# Отменить невозможно

Дмитрий Поляков-Катин

Кому-то покажется, что роман Дмитрия Полякова-Катина написан в духе знаменитого «Дня шакала» Фредерика Форсайта. Автор не возражает, но с уточнением – только лишь в духе, ибо «Отменить невозможно» – самостоятельное произведение с оригинальным сюжетом и роднит его с шедевром Форсайта главным образом довольно редкий по нынешним временам жанр интеллектуального триллера, в котором главное – мысль, а не кулак или пуля.

В романе нет пафоса, громких фраз, нелогичных событий. В нем люди живут и работают в предлагаемых обстоятельствах так, как им велят их профессия и понимание своего предназначения. Угроза государственной стабильности сплелась с быстро расширяющимися возможностями психологического перепрограммирования личности, телефонного мошенничества, вмешательства в человеческую психику, и от профессионалов – будь то силовики, айтишники или ученые – требуется предельная мобилизация сил и возможностей, чтобы в максимально сжатые сроки устранить возникшую перед ними опасную проблему.

«Отменить невозможно» – роман о людях, которые в экстремальных обстоятельствах без лишних слов и нравоучений делают дело, о котором мир ничего не узнает…

> И предал я сердце моё тому, чтобы познать мудрость

> и познать безумие и глупость:

> узнал, что и это – томление духа;

> потому что во многой мудрости много печали;

> и кто умножает познания,

> умножает скорбь.

> Екклесиаст 1: 17

© Поляков-Катин Д.Н., 2026

© ООО «Издательство «Вече», 2026

## Пролог

### 1

– Скиф.

– Что?

– Сколько мне еще ждать?

– Хорошенькое дело. Появляешься, когда тебе вздумается, а потом спрашиваешь, сколько тебе меня ждать?

– Я просто спросила.

– Нет, ты выразила недовольство.

– Ну, прости.

– Ладно… Ты же знаешь, как я рад тебя видеть.

– И я рада.

– Так чего ты хочешь?

– Я голодная. Что у нас на ужин?

– Сосиски с картофельным пюре. Не бог весть что, но я так и не научился готовить, ты же знаешь. Покупаю полуфабрикаты. Не так вкусно, как твоя стряпня, но есть можно.

– Ты все такой же.

– Если не считать морщин и седых волос.

– Пустяки.

– А тебя время совсем не берет.

– Просто я крепко держу его за хвост.

– Что-то ты редко стала тут появляться.

– Ничего не поделаешь, милый.

Мария сидела на кухне, выпрямив спину, расслабленно сложив руки на коленях. В ее голосе, тихом, но при этом отчетливо различимом, звучала какая-то необычайная умиротворенность, как будто мир вокруг достиг полного равновесия.

Тот, кого она называла Скифом, поставил сумку с продуктами на стол и вернулся в коридор, чтобы снять куртку. Ему было далеко за пятьдесят. Рыжие с сильной проседью волосы беспорядочно торчали в разные стороны – он пригладил их выгнутыми ладонями, не глянув на себя в зеркало. У него было жилистое, почти утратившее признаки спортивного прошлого тело человека, рано столкнувшегося с износом старости. Внешний вид его вполне соответствовал обшарпанности квартиры, в которой он жил, где все предметы, а не только стены и полы, напоминали о бренности земного бытия.

Скиф был встревожен – да что там, не находил себе места, то и дело бросая хмурый взгляд на телефон, который лежал на видном месте, как испустившая дух мышь.

Он пытался занять себя готовкой ужина, который пообещал Марии, но его хватило лишь на то, чтобы поставить кастрюлю с водой на огонь и очистить сосиски от целлофана, а потом его отвлекло что-то, о чем он сразу позабыл, и он вновь оказался в комнате, где на письменном столе лежал упрямо молчавший телефон. «Будь ты проклят», – то ли сказал, то ли подумал он. В доме напротив, в котором размещался местный узел связи, разом погасли окна. С улицы донеслось воронье карканье.

Тогда он сел на диван и замер, закрыв ладонями уши.

– Ты не посмеешь, – произнесла Мария тем же тихим, спокойным голосом.

– Еще как посмею, – ответил Скиф.

– Тебе помешает твой характер.

– А что не так с моим характером?

– Возраст, – ответила она и, помолчав, добавила: – Всё в прошлом. Ты неудачник, Скиф. Ты ничего не сумел сохранить. Посмотри вокруг – ничего не осталось.

– Странно слышать это от тебя.

– Кто-то же должен сказать.

– Только не ты… Ты никогда бы так не сказала.

– Но вот говорю.

– Зря ты так думаешь. Возраст дает четкое понимание цели. У меня сейчас столько сил, сколько тебе и не снилось. Мне наплевать на всё, что ты говоришь.

– У тебя кружится голова.

– Неправда! Я могу взять себя в руки.

– В самом деле?

– Могу! Ты вообще ничего не знаешь. Не знаешь мою цель. Не знаешь, как сильны мои руки. Как много я могу сделать. Ты забыла меня.

– Что ж, извини. Но у тебя кружится голова.

– Я не нуждаюсь в жалости. Ты ничего не знаешь. Никто ничего не знает. Это даже хорошо, что меня забыли. Очень хорошо.

– А что ты сам про себя знаешь?

– Я?..

Желваки прокатились по скулам. Он схватился за голову: «Господи, да сколько же можно ждать?!» Вскочил на ноги и принялся ходить из угла в угол, сплетая пальцы и выгибая ладони.

Остановился перед голым окном без штор и занавесок. В глубине сизого сумрака размазанным желтым пятном светилась витрина продуктового магазина с проносящимися по ней черными тенями автомобилей. Что там? Кажется, дождь?.. Плевать.

Он возобновил свои неприкаянные перемещения по квартире – единственно затем, чтобы бессмысленным движением отвлечь мозг от возрастающей тревоги.

В кастрюле на плите кипела вода. Он вспомнил, что Мария ждет ужин, и кинулся на кухню, где долго, непонимающе глядел на очищенные сосиски и пакеты с картофельным пюре. Потом он медленно выключил и обратно включил газ, так и не вспомнив, что хотел со всем этим делать, и вернулся в комнату.

«Господи, сколько же можно ждать?»

На горке среди старых квитанций, посуды, пропитавшихся пылью статуэток – фото в деревянной рамке, на котором Мария обнимает его за плечи и оба смеются, подняв глаза к небу. Они молоды, им хорошо. В их позе – расслабленная непосредственность, легкость, свобода. Скиф оглянулся на кухню, где в дверном проеме видны были острые колени Марии, по-прежнему молодые и привлекательные. Что-то пронзило его, какое-то внезапное чувство, забытая эмоция, такая светлая, исполненная томления и надежды, но… мимолетно – и уже через секунду он забыл, о чем думал только что.

Он сел на продавленный диван, сжав руки ногами, чтобы смотреть на телефон и ждать, ждать.

– Не слушай меня, милый. Я злая.

– Что? – поднял он голову.

– Всё у тебя получится.

– Ты не злая.

– Не сомневайся.

– Ты не злая.

– Не злая. Конечно, не злая. Просто я думаю о тебе, беспокоюсь.

– Не надо. Теперь я знаю, что мне делать. Большое дело. Давно такого не было. Ты права, забыли меня, все забыли. Теперь вспомнят. Обязательно вспомнят.

– Только будь осторожен.

– Конечно.

– Будь предельно осторожен.

– Не бойся. Меня подстрахуют. Я не один.

И тут, подобно грому небесному, тихо зазвенел телефон.

Скиф поднялся на ноги, помедлив, взял аппарат, час назад вынутый им из почтового ящика, и нажал зеленую кнопку. Секунду повременив, он сказал:

– Вы опоздали.

– Всего три минуты, но все равно простите, – отозвался в трубке грудной женский голос.

– Ничего. Рад вас слышать.

– Взаимно, Сергей Владимирович. У нас мало времени. Поэтому слушайте. – Голос сделался похожим на безэмоциональный автоответчик. – Мы вплотную подошли к точке резонанса. Финальные инструкции вы получите в ближайшие два дня.

– Где? От кого?

– Не спешите. Мы найдем удобный момент, чтобы не вывести вас из тени.

– Когда событие?

– Об этом вы тоже узнаете в ближайшие два дня… – Смягчившись, она добавила: – Скоро, Сергей Владимирович, очень скоро.

– А инструмент?

– Будет другой. Новый. Получите вместе с инструкциями.

– Где?

– Там же, на свежем воздухе.

– Понял.

– Удачи. И не волнуйтесь. Вы не один. Мы вместе.

Связь прервалась.

Какое-то время он стоял неподвижно, глядя на телефон, зажатый в руке. Потом отбросил его на диван, почти с отвращением, и прошел в кухню. Вода в кастрюле выкипела, одна сосиска скатилась на пол. Он осмотрелся, рассеянным движением провел ладонью по лбу. На кухне никого не было. Понимающе покачал головой и выглянул в окно.

По тускло освещенной, лоснящейся от сырости дорожке удалялась женщина. Ему захотелось, чтобы это была Мария. Да и кто еще это мог быть? Он прижался лбом к своему отражению и положил ладонь на стекло.

Дорожка была пуста.

### 2

«Кефир, морковь… мытая морковь, мытая, картофель грязный… что еще?.. творог пятипроцентный… хлеб, перец, орехи… грецкие… Потом – масло, огурцы… Господи, да разве можно это всё упомнить?»

Тут бы самое время позвонить супруге, чтобы уточнить список, но старшему следователю по особо важным делам Следственного департамента МВД Комарову, по правде говоря, легче было купить чего-нибудь лишнего, чем в очередной раз услышать, что такой бестолочи, как он, нельзя поручить даже элементарное задание – и как его еще на работе держат! Причиной для подобного раздражения послужила внезапная командировка Комарова, отменившая их совместную поездку к родственникам в Рузу. Жена, крупная блеклая женщина с медным оттенком седеющих волос и усиками над верхней губой, всем своим обликом олицетворявшая усталость от повседневных забот и бытовых волнений (к тому же она, как бы в упрек ему, постоянно болела), отправилась в Рузу одна, затаив нешуточную обиду, а он ночным рейсом вылетел в Воронеж, где в аэропорту его ждала служебная машина, чтобы отвезти в Донецк.

Накануне Генеральный штаб принял решение штурмом брать Приозерск – небольшой, живописно разбросанный по холмам городок, откуда украинцы методично обстреливали «градами» территорию, подконтрольную федералам. Брали его по классической схеме, без изысков. С дальнего военного аэродрома стартовал истребитель-бомбардировщик Су-34М с двенадцатью ракетами Х-29 на пилонах. Когда, уже приблизившись к линии боевого соприкосновения, он снизился до одного километра, РЛС противника засекла его и с «Куба» по цели Су-34М стартовала зенитная ракета. Самолет включил систему радиоэлектронной борьбы и одновременно отстрелил тепловые ловушки, однако было поздно. Осталось приготовиться к маневру уклонения от ракетной атаки, отчего у экипажа засосало под ложечкой. Дело было бы дрянь, если бы наперерез траектории украинской ракеты не пошла российская «земля – воздух», выпущенная зенитным комплексом «Панцирь-С1» в километре от ЛБС. Взрыв был такой силы, что самолет ощутимо тряхнуло. На мгновение командир потерял управление, но уже через пару секунд летчики выровняли машину и восстановили боевой курс. «Спасибо… мухобойцам», – прошелестел в наушниках севший голос командира. Спустя еще несколько мгновений радар с фазированными антенными решетками выдал целеуказание к применению управляемых авиационных боеприпасов, после чего с подкрыльевых пилонов попарно стартовали ракеты, которые, заметно снижаясь, уходили в сторону Приозерска, до которого оставалось около четырех километров.

