функциональный объект: мать, кормилица, решатель проблем. А где же я сама? Та женщина, которая когда-то была молода, полна надежд и веры в любовь?

И больше всего я чувствую горькое разочарование. Разочарование в том, как сложилась моя жизнь. В сорок один год я должна чувствовать себя на пике сил, а я чувствую, что все потеряла. Я смотрю в зеркало и не узнаю себя. Я вижу уставшую, больную женщину, которая потеряла свою молодость и последний шанс на счастье в тени человека, который не способен стать ей опорой.

•

Я чувствую себя обманутым. Я женился на успешной, веселой женщине, у которой была своя жизнь, квартира, а теперь от всего этого ничего не осталось. Я чувствую, что меня втянули в ситуацию, с которой я не справляюсь и за которую теперь несу единоличную ответственность. Я чувствую колоссальное давление. Вся тяжесть заработка лежит на мне одном.

Три ребенка, жена, которая постоянно болеет и устала… Я не герой, я не хочу всего этого. Мне кажется, что на мне висит гиря, которая тянет меня на дно. Я не знаю, как всем этим управлять, и от этого просто хочется сбежать.

Я чувствую себя в ловушке. Этот брак – не то, что я хотел. Я мечтал о партнерстве, о легкой жизни, а получил больную жену, вечные проблемы и никакой благодарности. Я чувствую, что связан по рукам и ногам этими обязательствами, и единственное, что у меня осталось, – это мой телефон, где я могу ненадолго забыться.

Я испытываю отвращение и разочарование. Меня не возбуждает ее тело, оно теперь совсем другое. Она говорит, что я неэмпатичный, но я просто не могу заставить себя хотеть того, чего не хочу. Мне противно, что наша сексуальная жизнь умерла, и я нахожу выход там, где могу, – в порно, где женщины выглядят так, как должны выглядеть, по моему мнению. Я злюсь, что меня лишили и этого.

Я чувствую одиночество. У меня нет никого, с кем можно поговорить. Жена только ноет или требует, а я не умею и не хочу этого слушать. Мой маленький сын – единственный лучик, он не просит ни о чем, просто улыбается. Но даже его иногда слишком много. Мне проще уткнуться в экран, где все предсказуемо и под моим контролем: футбол, машины, порно. Там меня никто не трогает.

Я чувствую себя неудачником. У меня нет образования, нет профессии, я не умею зарабатывать много. Я вижу свое отражение в ее глазах – она презирает меня. И я начинаю презирать себя. Но вместо того чтобы что-то менять, я замираю. Мне проще ничего не делать, потому что любое движение кажется бессмысленным.

Я не целеустремленный, да. Потому что не вижу цели, ради которой стоит напрягаться в этой яме. В глубине души я понимаю, что я – не жертва. Я часть этой проблемы. Но признать это – значит взвалить на себя еще большую вину, которую я нести не хочу и не могу. Поэтому я просто молчу, ворчу и убегаю. Это единственный способ, который я знаю, чтобы просто дышать.


Я слышу, что ты меня отпускаешь, и внутри у меня все сжимается в комок. Ты говоришь, что я могу быть свободен и счастлив. Но я не знаю, что такое счастье, и не верю, что оно существует для меня. Свобода? А что я буду с ней делать? Я остаюсь, потому что чувствую себя еще более потерянным и никому не нужным на улице. Здесь, в этом аду, у меня хотя бы есть крыша над головой (пусть и не моя) и какая-то видимость семьи. Я могу сказать знакомым: «У меня жена, дети». А один я – кто? Никто. Мужчина без образования, без амбиций, без будущего. Одиночество за стенами этого дома пугает меня гораздо больше, чем твое отчаяние внутри него.

Ты говоришь, что ты обуза. Но парадокс в том, что твоя болезнь и наша общая несчастность – это мое оправдание. Пока мы здесь, в этой яме, мне не нужно пытаться быть кем-то. Не нужно строить карьеру, быть сильным, добиваться успеха. Я могу быть «тормознутым» и «безответственным», и у меня для этого есть уважительная причина – тяжелая ситуация в семье. Ты – мое алиби перед всем миром и перед самим собой за собственную несостоятельность.

Да, я бросил первую семью. Потому что тогда я был моложе и думал, что смогу начать все с чистого листа, найти что-то лучше. Теперь я знаю, что чистого листа для меня нет. Куда я уйду? Кому я буду нужен? Смотреть порно с молодыми – это фантазия. А реальность – это одинокая комната в общежитии и работа, которая едва кормит. Здесь, по крайней мере, есть смысл – «терпеть ради детей». Это роль, которую я могу играть. Я не остаюсь из-за ответственности или долга. Я остаюсь из-за страха. Страха перед неизвестностью, страха окончательно признать себя полным неудачником. Мне проще быть рабом в знакомой тюрьме, чем вольным бродягой в мире, который меня отвергнет.