Самолет совершил вираж и лег на обратный курс, уступив место подразделениям 151‐го полка, получившим приказ зачистить застройку на юге города, откуда до сих пор не ушли украинские части.

Прежде чем зайти, над территорией предстоящего штурма пустили разведывательные мавики – дроны с 56‐кратным зумом на камерах. В густом дыму мало что можно было разобрать, но по тепловизору все же кое-где выявились либо очаги пожаров, либо живые люди.

Мелкими группами, поддерживая связь через старших офицеров, бойцы двинулись вглубь того, что совсем недавно считалось городом. Продвигались осторожно, медленно, молча, стараясь не потерять контакт друг с другом. В тяжелой амуниции солдаты истекали пóтом от жара пылающих руин. Вокруг стояла угрожающая тишина, нарушаемая лишь стрёкотом дронов сопровождения в вышине, короткими фразами в динамиках радиопередатчиков да треском охваченных пламенем бревен.

Каждый двор, каждый сарай, каждый подвал и закуток обследовался с внутренней готовностью в любую секунду получить оттуда пулю или пулеметную очередь. Хотя бы зеленка не таила в себе опасности, поскольку сады и парковые зоны были посечены снарядами до полной прозрачности, но при этом всё вокруг засыпано лепестками и колокольчиками, что естественным образом сдерживало наступающие группы.

Заскочив с двух сторон в руины жилого дома, чуть не подстрелили каких-то стариков, забившихся в полузасыпанный подвал.

– Да ё ж ты мое! – досадно сплюнул старший, опустив автомат. – Кто такие?

Абсолютно бесстрастно, как если бы сидел на завалинке, а не в щебне собственного дома, старик хрипло бросил:

– Люди.

– Сидите тихо, люди. – Старший огляделся. – Как бы чего не вышло.

– А чего бы не вышло, хуже не будет.

Старик отвернулся.

Где-то слева от развалин грохнул взрыв. За ним последовал захлебывающийся крик. Бойцы кинулись в ту сторону. Оказалось, молодой парень с позывным «Енот», неделю назад прибывший в часть, наступил-таки на противопехотную мину. Его оттащили в кустарник, чтобы перевязать неестественно болтавшуюся от колена ногу. Штанина стремительно набухала черной влагой. И тут из прикрытого сползшим транспарантом «Украïна в нас едина, бережи ïï, дитино!» окна горящей школы, в которую угодила ракета Су-34М, ударил пулемет. Один боец остался на закреплении с «Енотом», который потерял сознание, остальные рассредоточились с таким прицелом, чтобы обойти пулеметную точку с флангов. В рации прозвучало: «У нас двухсотый. Пускайте птиц, пока камикадзе не прилетели». Но в ту же минуту верх здания школы с пробитой крышей, точно по команде, окутался серым дымом.

– Это он, сука, шашку поджег, – распластавшись за детской песочницей, пояснил старший и сплюнул себе на рукав. – Теперь его сверху не выбить.

Плотно затрещало уже по всем окрестностям.

Пулемет бил, казалось, без передышки – так, что голов не поднять. Вызвали FPV-дроны – без толку, ничего не разобрать.

– И чего это он так расстарался? – удивился лежащий рядом со старшим бородатый ополченец. – Самоубивец, что ли? Драпать надо, пока не накрыли.

– То-то и оно, – согласился старший и вжался в землю, поскольку пули, пробив деревянный бортик, прямо перед его носом взметнули фонтанчики желтого песка.

Неожиданно сзади из-за полуобвалившегося угла амбара выступил незнакомый боец без шлема с копной стянутых на затылке в конский хвост волос цвета песка из детской песочницы; он как-то очень спокойно взвалил на плечо трофейный «Джавелин», прижался боком к стене, захватил цель на экране командно-пускового блока и нажал спуск. Вылетев из пусковой трубы, ракета расправила крылья, включился маршевый двигатель, и в режиме прямой атаки, с шлейфом засоплового пламени она врезалась в пулеметную точку, похоронив расчет.

Когда зашли в наполовину снесенную школу и по уцелевшей лестнице поднялись на второй этаж, то в коридоре обнаружили парня лет девятнадцати, одетого в камуфляж, но без шевронов. Он стоял на коленях, прижав к затылку ладони, и сотрясался в беззвучных рыданиях. Увидев осторожно приближавшихся к нему бойцов и направленные на него автоматы, парень ломающимся голосом торопливо залепетал:

– No, no, please don’t. Please don’t. I’m a programmer. I didn’t do anything. I’m a programmer. I was just working. I have no weapon. I’m a civilian.

– Че, турист? Турист, манда? – весело крикнул крепкий малый с позывным «Якорь» в распахнутом бушлате, из-под которого выглядывала засаленная тельняшка. – Охотиться приехал на нас? Сафари захотел? Глянь, «Кум», у него ручонки, как у целочки. У, гнида!

Дулом автомата он двинул англичанина в подбородок. Тот с тихим воем завалился на бок, но сразу вернулся на колени, растопыренными пальцами защищая лицо от нового удара.

– Оставь, – устало махнул рукой «Кум» и повернулся к пожилому бойцу, чтобы обсудить то, что они увидели внутри школы – ряды телефонных аппаратов и компьютеров на всех этажах здания.

– А это что? – спросил «Кум», указав на ведра, заполненные черными коробками.

– Так это они жесткие диски кислотой залили, когда уходили. Торопились.

– Ну-ка быстро слейте! И вон туда, в угол сложите.

– Please don’t kill me. I’m a little man Programmer, – причитал англичанин. – Take my papers. I was forced to. I had no choice. I was forced to come here by these Mi-6 guys.

При упоминании МИ-6 «Кум» резко обернулся:

– Че?

В ту же секунду одиночным выстрелом Якорь всадил в англичанина пулю.

– Ты что наделал? – заорал «Кум». – Его ж допросить надо было!

– Чего допрашивать-то? – осклабился «Якорь», выставив металлическую челюсть. – Допросишь, а потом на «Азов» сменяют. Наемников не берем. Аль не знаешь?

– Мудак, – покачал головой «Кум» и обратился к пожилому бойцу: – Выставь охрану, Сергеич. И скажи нашим, что мы тут кое-что обнаружили.

Через сутки, когда город был взят и бойцы зачищали всё, что теоретически могло выстрелить, а саперы занимались обезвреживанием мин и боеприпасов, к зданию школы подкатила «буханка» с Комаровым и приданным ему донецким полицейским. Комарову выдали видавший виды шлем, усеянный подозрительными пятнами бурого цвета, и слишком короткий бронежилет, отчего сутулый, с выпирающим из-под броника животом, глубоко небоевой наружности московский следователь выглядел забавно, но никто не позволил себе даже внутренне улыбнуться по этому поводу.

– Вот, Валерий Орестович, те самые диски. – «Кум» указал на пластмассовые коробки, сложенные вдоль стены. – Мы их водичкой промыли, чтоб кислотой не доело.

Комаров покивал головой, задумчиво оглядывая руины. Подцепил ногтем пришпиленный к стене грязный бумажный лист с графиком работы (с 9 до 18) и расписанием дежурств по уборке помещений.

– Да, – сказал он, – действительно, колл-центр. И очень большой.

Где-то громыхнуло. Следователь невольно пригнулся.

– Не обращайте внимания, – успокоил «Кум». – Это саперы. – И продолжил: – Понимаете, чего я взгоношился-то – обороняли они эту школу уж очень упорно. До последнего патрона. Так, будто приказ у них был. К тому же англичанина мы нашли при хозяйстве.

– Англичанина? Это хорошо. Где он?

– Да, понимаете, вышло так… нелепо. Срезало его. Шальной пулей… Тут ведь не уследишь, откуда прилетит.

– Жаль. Поговорить бы с ним.

– Вот. – «Кум» протянул целлофановый мешок с бумагами. – Мы тут собрали, что уцелело. А это вот его документ, англичанина.

Комаров принял удостоверение и прочитал:

– Брайан Смит.

– Даже не шифровался.

– Что?

– Я говорю, даже не шифровался. На передке с документом не часто попадаются. А иностранцам оно тем более невыгодно. У нас ведь живьем-то их не берут.

– Вот как? Хм. Понятно.

«Кум» осознал, что сболтнул лишнего, и, чтобы отвлечь внимание от скользкой темы, предложил:

– Может, перекусить желаете, Валерий Орестович? У нас курятинка.

– Вот что, капитан, – пропустив мимо ушей предложение «Кума», сказал Комаров. – Вы же капитан?

– Капитан.

– Соберите всё, что здесь есть, до последнего карандаша, и погрузите на транспорт. Через десять часов это должно быть в Донецке. А диски сложите в «уазик». Я возьму их с собой.

– Хорошо.

– Что?

– Слушаюсь, – смущенно поправился «Кум». – Так точно.

– Да бросьте, капитан, – махнул рукой следователь. – Субординация полезна тогда, когда она препятствует проявлению личных качеств. А нам с вами этого не надо. Идемте, посмотрим, что там наверху.

На лестнице Комаров остановился, словно о чем-то вспомнил.

– Вы, – обратился он к сопровождавшему его полицейскому, – помогите им. Будете отвечать за груз. В Донецке увидимся.

Легкий порыв ветра донес приторный, выворачивающий нутро теплый запах разлагающихся трупов, коими обильно усеяна была земля маленького Приозерска.


Жене он все-таки позвонил, так как вконец запутался с покупками. Голос у нее был слабый, больной: она лежала дома – на сей раз с мигренью – и головы не могла оторвать от подушки. Нет, сил заново перечислять нужные продукты у нее не было. «Купи, что посчитаешь нужным», – с мягким укором посоветовала она и повесила трубку.

Комаров испытал мучительный приступ вины перед страдающей супругой – оттого, что не запомнил проклятый список. Надо было записать… Он снова набрал ее номер: «Деточка, я просто запутался…», но она в скорбном молчании дала отбой.

Беспомощным взглядом он обвел полки с продуктами. И в эту минуту телефон зазвонил вновь. «Милая, понимаешь, я просто…», – заговорил он с жаром, но голос в трубке его оборвал:

– Валерий Орестович, вы меня слышите?

Комаров с досадой выдохнул, сделал паузу и ответил:

– Да, слышу, Сережа.

– Мы расшифровали, что смогли. Там кое-что сохранилось. Кислоты у них, видимо, было мало, поэтому они ее разбавляли водой – где побольше, где поменьше. В основном, конечно, разъело в хлам, но что-то, где-то, какие-то обрывки… Короче, что мог, я собрал, систематизировал для вас…

– Спасибо. Дождись меня. Я скоро буду.

Комаров запихнул телефон в карман и удрученно покачал головой. Он чувствовал себя законченным негодяем.

### 3

Ничто не предвещает цунами – ни спокойная гладь моря, ни тихая, часто солнечная погода, ни ленивые перемещения по пляжу загорелых отдыхающих. И только самые чуткие, самые мнительные, самые опытные замечают слабые, едва ощутимые колебания почвы. Ими овладевает безотчетное беспокойство, от которого так и подмывает отмахнуться, как от навязчивой мелодии. Наступает странная тишина, при которой голоса звучат глухо, точно не снаружи, а внутри головы. Воздух становится мертвен и сух. Внезапно беззаботный плеск прибрежной волны сменяется быстрым отливом, обнажающим влажную плоть желтого песка и укутанные бурыми водорослями груди подводных валунов. Всё замирает, словно в детской игре. Театральная пауза… И вот к притихшему, усеянному полосатыми зонтами берегу с нарастающим шипением уже несется свирепая волна, чтобы перекроить привычный мир через гибель и разрушение.

Именно так, по незыблемой драматургии упадка и катастроф, страну единовременно накрыло цунами телефонного мошенничества.

То, что поначалу казалось анекдотом, нелепым случаем, абсурдным пустяком – дескать, «обобрали доверчивого дурака, уж со мной-то такого быть не может», – незаметно обрело контуры «черной дыры», которая втягивала в себя все больше и больше человеческих судеб.

На начальном этапе можно было подумать, что это шайки наперсточников с вокзалов перебрались к телефонам, открыв для себя менее затратный и более безопасный метод по обдуриванию наивных сограждан. Мало кто задавался вопросом, откуда вообще идет поток звонков, тем более что кое-кого удавалось взять по горячим следам, накрыв квартиру с соответствующим оборудованием в каком-нибудь Братеево, Зюзино или еще дальше. Но технологии меж тем совершенствовались, становились изощреннее, технологичнее, а отношения с младогосударствами, угодившими в орбиту влияния пленительного Большого Брата, дали трещину, и в какой-то момент оперативники обнаружили, что львиная доля такого рода звонков поступает из-за рубежа, в основном с Украины, откуда выцарапать мошенников стало проблематично. Более того, вдруг выяснилось, что дело поставлено на промышленную основу, о чем свидетельствовали сигналы об атаках на граждан не только стран Европы, но и Америки, и восточных государств, как, например, Казахстана и Израиля.

Это более походило на эпидемию помешательства, чем на проявление бесхитростного легковерия. Не только беспомощные старики, но и молодые, опытные, образованные люди, как зачарованные, отдавали последнее. Иногда общение с мошенниками продолжалось неделями; неделями жертвы следовали указаниям анонимного мерзавца, пока не заканчивались накопления, машины, недвижимость, и только спустя время они прозревали, а прозрев, бежали кто в полицию, кто к друзьям, а кто – в петлю.

Постепенно новости о телефонных налетах заполонили ежедневные сводки криминальной хроники, и тогда решено было учредить внутри МВД специальное подразделение, занимающееся исключительно деструктивными колл-центрами и всем, что с ними связано. Потребность в такой структуре объяснялась еще и тем, что применяемые колл-центрами технологии стали приобретать пугающие формы. С наступлением горячей фазы конфликта с Украиной, подогреваемого западными державами, помимо выманивания денег пошла вербовка местных жителей на совершение диверсий, как, например, поджоги трансформаторов, подрыв рельс на железной дороге, атаки на военкоматы и полицейские участки. И доброхоты находились – от желторотых, ищущих приключений подростков до одуревших от безделья пенсионеров. Так же, как и облапошенные жертвы безликих вымогателей, доморощенные террористы действовали, будто под парами какого-то дурмана, подобно зомбированным персонажам фильмов ужасов, и зачастую с трудом могли объяснить мотивацию своих поступков. Так коротко пообщавшийся с цыганкой прохожий, прийдя в себя, никак не может понять, почему он добровольно отдал ей свой бумажник.

Надо сказать, что и сами следователи не имели внятных ответов на эти вопросы. В бушующем потоке телефонной преступности некогда было разбираться в сбоях человеческой психики. Всё, на что их хватало, это предупреждение граждан: не отвечайте, не слушайте, не верьте! Казалось бы, чего проще – объяснить? Но это если одному, двум, сотне человек. А как быть с миллионами?

У руководства не осталось сомнений, что речь не о самодеятельности, а о солидной организации – с багажом, который способно предоставить только государство.

Бесконечные допросы, оформление потерпевших, поиск действующих на территории страны подпольных колл-центров, большинство которых «обрабатывало» не местную, а зарубежную публику (индийцы – пакистанцев, узбеки – киргизов, корейцы – китайцев и наоборот), – всё указывало на то, что силовики едва поспевают за валом событий. К тому же приходилось соответствовать изобретательности мошенников. Например, когда те поняли, что полиция накрывает колл-центры, вычисляя массовый приток звонков к одному адресу, то стали размещать sim-боксы в багажниках автомобилей, которые, не прерывая работу, колесили по городу. Или, столкнувшись с изъятием сотен тысяч сим-карт в ходе рейдов МВД и ФСБ, начали приобретать их через компании-однодневки, которые заключали договора на корпоративное обслуживание – связь активизировалась автоматически. И так далее – по экспоненте.

В какой-то момент стало понятно, что волна накрыла их с головой – и это при довольно индифферентном отношении общества к этой теме. Встряхнуть его помог резонансный случай, когда с помощью телефона обморочили знаменитую актрису: у нее не только вытянули сотни миллионов, но отжали квартиру в центре Москвы. Пикантности произошедшему добавляло то, что сама эта дама славилась своей проницательностью, прижимистостью и умением зарабатывать. Два месяца она, как заведенная, занималась саморазорением, а когда, наконец, отдала непонятно кому всё, что имела, толком объяснить ничего не могла и только беспомощно плакала в платок, умоляя ее понять. Это событие волшебным образом заставило общество насторожиться, а сухая статистика проинформировала, что объем перелетевших из карманов граждан за рубеж средств в минувшем году соответствует годовому бюджету нескольких подмосковных городов.

Тогда курирующий подразделение по борьбе с телефонным мошенничеством генерал Растунцев, просидев полночи над донесениями, отчетами и переполненной окурками пепельницей, решил пригласить в департамент специалистов из Института Сербского. В назначенный час в кабинете Растунцева за столом с расставленными чайными чашками и даже нарезанным песочным тортом в центре (дабы создать атмосферу доверия) собрались именитые психиатры, среди которых выделялась массивная фигура профессора Панкеева, облаченного в старомодный чесучовый пиджак. В своей среде он был известен как один из столпов НЛП – нейролингвистического программирования, и все присутствующие невольно апеллировали к нему. Из своих Растунцев вызвал четверых сотрудников, среди которых был Комаров, которого взял с собой полковник Лозовой на случай, если возникнут вопросы, требующие компетентности оперативника. Комаров не любил присутствовать на совещаниях у начальства, он чувствовал себя не то чтобы неуверенно, скорее потерянно, как школьник на задней парте, нервно ожидающий, что его того и гляди вызовут к доске.

Прежде чем объяснить причину встречи, генерал некоторое время ходил вдоль широкого окна, то потирая ладони, то приглаживая волосы на коротко остриженной голове. На противоположной стороне переулка, перед книжным магазином, толпилась пестрая молодежь; им было весело вместе, они то и дело взрывались хохотом, бутылка с вином переходила из рук в руки.

Генерал протер двумя пальцами воспаленные глаза, повернулся к собравшимся и устало улыбнулся:

– Собственно говоря, товарищи дорогие, пообщаться нам нужно было уже давно. Но всё как-то не получалось – то одно, то другое. Однако дело осложнилось, и нам требуется квалифицированная консультация – ваша, как вы понимаете. Не стану скрывать, мы пребываем в некотором, скажем так, замешательстве.

И он коротко, сухо, но весьма обстоятельно, в стилистике полицейского протокола обрисовал ситуацию вокруг телефонного мошенничества, достигшего невероятных форм и масштабов.

– Люди совершают дикие поступки, идут на прямую уголовщину, – говорил он, – и это обычные, не вызывающие никаких подозрений люди, и мы не можем понять, есть тут умысел или они действуют неосознанно? И что с ними делать? Отпустить? Наказать? Не знаю… Понимаете, вот эта певица. Ведь два месяца она раздавала нажитóе каким-то прохвостам. Два месяца! И при этом выступала на сцене, пела, давала интервью, быт у нее был какой-то, родственники, то есть она жила нормальной жизнью. – Генерал сел за стол, сцепил руки в замок, остановил на них сосредоточенный взгляд и, не поднимая головы, сказал: – Отсюда вопрос – каковы возможности сегодняшней психиатрической науки по, скажем так, зомбированию личности?

В наступившей тишине отчетливо прозвучал вздох профессора Панкеева, который, по-видимому, воспринял вопрос генерала как обращение к себе лично, поскольку именно он работал в сфере НЛП. Он отставил в сторону трость, больше похожую на посох, и произнес, глядя куда-то в сторону:

– Видите ли, Владимир Филиппович, в своей практике мы стараемся избегать этого кинематографического термина. Мы предпочитаем говорить программирование. Или гипноз. Впрочем, это пересекающиеся понятия. – Он смолк, паузой как бы подтверждая сказанное. Затем продолжил: – Несомненно, в практической плоскости имеются существенные достижения, которые мы используем в повседневной работе с пациентами. Вас, вероятно, интересует метод целенаправленного воздействия на нейроповеденческий импульс, порождающий устойчивое изменение личности. Хм… Это возможно. Манипуляция пациентом возможна при применении инструментов воздействия, начиная с лингвистики. НЛП располагает большим арсеналом приемов для изменения мышления. Думаю, всем понятно, что мнение человека о себе, о жизни определяет процесс мышления. Движение его таково: опыт – убеждения – восприятие внешнего мира на основе убеждений, которые сформированы опытом. Разрыв этого круга позволяет внедриться в процесс мышления извне и, как следствие, переформатировать его так, как… как нужно.

Далее профессор увлекся, невольно представив себя в учебной аудитории, и затеял форменную лекцию о перспективах применения технологий НЛП в современной психиатрии. Это было не то, на что рассчитывал Растунцев, и он оборвал профессора на полуслове вопросом:

– А как долго?

– Что?

– Как долго можно держать человека в таком, скажем так, перепрограммированном состоянии?

Панкеев на минуту задумался, ему явно не хотелось вдаваться в подробности перед силовиками, но что поделаешь, и он ответил:

– Это деликатный вопрос. Но вам я скажу… При определенных усилиях, чего мы себе никогда не позволяем, возможно перепрограммировать личность даже с акцентуацией характера не просто надолго, а навсегда. – Он метнул острый взгляд в сторону седобородого, хмурого вида профессора Гербера, важной фигуры в терапии психических заболеваний, и добавил: – Теоретически, конечно, теоретически.

– Вот этот аспект, собственно, нас и интересует, – поймал его мысль Растунцев.

– Это небезобидно, господин генерал, – изрек Гербер.

– Владимир Филиппович, – добродушно поправил его Растунцев. – Можно просто Владимир Филиппович.

Сидевшая рядом с Комаровым молодая девушка с продуманно растрепанными рыжими волосами тихонько фыркнула:

– Надо было звать психологов, а не психиатров – к тому же практикующих.

Комаров задержал на ней изучающий взгляд. Почувствовав его, она усмехнулась.