И да, в этом есть капля жестокости и эгоизма, которую я сам для себя не признаю. Мне проще видеть, как ты страдаешь, и быть «жертвой обстоятельств» вместе с тобой, чем взять на себя вину за твои страдания и за свой уход. Мой уход будет окончательным приговором мне самому. А так… так я могу просто сидеть в телефоне и делать вид, что это и есть жизнь.

•

Я чувствую, что нахожусь в сердцевине невыносимого парадокса. С одной стороны, я вижу, как наше совместное существование душит нас обоих, как ядовитый газ. Я верю, что если он уйдет, то прекратится эта пытка – пытка видеть его несчастным, знать о своем бессилии его изменить и чувствовать его молчаливое отвращение к моему телу и моей болезни.

Я чувствую себя тяжелым грузом, якорем, который тянет его на дно. И я хочу перерезать эту веревку. Я говорю ему: «Уходи». И в этот момент я искренне верю, что дарю ему свободу. Что без меня, этой больной, растолстевшей, обремененной проблемами женщины, у него появится шанс найти тот кусочек счастья, на который он еще способен. Я чувствую, что отпускаю его из жалости – и к нему, и к себе.

Но тут же на меня накатывает леденящий душу страх. Чисто практический, животный ужас. Я смотрю на своих детей и думаю: а чем я буду их кормить? На что купить хлеб, молоко, памперсы? Я останусь одна: без работы, без жилья, с тремя детьми на руках и с двумя хроническими болезнями. Эта картина кажется мне абсолютно безысходной. И тогда мое предложение ему уйти начинает казаться не благородным освобождением, а актом отчаяния и самоубийства для всей нашей семьи.

Я чувствую, что предлагаю выбрать между медленным угасанием в этом токсичном браке и стремительным падением в голодную бездну. Я понимаю, что мы с ним – два тонущих человека, которые не могут спасти друг друга, но и отпустить друг друга боятся. Он боится одиночества и ответственности за самого себя. А я боюсь нищеты и физической невозможности выжить одной. И в этом аду я чувствую страшную, унизительную правду: мое желание его свободы и мое собственное выживание оказались по разные стороны баррикады. И я ненавижу себя за эту мысль, за эту зависимость, за эту слабость. Я хочу быть сильной, чтобы отпустить его и выстоять одной, но сейчас я не чувствую в себе этой силы. Только бесконечную усталость и леденящий страх перед завтрашним днем.

•

Ты сказала «уходи» снова. И обычно эти слова просто отскакивали от меня, как горох от стены. Они означали для меня лишь очередную порцию вины и подтверждение, что я в ловушке. Но сегодня… сегодня почему-то я позволил этой мысли задержаться. А что, если… правда уйти?

Я сижу с телефоном, но уже не смотрю футбол. Я считаю. Я считаю деньги от маминых комнат. Я никогда не думал о них как о своих. Они просто были… фоном. А если я одну сдам, а в другую перееду? Или обе сдам и на эти деньги сниму себе нормальную однушку? Без вечного чувства долга, без этого гнетущего воздуха отчаяния. Я думаю о своей работе. Да, я могу пахать. Я могу крутить баранку по двенадцать часов, когда знаю, что в конце меня ждет тишина и покой, а не новые проблемы и упреки. Я представляю, как откладываю деньги. Не в общий котел, в котором все бесследно тонет, а на себя. На новую куртку, которая будет куплена просто потому, что я захочу. На поход в стейк-хаус. На билет в Сочи на море. Одному. Или… не одному.

И вот тут меня пронзает мысль, от которой у меня перехватывает дыхание. Я могу быть… желанным. Не как сейчас – последним прибежищем для больной и несчастной женщины, которая смотрит на меня с отвращением. А желанным гостем. Я могу пригласить на ужин женщину, которая улыбается, которая пахнет духами, а не лекарствами, которая смотрит на меня не как на добытчика и неудачника, а как на мужчину.

Эта мысль – как удар током. Она одновременно пугает и опьяняет. Свобода… Я всегда думал, что это пустое слово. А теперь понимаю, что это не абстракция. Это конкретные вещи. Это ключ от моей собственной квартиры. Это деньги в кармане, за которые я ни перед кем не должен отчитываться. Это тишина по вечерам. Это возможность снова почувствовать себя не рабом обстоятельств, а хозяином своей, пусть и небольшой, жизни.