– Хорошо. – Гербер, кряхтя, изменил позу. – Так вот я и говорю, что все это небезобидно. Воздействие на большое число людей, разумеется, возможно, и оно осуществлялось. У нас, например, еще в конце пятидесятых профессор Полоцкий испытал сигнальное устройство, воздействующее на головной мозг, на полигоне под Новосибирском. «Радио-сон», не слышали? Эксперимент удался. Полторы сотни солдат погрузились в сон. А через полгода они начали умирать один за другим. Коллега почему говорит, что мы стараемся не использовать эти средства в своей практике, а потому, что зомбировать, как вы выразились, можем, а вот предугадывать последствия… – Он разочарованно цыкнул языком. – Оттого я и не верю в массовое кодирование. Если бы обнаружилось что-то подобное, мы бы видели, мы бы заметили… А вот точечное – это да, это пожалуйста. Психокоррекция – путь к резервам психики. Это уже аксиома. Гипноз, аппаратный метод, отключающие память психотропные препараты. НЛП, наконец. А там, где не надо, и галлюциногены. Вам бы с КГБ поговорить.

– Поговорим, – заверил Растунцев. – Значит, вы сомневаетесь в массовом программировании?

– Нет, – мотнул головой Гербер, – не сомневаюсь. Просто не вижу признаков. Что с того, что люди покупаются на посулы, на угрозы? Так было всегда. Человеком заправляют честолюбие, жадность и страх. Уж вы простите, но именно эти эмоциональные обстоятельства способны заставить его потерять голову.

– Ну хорошо, вот вы утверждаете, что программирование человека стало реальностью. А считаете ли вы возможным осуществление такого воздействия… такого, прошу простить, зомбирования по телефону?

Профессора переглянулись, посмотрели на сопровождавших их коллег, затем Панкеев, как бы отвечая за всех, медленно покачал головой:

– Знаете, Владимир Филиппович, лично я не могу представить подобной практики. По моему опыту, результат можно получить только при непосредственном контакте. Тактильно, так сказать…

Когда спустя час гостей проводили, генерал некоторое время сидел напротив молчавших сотрудников и курил. Наконец он загасил окурок, посмотрел на них и сказал:

– Вот и получается, зомбировать невозможно, а зомби хоть отбавляй.

Он нажал кнопку вызова секретарши – ни звука. Крикнул:

– Лиза! Лизавета! Убери посуду!

И обратился к полковнику Лозовому:

– Кто ездил в Донецк?

– Комаров, – ответил Лозовой. – Вот он.

– Ну, что, Комаров, что там?

Комаров поднялся. Он носил старомодные очки в роговой оправе и сейчас зачем-то снял их.

– Сиди.

Но Комаров не сел.

– Большой колл-центр, товарищ генерал, – сказал он. – Сбегая, они утопили в кислоте жесткие диски, но что-то удалось расшифровать. Сейчас я изучаю то, что осталось.

– Когда закончишь?

– Завтра.

– Доложишь вместе с полковником.

– Слушаюсь.

Комаров сел на место.


Только что светило солнце, а уже небо покрылось тучами и накрапывал дождь, когда Комаров, прижимая к боку висевшую на плече сумку, вышел из дверей центрального офиса Следственного департамента. Возле входа стояла и задумчиво тянула дым из вейпа рыжая девушка. Комаров прошел было мимо, но вернулся к ней и спросил:

– А почему вы сказали, что нужны психологи, а не психиатры?

Она остановила на нем прищуренный взгляд светло-зеленых глаз.

– Потому что психиатры лечат, а психологи роются в мозгах. И находят там много чего интересного. Это всё их рук дело, короче.

– Вы психолог?

– Начинающий. – Она выпустила дым изо рта и усмехнулась: – Вас удивляет мое присутствие на совещании? Это дань уважения к моему папе. Вот он глыба. Вам бы с ним поговорить. Но он давно на пенсии.

– Вы не против, если мы обменяемся номерами? Хочу проконсультироваться, если возникнут вопросы.

– Пожалуйста.

Она продиктовала ему свой номер, он набрал его и, когда раздался звонок, пояснил:

– Пометьте – Комаров Валерий Орестович. Следователь.

– Орестович? Это Орест, что ли?

– Так звали моего отца.

– Прикольно.

Быстро пробежавшись по клавишам на смартфоне, она записала его имя.

– Со следователями я еще не флиртовала.

– Ну, флиртовать-то со мной совсем не обязательно. Вас как зовут?

– Алиса. Алиса Недвецкая. Если интересно, погуглите про моего папу: Фрол Юрьевич Недвецкий.

– Фрол? Прикольно.

Оба улыбнулись. Комаров положил телефон в сумку.

– Спасибо, – сказал он. – Позвоню обязательно.

### 4

Сказать «Лондон соткан из дождей и туманов» равноценно признанию самого факта существования Англии. Но никакая иная метафора не шла в голову Джулиану Фицпатрику, пока, ежась под зонтом, он чуть не бегом шагал по Сент-Джеймс-стрит в «Карлтон», старый клуб тори, вход в который оплачивался годами успешной карьеры. Проклятая машина заглохла, не доехав до Пиккадилли. Пришлось мочить ноги.

Несмотря на ранний час, в просторных окнах двухэтажного здания в георгианском стиле горели люстры. Достигнув цели, Джулиан с облегчением толкнул плечом тяжелую застекленную дверь, передал мокрый зонт швейцару преклонных лет и легко и бесшумно взбежал по покрытой синим ковролином лестнице наверх. Там он бодро раскланялся с парой знакомых депутатов, одарил витиеватым комплиментом министерскую жену, которого она, видит бог, не стоила, и по коридору, увешанному портретами известных консерваторов – Пиля, Дизраэли, Чемберлена, Тэтчер, – прошел в обставленный со сдержанной роскошью кабинет, где его дожидался Брендон Боулз, похожий на спившегося Идена советник координатора службы разведки и безопасности Кабинета министров, приятель Фицпатрика со времен учебы в Кембридже. Боулз развалился на кожаном диване, в зубах у него дымилась сигара, на столе стояли бутылка вина и два бокала.

– Садись, Джулиан, – не вынимая сигары изо рта, сказал Боулз. – Я гипнотизирую этот кларет уже одиннадцать минут, дожидаясь, когда ты наконец явишься. Твоя привычка опаздывать однажды сыграет с тобой злую шутку. А если бы тебя ждала королева?

– К королеве я уже не успел, – весело парировал Фицпатрик. Он расстегнул пиджак и мягко приземлился в кресло. – В маленьких слабостях имеется скрытый смысл: на собственные похороны ты придешь вовремя, а я могу опоздать.

Боулз вздохнул и разлил вино по бокалам. Довольно быстро они разделались с бутылкой и заказали вторую. Разговор шел о вещах несущественных: о новых бестселлерах, о которых Боулз имел туманное мнение, сформированное любовницей и клубной болтовней, о кабинетных интригах, замешанных на интимных похождениях министерских бонз, об общих знакомых, с которыми их не связывали деловые отношения, о женщинах, вине и деградации королевского двора после восшествия Чарльза.

– Мой тесть полжизни мечтал играть в гольф, а когда наконец смог купить билет в «Королевский Биркдейл», его настиг радикулит, – сказал Боулз. – Отсюда мораль: долгое ожидание ведет к застою спермы в мозгу, а Чарльз и без того не производил впечатления сексуальной штучки.

Фицпатрик взглянул на часы:

– Кстати, об ожидании. Рой не отличается пунктуальностью?

– Как раз наоборот. Не в пример тебе. Смотри: как только стрелка упадет на двенадцать, откроется дверь и войдет Элрой Кембель. На нем будет твидовый пиджак и темно-зеленый шарфик.

До этого момента оставалось двадцать минут, и тут Боулз нагнулся к Фицпатрику и без околичностей сказал приглушенным голосом:

– Наверху большая вибрация. Они и знают, и не знают, и не хотят знать. Беспокоит только один вопрос: кто будет крайним? – Он вздохнул. – Им даже не важно – в чем?

– А в Темз-хаусе полный штиль.

– Ну, это, знаешь… Они большие мастера в умении тянуть паузу. Им бы в «Глобусе» выступать. Да и при чем здесь МИ-5? СИС.

– Что творится в СИС – одному богу известно.

– Не только. – И Боулз расплылся в снисходительной улыбке: – Ты, Джулиан, кое-чего у них поднабрался. Но паузу тянуть не умеешь.

Он знал, что Фицпатрик имеет некоторое отношение к Комитету по разведке и безопасности. По правде говоря, без него там и шагу ступить не могли, возлагая на него грязную работу сапёра, расчищающего путь от скрытых мин некомпетентности. Сам Фицпатрик не признался бы в этом секрете Полишинеля даже на детекторе лжи.

– Ладно, – сказал он и медленно, продлевая минуту, чтобы обкатать ответную фразу, отпил вина. – Мои друзья в СИС галдят, как вороны над деревом, и противоречат друг другу, так что понять ничего нельзя. Что ты хочешь знать?

– Да в общем-то ничего из того, чего не знает Рой. Ты, битый волк, верно, имеешь представление, как его разболтать.

– Гм… – Фицпатрик слегка нагнулся к Боулзу и с хитрецой в глазах произнес: – Не думаю, что кого-то из МИ-6 можно разболтать. – Он помолчал. – А услышать то, что тебе не хотят сказать и нипочем не скажут, это, пожалуй, можно.

– Учти, дружище, в этом вопросе мы с тобой партнеры.

– Как и в любом другом, старина. Как и в любом другом.

В тот миг, когда большая стрелка часов с тихим щелчком сдвинулась на 12, открылась дверь и вошел Элрой Кембель – в твидовом пиджаке и повязанном на шее шарфиком темно-желтого, вопреки ожиданиям, цвета.

– Джентльмены, – сказал он приятным низким баском, – я рад вас видеть в здравии и боевой готовности вцепиться в горло любой зазевавшейся жертве.

Он приобнял поднявшихся ему навстречу Боулза и Фицпатрика.

– Нет, ребята, я правда рад вас видеть.

Как и они, Элрой Кембель был выпускником Кембриджа: все трое на «распашной восьмерке» участвовали в состязаниях «Мэй бумпс», упивались до чертиков на «кесарево воскресенье» и устраивали марафоны с проститутками. Всем троим по окончании университета протекцию сделали высокопоставленные отцы.

– Мы пьем кларет, – сказал Боулз. – Будешь?

Кембель мотнул головой:

– Нет. Сегодня мне уже пришлось пропустить виски в ОРК. Морган пьет, как Черчилль. Отказ приравнивает к измене Родине. А завтра утром у меня встреча с Дэном Пирсом в нашей матери всех парламентов. Говорят, он трезвенник. Так что ограничусь чаем.

– Все думают, что трезвенник, поскольку не пьет в парламенте, – сказал Фицпатрик, наливая чай в чашки. – Но его любовник тот еще забулдыга.

– У него есть любовник?

– Возможно, даже не один.

– Безопасность страны в надежных руках, – буркнул Боулз.

– Он черный, любовник. Живет у Пирса как домохозяйка, нигде не работает. МИ-5 вынуждена держать его в поле зрения.

– Не думаю, что эта информация мне пригодится, но спасибо – любая информация имеет свою ценность. – Кембель взял чашку с чаем, откинулся на спинку дивана, положил ногу на ногу. – Так что, ребята, как я догадываюсь, мне нужно быстро понять, насколько официальна наша дружеская встреча?

– Настолько, Рой, насколько глубоко в нас живет долг перед королем и Англией.

Фицпатрик произнес эти слова с легкомысленной усмешкой на губах, но глубинный смысл сказанного неожиданно пронизал чувство каждого. Кембель пожевал губами.

– В таком случае, – он решил закурить, но не сигару, предложенную ему Боулзом, а сигарету, – мне не надо говорить вам о наших приоритетах. Вы сами всё знаете и понимаете. Дело ведь не в том, чтобы помешать Путину откусить у Зеленского кусок Украины. И не в том, чтобы помочь Евросоюзу обрести величие. Это мелочи, которыми занимаются премьер, МИД, военные, журналисты и целая свора министерских прихлебателей. И пусть. Нужна не сиюминутная победа, которая нас только ослабит, а перспектива. – Он провел вытянутой ладонью по линии мнимого горизонта. – Усилиями либеральных идиотов Британия утратила свои колонии и разбавила нацию низкопробным сбродом со всего мира. Штаты сделали из нее Бенджамина Баттона и скоро уложат в люльку. Мы превратились в Англию, в административную единицу, сохранившую в себе лишь амбиции сверхгосударства. В приоритете должно быть удовлетворение этих амбиций, реставрация статуса. Надо думать о том, что будет с Британией через десять, пятьдесят лет, можно ли будет увидеть ее в микроскоп? Возникает вопрос: стоит ли устраивать с Россией состязания по армрестлингу без особой надежды победить, когда можно сделать изящный подкоп, который опустит Кремль на самое дно?

– Вероятно, речь не о подкопе, – сказал Боулз, – а о чем-то более быстром?

– Не знаю, что ты имеешь в виду. Мой пафос сводится к тому, что нужно думать о Британии и только о Британии. Пусть Путин сцепится со всей этой сворой континентальных болонок. Куш получит тот, кто одолеет Россию не толпой, а в одиночку. Желательно, максимально не участвуя в драке. У нас с ними серая война. Важно вовремя отойти в сторону, чтобы ничего не пронесли мимо тарелки.

– И что же, по мнению МИ-6, нужно делать? – спросил Фицпатрик, заранее зная, что ответит Кембель.

– Я не могу говорить от имени МИ-6, Джослин. Ты сам больше моего знаешь. Лично мне видится, что Путин огрызается, болонки лают – трýсят все. Так дело не пойдет. В стаде ЕС завелись паршивые овцы, которые хотят прислониться к сильному Путину. Очень хорошо! Так нам не надо их пинать, как это делают евроначальники, нам надо обернуть их деструкцию на пользу Британии.

– Каким же это образом?

– Пусть об этом кто-то подумает. Но, по-моему, всё просто. Тебе, Брендон, есть дело до драки в соседнем пабе? А тебе, Джулиан? Вот и мне плевать, пусть хоть забьют друг друга до смерти. Даже если причиной драки стал твой бумажник, оставленный на стойке.

– Ну да, – хмыкнул Боулз, – мне будет жаль моего бумажника.

– Подберешь чужие, когда всё кончится.

Фицпатрик поболтал вино в бокале и, глянув сквозь него на Кембеля, сказал:

– Рой, но такие операции должны проходить под контролем как минимум Комитета по разведке и безопасности. Боюсь, что завтра тебе об этом скажет Пирс.

– Спасибо, Джулиан. Но закон «О разведслужбах» освобождает от ответственности за деятельность в интересах национальной безопасности Великобритании.

– За деятельность, Рой. Но не планирование. Вы там ходите по тонкому льду.

– Ну, пусть за всё отвечает МИ-6, – беспечно отмахнулся Кембель. – Ты же знаешь, я работаю в АSК. И вообще, пусть болит голова у тех, у кого она крепко привинчена к телу. А тело – к креслу.

– То есть подробностей мы от тебя не дождемся.

– Зачем? – Кембель остановил холодный взгляд на Фицпатрике, затем перевел его на Боулза и сказал: – К чему обсуждать бомбу, уже выпавшую из бомболюка.

Он помолчал и улыбнулся в рыжие усы:

– Зря вы пытаете меня, ребята. Поговорите с МИДом. Там болтливый народ, и конкуренция на внешнем контуре высокая. Серые войны полны сюрпризов… Я удовлетворил ваше любопытство?

– В некоторой мере, – сказал Боулз.

– Что ж, – Кембель оттянул рукав, чтобы взглянуть на свой золотой «Брегет», поднял брови и хлопнул себя по острым коленям, – друзей повидал, чай допил, тайны разболтал. Тогда побегу?

Когда дверь за Кембелем закрылась, Боулз спросил:

– Почему ты ничего не сказал ему о том, что… ну, что нам известно про его связь с этой украинкой… как ее? Оксаной Ветровой… Ветреной… Ведь они ее прячут. Даже имени никто не знает.

– Какой смысл? Он и так всё сказал. И чего ты не знал? Что в ближайшие дни будет большой бэмс? Ми наплодили такое количество маргинальных ответвлений, что потеряли над ними контроль. Теперь каждая пешка готова примерить корону ферзя, каждый идиот строит из себя Дизраэли. А расхлебывать нам.

– Тогда, пожалуй, я хлебну виски, – сказал Боулз и нажал кнопку вызова официанта. – И плотный ужин. Когда еще представится такая возможность?

### 5

Третьи сутки, не разгибаясь, Комаров изучал то, что удалось снять с пострадавших твердых дисков из приозерского колл-центра, не дожидаясь, пока программисты, трудившиеся дни и ночи, завершат свое дело полностью. В основном это были аудиозаписи разговоров с потенциальными и уже заарканенными жертвами вымогательств на территории России. На хорошем русском языке молодые люди аргументированно убеждали доверчивых стариков, напуганных женщин, неискушенных детей назвать код из SMS, перейти по ссылке, ввести USSD-команду, установить приложение, показать экран, перевести деньги, выдать пароль к «госуслугам», сообщить номер паспорта, СНИЛС, ИНН, домашний адрес, название банка, в котором имеется счет, адрес его регистрации, номер банковской карты, номер счета и т. д. и т. п. Это шло в одну папку. В другую попадали материалы, связанные с вербовкой российских граждан для проведения провокационных акций – поджогов, распространения подрывных материалов, битья окон, порчи автомобилей, а также сбора информации, доставки посылок и наблюдения.

Помимо твердых дисков из Приозерска привезли несколько мешков иных материалов колл-центра, в которых также пришлось разбираться.

Всё это не отменяло текущих дел, которыми надо было заниматься не менее вдумчиво, не отменяло допросов, выездов, отчетов, и оттого Комаров зашивался, что пагубно влияло на его и без того непростые отношения с супругой.

– Я вызвала «скорую», – холодно сообщила она; так говорит автоответчик в каком-нибудь ГБУ. – У меня опять мигрень.

Она не вызвала «скорую», он знал, что она боится врачей пуще огня, но он сделал вид, что поверил, и стал ее успокаивать, стал заверять, что это не страшно, что врач разберется. Она молча швырнула трубку, а он четверть часа не мог сосредоточиться.

Комаров подготовил запрос в ФСБ с просьбой пробить личность обнаруженного в колл-центре иностранца, судя по удостоверению, англичанина по имени Брайан Смит. На всякий случай, кроме удостоверения Смита, он приложил к запросу фотографии его трупа в камуфляже без шевронов.

Периодически ему приносили новые расшифровки инструкций, написанных обстоятельно, профессионально, хотя и с дикими орфографическими ошибками: «орест имущества», «на право», «не ложите трубку, пока не кончен спич», «возмите паузу» и так далее. Как и в любой организации, были и служебные журналы, и сметы, и деловая переписка – большей частью в обрывках, в маловразумительных фрагментах без начала и без конца.

Внимание Комарова привлекла сильно обгоревшая записная книжка, по-видимому, одного из руководителей центра. Кто-то, имеющий глаза и уши, аккуратно фиксировал любопытные, с его точки зрения, факты для дальнейшей передачи куда-то наверх, возможно, в силовые структуры. По правде говоря, книжка представляла собой одни ошметки, и связать отдельные куски было сложно.

Комаров выписал в столбик поддающиеся осмыслению фрагменты. Их набралось не так много. Далее он подчеркнул те из них, которые касались отношений в коллективе, описывали конфликты и деловые характеристики, и вынес на отдельную страницу всё, что не было подчеркнуто. Осталось совсем немного:

«…пригнали целую свору англичан… все метят в начальники, важничают… был разговор… теперь шушукаются с Геной. Гена больше ничего не рассказывает, он главный. Думаю, ему платят фунтами или долларами…»;

«Они заняли четвертый этаж, где сидели наши… у них своя… Ни с кем не советуются. Я узнал… там охрана… Выпили с Томом. Он сказал, чтобы я не совал нос, куда не надо. Говорит, там работает английская разведка. Думаю, завтра не вспомнит…»;

«…притащили нашу. Зовут Оксана Ветреная, красивая, 30–40… Работает с ними на четвертом этаже. С нами даже не кушает… сама оттуда… по-английски шпарит… Они там кого-то обрабатывают, но ничего не… это не деньги… телефон… Оксана сказала, что скоро закроют… уедет… им нужен хороший сигнал. Им нужен нормальный центр, близко… Скоро уедут. Нам ничего не говорят…»;

«…Гена поплыл, что-то у него не сложилось. Может, не заплатили. Сказал, что не простых москалей прессуют, а нужных. Скоро, сказал, у них там заполыхает. Я спросил у него, как, он ответил, что положат, кого надо… Гена пропал…».

На новой странице Комаров написал также в столбик:

«пригнали свору англичан»;

«платят фунтами или долларами»;

«работает английская разведка»;

«не простых москалей прессуют»;

«у них там заполыхает»;

«положат, кого надо».

Утром подоспела справка из ФСБ по поводу убитого в Приозерске иностранца.

«Брайан Смит, 34 года.

Штатный сотрудник МИ-6 и одновременно агент АРК-групп.

Замечен в 2017 и в 2020 гг. в Сирии. Под руководством старшего оперативного сотрудника МИ-6 и бывшего советника НАТО Криса Доннели участвовал в разработке атаки на Крымский мост в сентябре-октябре 2022 года.

Программист высокого уровня.

Для справки: ARK Group учреждена в ОАЭ в 2018 г. Финансируется Британским правительством через фонды. Генеральный директор: Алистер Харрис, бывший оперативник МИ-6. Является одним из подрядчиков Фонда предотвращения конфликтов, содействия стабильности и безопасности (CSSF). Годовой оборот фонда превышает £1,2 млрд, задачи организации ставит Совет национальной безопасности, куда входит руководство разведывательного сообщества Великобритании».

Комаров набрал номер своего программиста.

– Сережа, ты всё мне прислал?

– Нет, Валерий Орестович. Тут заминочка вышла, техническая, не буду вас грузить. Послезавтра часам к одиннадцати получите всё, до последней буквы.

– Хорошо.

Комаров повесил трубку. Перечитал выжимку из записной книжки. Поднялся и некоторое время бесцельно бродил по кабинету, останавливаясь возле окна. Затем с хрустом расправил плечи, надел пиджак и вышел в коридор. Возле кабинета полковника Лозового он на секунду замер.

– Товарищ полковник, у меня тут возникло подозрение. Хочу с вами поделиться.

– Ну, давайте. – Лозовой оторвался от чтения отчета.