Уйду ли я, когда пойму это? Страх никуда не денется. Привычка – тоже. Но впервые за многие годы появится не просто желание сбежать от кошмара, а реальный, осязаемый интерес идти к чему-то. К себе настоящему. К жизни, которую я, оказывается, еще могу себе позволить. И тогда мое решение остаться перестанет быть вынужденной жертвой и станет просто глупым и добровольным заключением. А от такой тюрьмы… Да. Такую тюрьму можно просто открыть и выйти. Потому что счастье и свобода – они и правда только в моих руках. И я, кажется, начинаю это чувствовать.

•

Я смотрю на него и вдруг вижу не просто «тормознутого» мужа, а человека, который тоже боится. И эта мысль меня ошеломляет. Я всегда думала, что я – его жертва. Что он своей пассивностью и ворчанием губит меня. А теперь я вижу, что мы оба – жертвы этой ситуации, этого ада, который сами и создали. Он так же прикован к ней, как и я. Только его цепи – страх перед одиночеством и удобная роль «несчастного», которая снимает с него всю ответственность. И теперь, когда я позволяю себе думать, что он может быть счастлив без меня, во мне просыпается странная, горькая смесь чувств. Я чувствую… облегчение. Призрачное, но настоящее. Если он уйдет и найдет свою свободу, то мое чувство вины наконец-то сменится чем-то другим. Может быть, даже тихой радостью за него. Значит, я не полностью уничтожила чью-то жизнь. Значит, его счастье все еще возможно. Просто не со мной.

Я чувствую колющую боль. Потому что эта мысль – ярчайший луч света, который высвечивает всю глубину моего одиночества. Он может уйти и построить новую жизнь. А я? Я остаюсь здесь. С болезнями, с детьми, с битвой за выживание, которую мне предстоит вести одной. Его потенциальное освобождение подчеркивает мою несвободу. Но я также чувствую… злость. Да, злость. Почему он не увидел этого раньше? Почему я должна быть тем, кто страдает и отпускает, а он – тем, кто уходит к стейкам, отпуску и новым свиданиям? Это несправедливо. Это ужасно несправедливо. И сквозь всю эту бурю пробивается самый важный вопрос, обращенный уже ко мне самой: если его счастье возможно только без меня… то где возможность для моего?

Я всегда верила, что мой последний шанс на счастливую жизнь потерян. Но что, если он просто здесь, в этом браке? Что, если, отпустив его, я не просто дарую свободу ему, а начинаю откапывать ее для себя? Пусть не сразу. Пусть через боль, нищету и страх. Но я останусь на развалинах этого брака одна. И эти развалины будут только моими. И решать, что строить на их месте, буду только я.

Я говорю ему «уходи» из жалости и отчаяния. Но – возможно, впервые – я начинаю говорить это и с крошечной, испуганной надеждой на себя. Потому что пока он здесь, мы оба в аду. А если он уйдет… по крайней мере у одного из нас появится шанс.

•

Опять эти сообщения. Длинные, полные чувств, боли, каких-то сложных мыслей о свободе и счастье. Я открываю – и меня сразу накрывает волной. Волной чего-то тяжелого, требовательного, от чего сжимается желудок и хочется немедленно это закрыть. Я не дочитываю, потому что не хочу это чувствовать. Твою боль, твое отчаяние, твои упреки – даже если они скрыты под словами о моей свободе. Каждое слово – это шина, которую я должен поднять, проблема, которую я должен решить. А я не могу. Я не знаю как. И я не хочу нести эту ношу. Мне проще сделать вид, что ее нет.

Я ухожу от неудобной правды, потому что правда требует действий. Если я признаю, что ты права, что наш брак – это ад, то мне придется что-то ДЕЛАТЬ. А я не умею принимать решения. Я не знаю, с какой стороны подступиться к такой огромной проблеме. Страх перед действием, перед последствиями, перед ошибкой – он парализует меня. Гораздо безопаснее ничего не менять. Я прячу голову в песок, потому что в песке – мой маленький, хрупкий мирок. Футбол, машины, порно. Там все просто. Там есть правила. Там я контролирую ситуацию. Там меня никто не обвиняет в том, что я недостаточно хорош. А твои тексты – это выдергивание меня из этой единственной безопасной зоны в настоящий, жестокий мир, где я – неудачник. Я предпочитаю делать вид, что все нормально, потому что это моя стратегия выживания. Если я буду вести себя так, как будто все в порядке, может, оно таким и станет? Или, по крайней мере, мне не придется сталкиваться с ужасающим признанием: что я потратил годы, живя неправильно, что я причинял боль, что я – причина чьего-то несчастья. Признать это – значит разрушить до основания тот шаткий образ «нормального мужика», который у меня еще остался.