– Я проанализировал большинство… нет, практически полностью проанализировал документацию из Приозерска. И вот к какому выводу я пришел. В колл-центре работали сотрудники британской разведки. Более того, их деятельность была скрыта не только от персонала, но и от украинского руководства центра – за вычетом первого лица, которому платили. На верхнем этаже был оборудован секретный бокс, размещена необходимая аппаратура. Оттуда велась работа на аудиторию в нашей стране. Понятно, это не могло быть связано с вымогательством или вербовкой. Тут что-то более серьезное.

– Что?

– Пока трудно сказать. Убитый англичанин являлся сотрудником МИ-6 и АРК-групп. Почему он там застрял, неизвестно. Но, по моим ощущениям, он пытался уничтожить документы, которые не должны были попасть в наши руки. Они и не попали, кстати.

– И какие выводы?

– Понимаете, Олег Павлович, у меня сложилось стойкое убеждение, что эта группа готовила и, что важно, продолжает готовить на нашей территории провокацию глобального характера. Это не мелочи, вроде поджога дверей военкомата. Речь может идти о покушении или взрыве важного объекта, то есть о том, что возможно совершить, только находясь здесь.

Лозовой устало провел ладонями по щекам, вздохнул:

– Вот что, подполковник, подозрения ваши, конечно, имеют право на существование. – Он зыркнул на гору отчетов, сложенную на краю стола. – Но до тех пор, пока вы не дадите мне убедительные доказательства вашей… ммм, теории, пока не конкретизируете ваши выводы – что должно произойти, где, когда, – до того времени, давайте условимся, я не стану загружать генерала новыми, пока еще очень абстрактными проблемами. Нам бы с тем, что имеем, как-нибудь справиться. – Пальцы полковника выбили по столу нервную дробь. – И знаешь что, Валерий Орестович, оставайся-ка завтра тут. С твоим отчетом я сам справлюсь. А то наговоришь Растунцеву лишнего, а мне расхлебывать. Не обижайся. Ступай.

Вернувшись к себе, Комаров вновь перечитал фрагменты записной книжки. Потом вызвал референта и продиктовал еще один запрос в ФСБ: «Имя – Оксана Ветреная. Украинка. Возраст 30–40 лет. Внешность привлекательная. Замечена в Приозерске (Донецкая обл.) в крупном колл-центре. Период – последние два месяца. Владеет английским. Круг обязанностей неясен, однако известно, что Ветреная действовала в связке и под контролем британских спецслужб».

Комаров медленно шел по коридору. Он так погрузился в свои размышления, что не ответил на приветствие коллеги. На лестнице он остановился, подумал, достал из кармана телефон и сосредоточенно, указательным пальцем набрал номер.

– Алло, это Алиса? Алиса Недвецкая? Это Комаров. Валерий Орестович, помните? Мне надо с вами встретиться. Да, лучше бы поскорее. Сегодня. В два вас устроит? Куда мне подъехать?

Ему не хватало понимания – не протокольной констатации, а понимания природы происходящих событий.

«Ладно, пока есть время», – сказал он себе.

### 6

Алиса ждала его возле памятника Тельману на «Аэропорте» – как и в прошлый раз, стояла, сложив на груди руки, и флегматично посасывала вейп, манерно выдувая из угла губ клубочки дыма.

– Алиса, – подойдя, сказал Комаров, – мне нужно поговорить с вашим отцом.

– Я так и думала, – нисколько не удивилась девушка. – Вам это будет стоить мороженого.

– Согласен.

– Клубничного, – уточнила она.

– Ну, что поделаешь.

– Тогда вам повезло: вон в том доме живу я, а в этом – папа. Идемте, он будет рад поболтать. Ему на пенсии скучно.

На стене многоэтажного дома близ станции метро красовалась памятная доска, информирующая о том, что здесь жил писатель Симонов. Прежде чем войти, Алиса позвонила отцу и предупредила, что ведет гостя.

Дверь была открыта настежь, несмотря на то что по квартире свободно летал зеленый попугай: хозяин, очевидно, их ждал.

– Не обращайте внимания, – тихонько сказала Алиса. – Как истинный психолог, он у меня со странностями.

Застегивая под воротником клетчатой рубашки крючок на чокере галстука-бабочки, из кухни вышел коренастый человек лет за семьдесят, излучавший неподдельную радость, как будто ожидания его наконец оправдались. Если следовать теории, что каждый человек имеет внешнее сходство с каким-нибудь представителем животного мира, то лицо доктора психологических наук профессора Недвецкого с блуждающей по нему смутной полуулыбкой наводило на ассоциацию с простодушной физиономией короткохвостого кенгуру квокки.

– Дочь сказала, что вы трудитесь следователем, – сиплым баском старого курильщика сообщил он, протягивая руку. – Очень хорошо. Очень рад. Давненько я не общался с людьми правоохранительного рода деятельности. Ваше имя, милостивый государь?

– Комаров. Валерий Орестович.

– Прекрасно! Орестович. Прекрасно!

– Я же говорила, прикольно, – вставила Алиса.

– Вашего батюшку зовут Орест? – Недвецкий закатил глаза. – Орест. Сын Агамемнона и Клитемнестры, если не ошибаюсь. По приказу Аполлона убил мать и ее любовника из мести за убитого ими отца. Удивительно, но у древних греков никаких нравственных коллизий по этому поводу не возникало, они видели в этом абсолютную справедливость. А вот наши современники – Гауптман, Сартр, Жироду – уже не были столь снисходительны.

– Ну, не такие уж они современники, – улыбнулся Комаров.

– В старости, господин следователь, современников становится больше, и не только среди живущих. Такой парадокс. Хорошо, идемте чаевничать. Дочка, закатишь нам самоварчик?

Когда в просторной гостиной, заставленной самыми неожиданными предметами – от лакированных коряг, напоминавших зверей и птиц, до антикварного бюро, беговой дорожки с висящей на ней фетровой шляпой порк-пай и амиллярной сферы на покосившемся шифоньере, они уселись в продавленные кресла, и Алиса внесла закипевший электрический самовар, покрытый блюдцем с курабье на декоративной конфорке, Комаров, хмуря брови, произнес:

– Я бы просил вас, Фрол Юрьевич, ответить на один вопрос: существуют ли технологии безусловного психологического подчинения личности воле другого человека?

– Нет, – мгновенно отреагировал старик.

Комаров ощутил себя сбитым с толку:

– Вот как?..

– Безусловного – нет, – уточнил Недвецкий, насладившись его смятением. – Потому что при каждом подобном воздействии останутся неучтенные ниши, позволяющие реципиенту… ну, то есть объекту, выйти из-под внешнего воздействия. Задача – перекрыть эти ниши, заранее установить на них знак «стоп». – Улыбка квокки раздвинула его губы. – Тут такая хитрющая заковыка. Понимаете?

– Надеюсь. Но и вы поймите нашу проблему. У нас растет число людей, по факту, как это лучше сказать, зомбированных, что ли. Они идут на преступления, не отдавая себе отчета в своих поступках. Они разоряют себя, а потом не могут внятно объяснить, что они делали. Они участвуют в террористических схемах. Мы рубим хвосты, а голов не видно. Вот я и хочу разобраться.

– Вы полагаете, я могу вам помочь?

– Возможно. Ведь вы были причастны к работе над боевым программированием.

– О, это когда было. Теперь уж, наверное, всё изменилось… А вы неплохо обо мне информированы.

– Как говорится, навел справки.

Рука Недвецкого потянулась к коробке с папиросами, на миг замерла. Недвецкий внимательно посмотрел в лицо следователя и взял папиросу. Закурил.

– Будете? Я по старинке папиросками балуюсь.

– Пожалуй.

Комаров тоже затянулся папиросным дымом. Сходство Недвецкого с квокки куда-то испарилось.

– В таком случае, – сказал он, – давайте так: я не стану говорить о конкретных программах, поскольку не знаю степени их сегодняшней секретности. Но, думаю, вы слышали о тринадцатом отделе КГБ, который был создан при Андропове. Попробуйте получить доступ к его разработкам, хотя бы в общих чертах. Там много любопытного. Проект «Голем», например. Поинтересуйтесь. – На губах профессора повисла какая-то торжествующая улыбка. Выдержав театральную паузу, он продолжил: – Тут ведь с чего лучше начать? Всё шло так, ни шатко ни валко. Хотя «Голем» запустили в конце шестидесятых.

– А что это?

– «Голем»? Всё то же: стремление добиться управления психикой человека. Но, как я вам и сказал, всё шло ни шатко ни валко, пока не закончилась война во Вьетнаме и американцы не столкнулись с массовым посттравматическим стрессовым расстройством вернувшихся военнослужащих. Это выросло в большую социальную проблему. Стали думать, что делать? Тогда и возникла могучая фигура Станислава Грофа. Чешский психолог, перебравшийся в США. Поначалу его метод был прост – ЛСД. Вуаля! – и пациент погружен в состояние измененного сознания, делай с ним что хочешь. Но в семьдесят первом ЛСД запретили. А проблема-то осталась. И тогда вспомнили про старину Фрейда с его теорией подсознания. Впрочем, о нем никто особо не забывал, но в практическом отношении произошла, можно сказать, революция. Ведь подсознание находится вне зоны контроля человеческого сознания, оно существует как бы само по себе, но при этом влияет на самооценку и поведение личности. Была определена цель, к которой нужно прорваться. Прорваться и – взять в плен.

Он опять умолк с торжествующей улыбкой на губах. Попугай приземлился на плечо Алисы и отчетливо произнес матерное слово. Никто не обратил внимания.

– А как же наших лечили после войны? – спросил Комаров.

– Водкой. Никак. Само рассосется… Но вернемся к Грофу. Он больше не мог кормить пациентов ЛСД. И тогда он открыл холотропное дыхание. Оно похоже на дыхание собаки. Вот так. – Недвецкий изобразил учащенные вдохи и выдохи. – Происходит гипервентиляция легких, мозг сверх меры насыщается кислородом, особенная музыка усиливает эмоции, провоцирующие вытеснение бессознательного материала, с которым уже можно работать. То есть обычный контакт пациента с врачом становится необязательным.

– Я не верю в холотропное дыхание, – вставила Алиса.

– И очень хорошо. Это опасная штучка. Обходи ее стороной. Но результаты работы Грофа ошеломили. Вот с этого момента трансперсональная психология… – Поймав вопросительный взгляд Комарова, профессор пояснил: – Ну, это такая наука, которая занимается измененными, трансперсональными состояниями сознания в сочетании с религиозным опытом, духовными практиками, всем тем, что раньше по большей части относили к этнографии. Гроф сконцентрировался на расширении сознания за пределы обычных границ. И с этого момента трансперсональная психология превратилась в отрасль спецслужб. В том числе и наших. Я внятно излагаю?

– Вполне, – кивнул Комаров. – Я так понимаю, это где-то с конца семидесятых?

– Именно.

– И в основу легли…

– Да-да, Фрейд, шаманы, парапсихологи. Всё в дело! И – мифы. Ведь что такое миф? Это только кажется, что миф – пустяк, выдумка, фантом. Древние греки относились к мифологии как к естественной и очень важной части своего бытия. Их бы сильно удивило, что мы рассматриваем истории про богов как сказку. С богами они жили бок о бок. Боги для них были реальностью. – Старик бросил на Комарова странный, изучающий взгляд, словно намеревался проникнуть в его мысли. – Человек думает, что болен, и идет лечиться, и лечится, а он не болен, он создал в голове миф, что болен, и поэтому лечится от несуществующей болезни. Другой человек подвержен идее, пусть ложной, ошибочной, но он в нее верит и поступает так, как она ему велит. То есть миф становится сильнее здравого смысла. И в данной конкретной истории он реальность, а не наоборот. Теперь представим себе, что кто-то обладающий властью или авторитетом, кто-то другой – Ленин, Будда, Махатма Ганди, не важно, – обращаясь к людям, с их жизненным опытом, с их пониманием мира, сообщает им новую истину, о которой они не подозревали и которая закрепляется в их сознании до таких пределов, что может поставить их перед выбором – жизнь или смерть. – Профессор молча уставился на Комарова, который давил в пепельнице окурок. – Понимаете? Понимаете силу мифа, его безусловный императив? Он способен овладевать волей, перепрошивать личность, заставлять ее следовать не своим побуждениям, а тем, к которым подводит вера – вера в миф.

Он сложил руки на груди и величественно откинулся на спинку кресла.

– Хорошо, – сказал Комаров. – Но это же убеждения. Человек выбирает их сам.

– Вот именно. Отсюда задача: как ими управлять, убеждениями? По сути дела, все в одно время пришли к пониманию очень простой истины – надо пробиться в подсознание и разместить там нужный миф, управляя которым вы будете управлять личностью.

– Это ужасно, – фыркнула Алиса.

– Да, – согласился старик, – ужасно. Как ужасны атомное оружие, цифровизация, искусственный интеллект. Впрочем, нет. Всё это – следствие, ибо ужасен сам человек, так и не научившийся жить в мире и гармонии с собой и с другими за тысячи лет.

– Насколько известно мне, есть своя школа НЛП для использования в целях госбезопасности.

– Да, конечно, но вряд ли вам расскажут что-либо конкретное. Был у нас академик Игорь Смирнов, кстати, сын Абакумова. Не слышали? Ну как же, мировая величина, я его хорошо знал. Он руководил Лабораторией психокоррекции при Первом Сеченовском. Там разрабатывались методы коррекции неосознаваемой психической деятельности. А после – в НИИ психоэкологии в РУДН. Так вот, психокоррекция – это прямой доступ к резервам психики. Сам Смирнов называл ее скальпелем души. Игорь Викторович наиболее близко подошел к созданию технологии использования подсознательных сообщений для изменения воли субъекта и даже модификации личности человека без его ведома. На Западе его называли отцом психотронного оружия. Пытались завербовать, но у них ничего не вышло. Это оружие, Валерий Орестович, самое настоящее оружие. Конкуренция тут почище, чем в ядерной сфере. Так что делайте выводы.

– И что же, удалось достичь поставленной цели? – спросил Комаров.

– Об этом судить вам, господин следователь. – Недвецкий замер в задумчивости. – Гипнотическое кодирование не стоит на месте – называйте это зомби или НЛП. Запомните слово – слипер. Это опасный человек. Входя в особенный транс, он способен проникать в чужое сознание. То, что раньше казалось фантастикой, уже освоено и обращено в технологический цикл. В зависимости от задания слипер может либо извлечь нужную ему информацию – и всё, либо побудить объект к определенным поступкам. Вплоть до самоуничтожения. Возможно, это то, что вам нужно. – Он пыхнул вверх папиросным дымом. – Но будьте осторожны. Не стоит слишком углубляться в эту тему. Помните, что говорил Ницше про безну? Даже сама терминология современных психофизических исследований наводит на размышления. Вслушайтесь: выход за пределы пространственных границ и общепризнанной реальности, отождеств-ление с другими людьми и с группами лиц, внеземные переживания, энергетические феномены тонкого тела, интуитивное понимание универсальных символов. Чувствуете? Холодком повеяло?

– Очень трудно совместить то, о чем вы говорите, с волной телефонного мошенничества, Фрол Юрьевич.

– А я не говорил о телефонном мошенничестве. Я лишь подумал, что это хороший полигон для обкатки психотронных технологий.

Они умолкли. Недвецкий закурил очередную папиросу. Алиса собрала чашки и долила заварки и кипятка. Попугай, громко хлопая крыльями, вылетел в прихожую и оттуда опять выругался.

– Вы не подумайте, – оправдалась Алиса. – Мы его с улицы взяли, он уже матерился. Пытались отучить, ничего не вышло. Ругается, как боцман. По-моему, ему нравится.

Выпили чаю. Алиса добавила в чашку отца молока.

Наконец Комаров неуверенно поинтересовался:

– Но сами-то вы верите в возможность зомб… программирования по телефону?

Недвецкий меланхолически пожевал губами, закатил глаза и ответил:

– Ну, знаете, есть просто-таки очевидные вещи, от которых не отмахнуться. Изменение психического состояния под влиянием телефонных мошенников длится от одного дня до трех-четырех месяцев. Человек понимает, что совершает, скажем, куплю-продажу квартиры, но смысла этой купли-продажи не понимает. Это новое состояние. Его как раз сейчас исследуют. – Он погладил перебравшегося на его плечо попугая, который закрыл глаза и произнес: «Жарковато». – Видали? – улыбнулся профессор. – Жарковато ему. Каков гусь! И ведь не спит, притворяется. Скажите, Валерий Орестович, вас никогда не ставила в тупик природа сна?

– В каком смысле?

– Подумайте: то, что кажется логичным во сне, после пробуждения представляется алогичным. Почему? Да потому, что – перекошенная реальность. Как в кривом зеркале. И неизвестно еще, во сне или наяву? Мы же верим. Верим. Переживаем, радуемся, плачем. И только потом спрашиваем себя – что это было? Вот она, тонкая грань. Научись на ней балансировать, и жизнь станет длиннее в два раза. А что там правда, что ложь – какая разница? Жить можно в двух реальностях, теряя себя то в одной, то в другой.

Комаров сосредоточенно глядел на догорающую папиросу:

– Да уж, тут такой простор открывается… мм?

– Думаю, что-то происходит… Вот мы с вами сейчас разговариваем, а можете вы с исчерпывающей уверенностью сказать, что это не сон и что, проснувшись, не забудете всё это через пять минут?


В кафе было тихо, немноголюдно. Алиса без энтузиазма ковыряла ложечкой шарик мороженого, предпочитая ему двойной эспрессо.

– Ну, что, – спросила она, – получили, чего хотели?

– Да, – коротко ответил Комаров.

– Папа очень хочет быть нужным. Говорит, пенсия не для него.

– Он сильный. Справится.

– Хочу, чтобы вы знали: у меня есть хороший приятель, просто друг, не любовник. Он гениальный хакер. Здорово разбирается в телефонных штучках, любой номер пробьет, в любой точке мира. Если что, могу познакомить. Только в частном порядке, без этих ваших «законно-незаконно»…

– Хорошо.

– Кстати, пранкеры тоже есть. Хорошие ребята. Его друзья.

– Вы хотите мне помочь?

– А что, заметно?

– Заметно. – Комаров посмотрел на часы и поднялся. – Ваш отец дал мне пищу для размышлений. Я буду просить его консультировать следствие. И с вами, Алиса, останемся на связи.

### 7

С утра моросил дождь и, судя по нахмуренным тучам, обещал моросить до вечера. Под такую погоду вспоминаются мокрые крыши, хороводы зонтов, сырой запах печных труб, но ни того, ни другого, ни третьего увидеть или почувствовать было невозможно, ибо крыш в частоколе однотипных высоток видно не было, люди в субботу сидели дома, да и печей не существовало. Оттого мир за окном выглядел унылым и скучным. Но для человека, чуть свет покинувшего подъезд хрущевской пятиэтажки и быстрым шагом спешащего к автобусной остановке, погода была самая что ни на есть подходящая. Он зябко кутался в старый, очень широкий брезентовый дождевик с капюшоном, из-под которого свисал немолодой нос, разбрызгивал лужи резиновыми сапогами – по внешнему виду, рыбак или грибник, человек, отъезжающий в свободный день на природу.

Автобуса пришлось ждать двадцать минут, а потом еще сорок пять минут ехать до Казанского вокзала. В автобусе мужчина сбросил с головы капюшон, ладонями пригладил растрепавшиеся волосы и уставился в мокрое стекло, за которым проплывали бездушные короба жилмассивов. Выражение лица его не сообщало ничего, точно все мысли и эмоции оставили его на время пути.

Прибыв на вокзал, он взял билет и сел в электричку в направлении Куровской. Поезд, как ни странно, был полон, видимо, люди разъезжались на дачи. Свободного места на скамье мужчина не нашел и ехал в тамбуре, на каждой остановке пропуская выходящих и входящих пассажиров. В вагоне было тихо, все как будто спали с открытыми глазами, даже дети помалкивали; многие уткнулись в экраны своих смартфонов. Какой-то небритый парень сунул между автоматических дверей зажигалку и курил, спрятав сигарету в кулак, выдувая дым в образовавшуюся щель.

На безымянной станции 41‐й километр мужчина сошел. Он был единственным, кто покинул поезд. Спрыгнув с платформы, он перешел на противоположную сторону и двинулся вдоль тянувшейся параллельно железнодорожному полотну линии деревенских домов, за которыми сразу начинался лес. Домов было немного, пятнадцать – двадцать. Через заборы свешивались спелые вишни. Густо пахло мокрым сеном. Кроме распространяющегося во все стороны шороха от падающих на траву и листья дождевых капель, повсеместно стояла гулкая сырая тишина. Единственным живым существом на парадной зоне, именуемой переда́ми, была белая коза, привязанная к вбитому в землю колышку. Она проводила пешехода удивленным взглядом.

Он дошел до края деревни, обозначенного покосившимся сараем при обшарпанном доме с развалившимся мезонином, толкнул калитку и направился на заднюю часть двора, к домику за оградой, когда-то служившему летней столовой, но переустроенному в жилое помещение, сдаваемое внаём.

Из кармана дождевика он извлек ключ, отпер дверь и вошел в крохотную кухоньку, соединенную с комнатушкой, в которой умещались лишь кровать и шкафчик.

Там он сбросил дождевик, под которым обнаружилась матерчатая сумка, висевшая через плечо.

Возле плиты на деревянной столешнице, покрытой пузырящейся клеенкой, стояла кринка с козьим молоком, рядом – миска с куском рассольного сыра и четвертью буханки белого хлеба. Из окошка хозяйского дома выглянула старуха, убедилась, что постоялец на месте, и задернула занавеску прежде, чем он успел помахать ей рукой.

Мужчина взял из шкафчика стакан, вытряхнул из него дохлого комара-долгоножку, снял с горловины кринки марлю, налил молоко в стакан и выпил его. Молоко было парное, утренней дойки, от той самой козы, которую он встретил на передах. Затем он отрезал ломоть хлеба, положил на него кусок сыра и медленно съел, запивая остатками молока.

Потом он некоторое время лежал на кровати, закинув руку за голову.

Издали донеслось протяжное мычание коровы, ведомой на выгон. На него возбужденным лаем с разных концов деревни отозвались собаки, и долго еще не могли утихомириться, слыша друг друга.

Потом он поднялся. Достал из-под матраца стамеску, аккуратно отжал ею доску на потолке. Сунул руку в узкую нишу, пошарил там и, кряхтя, вытащил оттуда футляр альта. Положил его на кровать, сел рядом, с задумчивым видом выкурил сигарету, сбивая пепел в консервную банку. Потом вынул из сумки смартфон, с помощью иглы извлек лоток для SIM-карты и поместил в него новую симку.