И самое страшное – что ты говоришь о моем счастье. Но я так давно не думал о своем счастье, что просто не верю в него. Для меня «счастье» – это отсутствие проблем, давления, боли. А твои тексты – это и есть боль. Поэтому я бегу от них. Я бегу от разговора о потенциальном счастье, потому что не верю, что оно для меня возможно, и не готов заплатить ту цену – цену признания, конфликта и неопределенности, – чтобы его достичь.

Мое бездействие – это не просто лень. Это активный, панический выбор. Выбор оставаться в знакомом аду, вместо того чтобы сделать шаг в неизвестность, где я могу оказаться ничем и никем. И пока мой страх перед неизвестностью сильнее моего желания быть счастливым, я так и буду закрывать твои сообщения, утыкаться в телефон и притворяться, что не вижу пропасти, в которой мы оба находимся.

•

Я отправляю тебе ключи от твоей тюрьмы. А ты отворачиваешься и говоришь, что не любишь блеска металла. И сегодня, глядя на то, как ты снова избегаешь этих слов, я наконец-то это поняла. Окончательно и бесповоротно. Я поняла, что твоя несвобода – это твой сознательный выбор. Ты предпочитаешь роль узника в нашей общей камере, потому что она знакома и не требует от тебя мужества. Ты добровольно носишь эти цепи, потому что боишься веса ответственности, который почувствуешь на свободных плечах. И это осознание… оно не столько ранит, сколько ставит точку.

Вся моя жалость к тебе, все мои попытки «спасти» нас обоих, мое желание, чтобы «хотя бы ты был счастлив», – все это разбивается о каменную стену твоего нежелания быть спасенным.

Ты не хочешь быть счастливым. Ты хочешь быть удобно-несчастным. И я больше не могу и не хочу тянуть нас обоих за собой, если ты упираешься и закрываешь глаза. Поэтому я забираю свои слова обратно. Я забираю этот ключ. Я не буду больше кричать в глухую стену, пытаясь до тебя достучаться. С этого момента я перестаю быть твоей надзирательницей и тюремщицей. Я просто становлюсь сокамерницей, которая ищет свой собственный выход. Мой взгляд больше не будет искать твоего одобрения или поддержки. Он будет искать способы выжить. Для себя. Для детей.

Ты хочешь остаться в этой камере? Хорошо. Оставайся.

Но я… я начинаю по камешку разбирать свою стену. Потому что я, в отличие от тебя, все еще верю, что счастье – это не призрачная иллюзия. Это право, за которое нужно бороться. И если я не могу бороться за нас, я начну бороться за себя.

Моя битва за выживание начинается не тогда, когда ты уйдешь. Она начинается прямо сейчас. С моего молчаливого решения перестать тратить силы на того, кто добровольно выбрал погибать.

### Серж

#### Год первый

Отстранение

Она опять говорит. Ее голос – как назойливый комар, который звенит где-то на границе моего сознания. Сначала я пытаюсь слушать, но это все одно и то же. «Мне больно», «мне страшно», «нам нужно что-то решать». Слова, слова, слова. Они давно потеряли смысл и превратились в сплошной фоновый шум недовольства.

Внутри у меня все сжимается в тугой холодный комок. Это знакомое чувство. Чувство, что сейчас на меня снова навалят груз, который я нести не в силах и не желаю. Ее проблемы, ее болезни, ее эмоции – это лавина, и если я хоть на секунду перестану от них защищаться, она меня похоронит. Поэтому я включаю свой механизм. Это почти рефлекс.


Фаза 1: Физический уход. Мое тело начинает двигаться само. Я встаю и иду на кухню, будто за чаем. Или открываю холодильник и долго смотрю на его содержимое, ничего не видя. Или начинаю «срочно» что-то искать в телефоне. Любое движение – лишь бы создать физическую дистанцию. Если я не могу уйти из квартиры, я ухожу в другую комнату.


Фаза 2: Ментальный щит. Пока она говорит, я строю стену в своей голове. Я не анализирую ее слова. Я не ищу в них смысл. Я просто жду паузы, чтобы вставить свое нейтральное, обезличенное «угу», «понял», «ладно». Я смотрю на нее, но не вижу. Я вижу ее рот, который движется, а сам в это время решаю, какую иконку нажать в мобильной игре, или вспоминаю гол, забитый во вчерашнем матче. Мой внутренний диалог громче ее голоса: «Скорее бы она закончила. Скорее бы она закончила».


Фаза 3: Эмоциональное онемение. Иногда сквозь щит пробивается что-то. Я вижу, что у нее на глазах слезы. Или слышу дрожь в голосе. В этот миг что-то во мне коротко вспыхивает – укол стыда, вины, может, даже жалости. Но это чувство такое болезненное, такое невыносимое, что я тут же глушу его. Я говорю себе: «Она снова драматизирует. Она просто хочет мной манипулировать. Она всегда недовольна». И чувство уходит, оставляя после себя лишь раздражение. Раздражение на нее за то, что заставляет меня чувствовать себя плохим. И легкую, едва осознаваемую ненависть к самому себе за эту свою слабость.

Итог ритуала: через десять-пятнадцать минут она устает или понимает бесполезность. Она замолкает. Воздух в комнате тяжелый, наэлектризованный ее непролитыми слезами и моим молчаливым отпором. Но для меня – это победа. Я отбил атаку. Я сохранил свой хрупкий внутренний покой, свою иллюзию контроля. Я снова смог ничего не чувствовать и ничего не решать.

Я возвращаюсь к дивану, к своему телефону. Глубоко вдохнув, я погружаюсь в яркий, простой мир экрана, где все предсказуемо и ничто не требует от меня эмоциональной отдачи. Я сбежал. И с каждым таким разом сделать это в следующий становится все проще. Стена между нами растет, и я уже почти не слышу, что происходит по ту сторону. Мне здесь тихо и безопасно. И пусто.

Углубление в побег

Мой побег из реальности перестал быть просто реакцией. Он стал моим основным, единственным способом существования. Это уже не щит, который я поднимаю, когда на меня нападают. Это – параллельная вселенная, в которую я эмигрировал, оставив в этой лишь свое физическое тело.

Как только я переступаю порог дома после работы, во мне щелкает переключатель. Я уже не муж, не отец, не добытчик. Я – зритель. Пассажир. Наблюдатель. Я могу час сидеть в машине у подъезда, листая ленту новостей о футболе, просто чтобы отсрочить момент, когда мне придется надеть обратно эти неудобные маски.

Вечер – это священное, неприкосновенное время. Я устраиваюсь в своем кресле или на своем углу дивана, подключаю телефон к пауэрбанку, надеваю наушники (даже если в них ничего не играет – они создают визуальный барьер) и погружаюсь.

Футбол. Это не просто спорт. Это математика. Тактика, статистика, трансферы, прогнозы. Здесь все логично, все подчинено правилам. Здесь есть победители и проигравшие и все ясно. В отличие от нашей жизни, где нет ни правил, ни побед, один сплошной проигрыш. Я могу часами смотреть повторы матчей, читать аналитику, спорить в комментариях с незнакомцами. Эта виртуальная борьба заменяет мне реальную. Я чувствую свою вовлеченность, свою «экспертность», и это дает иллюзию компетентности, которой мне так не хватает в настоящем.

Машины. Просмотр обзоров на новые внедорожники, тюнинг, гонки. Это мир простых мужских мечтаний. Мощность, скорость, контроль. Сесть и просто уехать. Далеко. Никто не достанет. Эта фантазия – самая сладкая. Я не просто смотрю на машины, я втайне примеряю на себя жизнь того парня из обзора: свободного, успешного, одного в салоне мощного автомобиля, мчащегося по пустой трассе в никуда.

Порно. Это самый циничный и самый эффективный побег. Это не про секс. Секс требует близости, эмоций, отдачи. Это про быстрый, животный выброс дофамина, который на несколько минут заглушает внутреннюю пустоту. Я сознательно выбираю молодых, стройных, улыбающихся актрис. Они – прямая антитеза ей. Они – напоминание о том, какой могла бы быть жизнь, и одновременно – болезненный упрек в том, какая она есть. После этого становится стыдно и горько, но эта горечь привычна, она часть общего фона. И она лучше, чем пытаться пробиться через стену отвращения и жалости к ее телу.

Сын подходит ко мне, тычет пальцем в экран: «Папа, что это?» На несколько минут я возвращаюсь. Я могу показать ему машину, объяснить правила офсайда. Это почти нормально. Но его энергия, его требование внимания быстро меня истощают. Мое родительское чувство вины находит гениальное решение: я даю ему свой старый планшет. «Вот, сынок, поиграй». И вот мы уже сидим рядышком: он в своем виртуальном мире, я – в своем. Два беглеца. Я испытываю облегчение, что меня оставили в покое, и тут же – новую порцию стыда, что я такой отец.

Она пытается что-то сказать, проходя мимо. Ее голос доносится сквозь наушники. Я делаю вид, что не слышу. Если она настаивает, я снимаю один наушник с театральным вздохом: «Что?» Любой ее вопрос, любая просьба – это вторжение, диверсия против моего хрупкого душевного спокойствия.

К концу первого года я почти полностью живу в этих мирах. Реальность стала блеклой, размытой, как неинтересный фильм на втором плане. Я отдаю ей деньги, решаю какие-то неотложные бытовые проблемы, но мое внимание, мои мысли, моя энергия – все там, в сияющем прямоугольнике телефона. Я не просто прячусь от нее. Я прячусь от себя. От того мужчины, которым я стал. И чем дольше я это делаю, тем страшнее становится выглянуть наружу. Там, снаружи, за стенами моего цифрового бункера, меня ждет лишь подтверждение того, что я – полное ничто. А здесь, в побеге, я хоть кто-то. Пусть и иллюзорный.

#### Год второй

Ожесточение

Что-то во мне переломилось. Если раньше ее присутствие вызывало у меня чувство вины и желание спрятаться, то теперь оно все чаще вызывает раздражение, переходящее в тихую, холодную злобу. Я начинаю видеть в ней не попутчика в несчастье, а источник всех моих бед. Тюремщика, который держит меня в этой ловушке.

Мое тело стало моим союзником в этом ожесточении. Мы уже давно спим в разных комнатах. Сначала это было моей инициативой – «я поздно с работы, не хочу будить». Теперь это негласный закон. Я не могу заставить себя прикоснуться к ней. Ее тело, ее болезнь, ее усталость – все это стало для меня физически отталкивающим.

Я ловлю себя на том, что отшатываюсь, когда она случайно проходит слишком близко. Избегаю брать у нее что-то из рук. Ее вещи, ее запах в ванной – все это вызывает во мне брезгливость. Это не сознательное решение, это животная реакция. Ее тело стало для меня живым воплощением нашей общей неудачи, нашего падения, и мое тело отказывается его принимать. Мысли о сексе с ней кажутся кощунственными. Это была бы не близость, а акт милосердия или, что еще хуже, унизительная обязанность. Я предпочитаю холодный, чистый, бездушный разряд мастурбации перед порно. Там нет требований, нет разочарования в чужих глазах.

Моя отстраненность превратилась из защиты в нападение. Раньше я просто уходил от разговоров. Теперь я встречаю их с заранее готовым раздражением. Она пытается завести диалог, сказать что-то нейтральное о ребенке, о счетах. Я слышу в ее голосе ту же затаенную боль, ту же усталость. И я злюсь. «Опять. Опять эти нотки. Опять начинает. Хочет чего-то. Ждет чего-то, чего я не могу дать».

Мои ответы становятся короткими, обрубленными, почти грубыми. «Да», «нет», «сделаю потом», «отстань». Иногда я ловлю ее взгляд – полный немого вопроса и боли. И в этот момент во мне вспыхивает не жалость, а ярость. Ярость на нее за эту боль, которую она мне демонстрирует. Как будто своей тоской она меня в чем-то обвиняет. Она – живое, ходячее напоминание о моей несостоятельности, и я ненавижу это напоминание.

В моей голове сложилась четкая удобная картина: я – нормальный мужик, который пашет на работе и содержит семью. А она – вечно недовольная больная истеричка, которая ничего не ценит и вечно ноет. Я мысленно коллекционирую ее «провинности»: вот не улыбнулась, вот опять говорит уставшим голосом, вот не похвалила за то, что я купил хлеб.

Я полностью вычеркнул из памяти, какой она была раньше. Веселая, стройная, с квартирой. Теперь это кажется далеким сном, который не имеет отношения к реальности. Реальность – это вот эта женщина, которая своим существованием отравляет мою жизнь.

Ожесточение – это не вспышка гнева. Это состояние души. Оно стало моим новым нормальным состоянием. Я больше не просто прячусь. Я обороняюсь. Я возвел стену из раздражения, брезгливости и молчаливой ненависти. И за этой стеной мне уже не просто безопасно – мне почти комфортно. Потому что, пока я злюсь на нее, мне не приходится злиться на самого себя. Ее вина стала моим оправданием. Чем больше я ее ненавижу, тем меньше чувствую себя виноватым. И тем прочнее приковываю себя к этой камере, потому что теперь у меня есть причина в ней оставаться – чтобы отравлять ее существование так же, как она, по моему мнению, отравляет мое.

Полное отчуждение

Мы достигли дна. Но это не дно падения, а дно тихого безвоздушного пространства, где все эмоции наконец умерли. Мы больше не воюем. Мы даже не игнорируем друг друга. Мы просто… сосуществуем. Как два прибора, подключенные к одной сети, но выполняющие разные функции.

Наше общение свелось к набору ритуальных, лишенных всякого смысла фраз. Это даже не диалог, а обмен служебными сигналами.

– Деньги на карте. (Мой вклад исчерпан.)

– Свет выключи. (Забота о ресурсах, а не друг о друге.)

– Забери из сада. (Передача обязанности.)

– Врач назначил новые таблетки. (Констатация медицинского факта, а не просьба о поддержке.)

Мы научились общаться, не глядя друг на друга. Я могу сказать это в стену, стоя спиной к ней, и получить в ответ такое же брошенное в пространство «хорошо». Интонации нет. Есть лишь информационный шум, необходимый для поддержания видимости функционирующей ячейки общества.

Я вижу, как ее здоровье ухудшается. Она двигается медленнее, чаще лежит, лицо стало землистым. Раньше это вызывало во мне хоть что-то – вину, раздражение, жалость. Теперь – ничего. Пустота.

Я воспринимаю это как погодные условия. Сегодня пасмурно, завтра дождь. Ее болезни – это просто факты, как наличие коммунальных платежей. Я могу купить ей лекарства, если попросит конкретно. Но я не спрошу, как она себя чувствует. Не предложу помощь. Не поддержу. Во мне нет для этого ресурса. Я – высохший колодец. Слышать о ее болезнях – все равно что слушать сводку о дорожных пробках: информация, которая ко мне не имеет прямого отношения.

Мой побег достиг апогея. Я не просто провожу вечера в телефоне. Я живу в нем. Я ем с телефоном в руке, ложусь спать, уткнувшись в экран, и первое, что делаю, проснувшись, – проверяю уведомления. Виртуальный мир стал настолько ярким и плотным, что реальность кажется блеклой замедленной копией.

Я могу сидеть в одной комнате с ней и детьми, но моя личность, мое внимание, моя жизнь – полностью там, по ту сторону стекла. Сын пытается что-то показать мне, тянет за рукав. Я отмахиваюсь: «Папа занят». «Занят» – значит, смотрю обзор на новую модель автомобиля, которую никогда не смогу купить. Это иронично и горько, но я предпочитаю эту горькую иронию горькой правде моей жизни.

Мы превратились в призраки, населяющие одно пространство. Мы проходим сквозь друг друга, не замечая. Иногда наши взгляды пересекаются, и в ее глазах я вижу то же самое: усталую, мертвенную пустоту. Но даже это не вызывает отклика. Страшно не то, что мы ненавидим друг друга. Страшно, что нам абсолютно все равно. Ненависть – это все-таки чувство, связь. А у нас связи нет. Есть лишь тихий, беззвучный сговор о взаимном несуществовании. Мы – живые трупы в музее нашего несчастья, и единственное, что нас объединяет, – это общая витрина.

Циничное принятие

Однажды, возвращаясь с работы по одному и тому же маршруту, я поймал себя на мысли, которая не вызвала ни боли, ни протеста. Мысль была проста, как выдох: «Так будет всегда». Это и был тот самый момент – момент циничного принятия. Отказ от иллюзий. Все мечты, все эти разговоры о свободе и счастье, которые она когда-то пыталась мне навязать, – окончательно испарились. Я перестал даже теоретически допускать, что моя жизнь может измениться. Эта мысль была невыносимо тяжелой, поэтому я ее отпустил. И стало легче. Странно, пусто, но легче.

Я смотрю на нашу жизнь как на неудачный бизнес-проект, который уже не спасти, но и банкротство объявлять нет смысла. Просто продолжаешь тянуть лямку, потому что альтернатива – это хаос и непредсказуемость, а я ненавижу непредсказуемость. Эта жизнь – известное зло. А известное зло всегда предпочтительнее неизвестного.

Я больше не «тормознутый» и не «безвольный». Я – реалист. Я понял свою природу. Я – та болотная тварь, которая нашла свой идеал среды обитания. Ил теплый, привычный, он не требует от меня усилий, чтобы плавать или летать. Да, здесь нет света, да, здесь гнилостный запах, но это мой ил. Это моя экосистема неудачника.

Ее ноющие слова, вечный запах лекарств из ванной, детский плач – это просто элементы пейзажа. Как кваканье лягушек и комары. Я перестал с ними бороться. Я просто позволил им быть. И в этом есть своя извращенная свобода. Свобода от ожиданий. От себя в первую очередь.

Когда она, сквозь свою апатию, пытается бросить в мою сторону колкость о том, какой я безынициативный, я уже не злюсь и не оправдываюсь. Я мысленно соглашаюсь. «Да, я тряпка. Да, я ни на что не способен. И что?» Это мой щит из сарказма, направленного внутрь. Если я сам признаю себя ничтожеством, то ее слова теряют всякую силу. Они больше не ранят, потому что бьют в уже мертвую зону. Я принял приговор и примирился с ним. Жизнь в тюрьме становится терпимой, когда ты забываешь, что такое воля.

Я не счастлив. Но я и не несчастен. Я – нейтрален. Я нашел свой душевный «ноль». Я функционирую. Я выполняю минимум социальных и бытовых обязательств. Я приношу деньги. Я обеспечиваю выживание семьи как биологического организма. Все остальное – не входит в пакет моих услуг. Иногда, в самые тихие моменты, когда я один в машине, до меня доходит шепот чего-то острого и горького – что-то, похожее на тоску по тому, кем я мог бы стать. Но я быстро гашу его, включая громкую музыку или очередной подкаст. Мне не нужны эти всплески. Они нарушают мой хрупкий циничный покой.

Я выбрал комфорт небытия над болью бытия. И в рамках этого ада я достиг стабильности.

Перспектива

Что будет дальше? Когда я позволяю себе скользнуть взглядом в будущее, я не вижу там никаких событий. Я вижу протяженность. Длинный, серый, безликий коридор, идентичный сегодняшнему дню.

Дети. Они будут расти. Их потребности станут сложнее. Им понадобятся не просто памперсы и каша, а репетиторы, кружки, потом институт. Я вижу, как эта тень будущих расходов ложится на меня, и моя спина инстинктивно сгибается. Я не представляю себя на их выпускном – гордым отцом. Я представляю себя тем же уставшим человеком в углу, который смотрит в телефон, пока другие радуются. Я буду обеспечивать их финансово, потому что это – моя функция. Но эмоционально? Я уже сейчас исчерпан. С годами во мне не прибавится сил, только пустоты.

Ее здоровье будет ухудшаться. Это медицинский факт, такой же неотвратимый, как смена сезонов. С возрастом все это будет только усугубляться. Я не вижу себя рядом с больной, немощной старухой, ухаживающим мужем. Я вижу себя в той же соседней комнате, еще глубже ушедшим в свой побег, еще более ожесточенным из-за того, что на меня лягут новые заботы. Ее болезнь – это медленно движущийся на меня поезд, а я – привязанный к рельсам. Я не пытаюсь увернуться. Я просто жду столкновения.

Мое единственное будущее – это углубление. Все то же самое, но еще больше. Еще больше работы, чтобы покрывать растущие расходы. Еще больше времени в телефоне, чтобы не сходить с ума. Еще больше молчаливой злобы. Еще больше эмоциональной пустоты. Я не жду кризиса, который все изменит. Я не жду чуда. Я жду износа. Как механизм, который работает до полного истощения ресурса.

Иногда, в самые темные ночи, пробивается мысль, в которой я сам себе не решаюсь признаться: я просто жду конца. Не самоубийства – нет, это слишком активное действие. А просто… окончания. Когда все это как-нибудь закончится само собой. Когда силы окончательно иссякнут и можно будет просто перестать. Но это – не план и не желание. Это – пассивная капитуляция. Отказ от будущего как от чего-то, что можно формировать.

Моя перспектива – это отсутствие перспективы. Это статичная картина. Я не вижу света в конце туннеля, потому что мой туннель не имеет конца. Он просто есть. И я бреду по нему, опустив голову, не ожидая ничего, кроме продолжения пути. Самое страшное позади – позади надежда на перемены. Осталось лишь инерционное движение вперед, в никуда. И в этом есть своя ужасающая, но окончательная ясность.

### Линда


#### Год первый

Прощание с надеждой

Это начинается не с громкого скандала, а с тишины. Той самой, что громче любого крика. Сначала это похоже на ритуал отчаяния. Я выбираю момент, когда дети спят и дом погружается в подобие покоя. Я подхожу к нему. Он сидит в своем кресле, уткнувшись в телефон. Я говорю тихо, стараясь, чтобы голос не дрожал: «Нам нужно поговорить».

Он не отрывает взгляда от экрана. Его палец продолжает листать ленту. Проходит несколько секунд, и он издает нечто среднее между «угу» и вздохом. Это значит: «Я в курсе, что ты существуешь, но не сейчас».

Я все равно начинаю. Говорю о своем страхе. О том, что мы тонем. О том, что я не справляюсь одна. О том, что мне нужна его помощь, его поддержка, его просто… присутствие. Не физическое, а душевное. Я смотрю на него и вижу, как его сознание строит стену в режиме реального времени. Его взгляд становится стеклянным, отстраненным. Он может кивать, даже говорить что-то вроде «понял» или «обсудим потом», но я-то вижу: его нет. Он уже ушел. В свой футбол, в свои машины, в туда, где меня не существует.

Иногда он встает и уходит физически – на кухню, в туалет, «проверить счетчик». Любой предлог хорош, чтобы разорвать пространство диалога. Возвращается он уже с таким видом, будто ничего и не было. Будто мои слова были просто помехами в эфире, которые он благополучно отфильтровал.

Что я чувствую на самом деле? Метафизическое одиночество. Это не просто чувство, что тебя не слышат. Это ощущение, что ты говоришь на языке, которого больше никто в мире не знает. Ты кричишь в безвоздушном пространстве, где звук не может распространяться. Твое «я» перестает быть видимым, осязаемым. Ты становишься призраком в собственном доме.