Часы показывали без четверти десять. Пора. Он надел дождевик, через узкое окошко за спинкой кровати оглядел пустую опушку леса. Затем убрал смартфон назад в сумку, пристегнул к футляру альта ремень, перекинул его через голову, засунул футляр под дождевик, прижав его локтем к телу, запахнул полы и вышел наружу. Дверь запирать не стал, чтобы хозяйка могла свободно зайти.

Занавески на окнах дома были задернуты, но это не значит, что старуха не следила за ним. Впрочем, если и следила, то это было обычное любопытство, не более; да и то, зачем вообще ей было следить?

Стараясь идти спокойным шагом, он направился к лесу.

Дождь заметно стих, но небо не прояснилось. В лесу царил полусумрак непогоды. Несмотря на то что капли сыпались все реже, шорох дождя в лесу только усилился. Прелый запах почвы смешивался с ароматом утренней свежести, исходящим от листвы, смолы, папоротников, мхов, еловых игл, перебивался пьянящим духом затаившихся грибниц и древесной сырости.

За сорок минут мужчина добрался до болота, на краю которого в глубине ельника был сооружен небольшой шалаш, незаметный со стороны. Внутри шалаша было сухо, поскольку сверху под еловыми ветками его покрывал целлофан. Мужчина снял с шеи футляр и положил его на подсохшую траву, которой в шалаше был выложен пол. Из сумки достал смартфон, включил его. Затем он встал на колени и склонился над футляром. Послышался металлический щелчок открывшихся замков. В ту же секунду смартфон бесшумно завибрировал. Мужчина прервал свое занятие и прикоснулся к зеленой кнопке.

«– Вы на месте? – спросил знакомый женский голос.

– Да.

– Считаю, что вы готовы. Осталось недолго.

– Когда?

– Скоро. Очень скоро.

– Буду ждать.

– Вы говорили с мамой?

– Да.

– Это хорошо. Не забудьте включить видео, чтобы я могла вам помогать. И не волнуйтесь, Скиф, не о чем волноваться».

Он достал из сумки обруч, приспособил к держателю смартфон, включил видеокамеру, надел обруч с включенным смартфоном на голову, защелкнул под подбородком ремешок. Проделав всё это, он занялся содержимым футляра.

Спустя несколько минут Скиф задом вылез из шалаша. Тяжело поднялся на затекшие ноги. В руках он держал только что собранную им снайперскую винтовку ВСК-94 с облегающим ствол глушителем, способную прошить 10‐миллиметровый стальной лист с расстояния в пару сотен метров.

Когда он шел по лесу, мать своим тихим заботливым голосом тоже советовала ему не волноваться. Смешные люди, ведь он не испытывал ни капли волнения.

### 8

На входе в здание Следственного департамента в Газетном переулке Комаров нос к носу столкнулся со своим программистом Сергеем Босовым, молодым парнем с характерной шевелюрой, подкрашенной желтым, и густо татуированными предплечьями.

– Ты чего тут, Сережа? – удивился Комаров, так как программисты работали в другом месте, к тому же чаще всего по ночам, и раньше полудня их, как правило, слышно не было.

– Я к вам, Валерий Орестович, – загадочно прищурил глаз Босов. – Дельце есть.

– Ну, тогда идем.

Пока кофемашина в его кабинете не сварила две чашки крепкого кофе, Комаров не желал говорить о деле, и только когда они уселись друг против друга и отпили обжигающего бодрящего напитка, он разрешил программисту объяснить цель своего визита.

Тот сразу же отставил чашку с недопитым кофе и выложил на стол Комарову стопку бумаг.

– Вот остатки расшифровки, как обещал. Сможете собрать пазл, не знаю. Там есть занятные моменты, я отметил красным. По-украински – ни слова. А это вы видели?

С победным видом он достал из кармана небольшой телефон.

– Что это такое? – спросил Комаров.

– Телефончик. Недорогой. В коробке с дисками валялся. Вы не знали?

– Не знал, – признался Комаров. – Коробки из колл-центра поехали сразу к тебе. И что за телефончик?

– Очень занятный, знаете, телефончик. – Босов отдал аппарат Комарову. – Мы посмотрели IMEI-код, он выбит на маркировке под аккумулятором: 35 – регистрация в Британии. То есть телефончик-то оттуда. А дальше пришлось помучиться.

– Ну-ну, рассказывай. – Комаров закурил и поделился сигаретой с программистом, глаза которого воспалённо блестели, как у человека, перебравшего не то кофе, не то дури.

– Аппарат запаролен. Мы полночи провозились. Там, оказалось, не только ПИН, но и графика. Графический ключ. Ужас. Слава богу, не палец, а то бы нам не выгорело.

– Так выгорело?

Босов задумчиво уставился на телефон и каким-то будничным тоном ответил:

– Выгорело. Взломали мы его, сволочь. Под утро. Все коды сняли, так что пользуйтесь на здоровье.

– И что там?

– Да мало чего. Скорее всего, телефончик был разовый. Британские номера, причем все – просто инициалы. И небольшая переписка. Всё на английском.

– В перевод отдал?

– Вале-ерий Орестович, – с укором протянул программист. – Ребята мои – инженеры-электронщики все ж таки – на аглицком, как на родном, спикают. Перевели, конечно. Да там и переводить-то – с гулькин нос. В бумагах увидите. Что, собственно говоря, окончательно изобличает британское происхождение владельца данного прибора.

– Хочешь сказать, что тебе известно его имя?

– А как звали англичанина, которого кокнули?

– Брайан Смит.

– Ну вот, ему так и пишут – Брайан. Или Бриан, что одно и то же. Делайте выводы, товарищ Мергэ… Если вы не против, Валерий Орестович, пойду-ка я сосну часок для бодрости.

Следующие два часа Комаров пытался соединить нитями логики и смысла обрывки, казалось, не совмещающиеся друг с другом. Новые фрагменты только увеличили сумбур. Но какую-то скрытую угрозу он определенно чувствовал и искал. Вот, например, кто-то говорит: «Не стоит к ним лезть». И потом: «Нагнали туману… Гена пропал… Они кого-то ведут в Рашке». Затем: «Это не шмон. Почему с нами не считаются?.. Если узнать, можно хорошо заработать», «Том устал», «Саксам нужен раб… раба делают… Всегда так, нашими руками жар загребают… Грязная работа». «Не верю… Специалисты оттуда». «Оксана уехала. Говорит, в Англию. Сделала свою работу и уехала. Бросила…». «У Тома судороги. Болит голова. Что с ним?..». «…его готовят. Рашке крышка». «…драпать. Саксы уже драпают». «Брайан прикроет. Это его дело». «Я ему сказал, что знаю. Он обещал…». «Когда всё случится, он обещал». «Надо успеть до того, как всё случится»…

Из всего вороха Комаров вычленил несколько фраз и выписал их в ряд: «Работает английская разведка – Не простых москалей прессуют – У них там заполыхает – Положат, кого надо – Они кого-то ведут в Рашке – Саксам нужен раб, раба делают – Специалисты оттуда – Его готовят. Рашке крышка – Надо успеть до того, как всё случится».

Телефон выдал новую пищу для размышлений. Очевидно, пользоваться им Брайан Смит начал совсем недавно. Да и номеров в адресной книге насчитывалось всего четыре. Помечены они были инициалами: GP, AV, OV, KS. Звонки зафиксированы только на три последних номера, GP не использовался. А переписка в мессенджере велась в основном с OV за пять дней до разгрома колл-центра. Также имелись сообщения от KS, но они носили информационный характер: «получил», «отправил», «будет послезавтра», «возьми самое главное, остальное уничтожь», «приберись» – и Смит ответил на них только один раз коротким Okay. Последнее было отправлено вечером накануне взятия Приозерска.

Что до переписки с OV, то адресаты явно не симпатизировали друг другу, предпочитая общаться рублеными фразами по каким-то текущим вопросам и в основном в инфинитиве, но вот на какой фрагмент склоки следователь обратил внимание.

Смит раздражен, взвинчен, даже взбешен, он пишет: «Ты всё приписываешь себе. У нас так не принято. Я подам рапорт». От OV следует вопрос: «Чем ты недоволен, не понимаю? У тебя куча времени». Смит возмущен: «Хочешь, чтобы для тебя каштаны из огня таскали?» OV как будто наслаждается его несдержанностью: «При чем здесь каштаны? Надо закончить работу». Смит: «Прибрать за тобой?» OV: «Ок, тебя злит, что Скиф мой, я веду его с первого дня». Смит: «Не только ты». OV: «Без меня ничего бы не было. А теперь он умеет стрелять. Успокойся, через месяц всё кончится». Смит: «Через месяц меня здесь не будет». И еще: Смит: «Ищешь курортных условий?» OV: «Магнус не курорт. Я работаю».

СМС-переписка датирована 8 июля, то есть чуть больше двух недель назад.

Комаров долго думал. Сварил кофе. Выкурил сигарету. Потом на чистом листе бумаги выписал: «Они кого-то ведут в Рашке – Скиф мой, я его веду с первого дня – Он может стрелять – Через месяц всё кончится – OV – Магнус». После чего собрал всё в папку и пошел к Лозовому, но наткнулся на ту же реакцию, что накануне.

– Олег, – сказал он, испытующе глядя на полковника, который с болезненной гримасой уставился на разложенные перед ним бумаги, – Олег Павлович, посмотри. Улавливаешь смысловую цепочку? Еще раз тебе говорю: они готовят акцию – и очень скоро, сегодня, может быть. Вот сюда смотри: Рашка – то есть мы; через месяц – считай в ближайшие две недели; ведут через украинский колл-центр – зомбирование; наконец – он может стрелять. Понимаешь? Стрелять. Они кого-то ведут – тут, у нас под носом. И кодовое имя ему – Скиф. – Он обошел стол и склонился над бумагами рядом с Лозовым. – А теперь – OV. Кто это, как думаешь?

– Ну, кто?

– А вот кто. – Комаров выудил из стопки бумаг заключение ФСБ. – Вот. Ветреная. Оксана Ветреная. Украинка. Она-то OV и есть.

– И что? – Лозовой снял очки и бросил их на стол. – Ты меня извини, Валерий Орестович, но пока я наблюдаю только домыслы. Умозрительно всё может быть и так. Умозрительно. Но подтверждений – ноль. Одни домыслы. А может, они трясут какого-то банкира и зовут его между собой Скифом? Или артистку очередную?

– Британская разведка?

– Брось. Где тут разведка? Обычный колл-центр. Может, и были у них там какие-то свои делишки. Так ведь они там и без того – по локоть. Рулят чем-то. Пусть этим ФСБ занимается. У тебя других дел нет?

– Есть.

– Вот и займись. А этими шарадами можешь развлекаться в свободное время. Тем более что грифа «Секретно» на них нет. И следствие не открыто. Значит, и дела нет. А до тех пор будь добр, Валера, дай мне хоть какое-то заключение по семеновской банде. А то ведь к начальству пойти не с чем.

– Слушаюсь, – буркнул Комаров и вышел.

Вечером он вновь увиделся с Алисой, на сей раз чтобы познакомиться с ее приятелем-хакером.

### 9

Две последние недели всё существо Элроя Кембеля, вернее, все его эмоциональные помыслы и порывы были захвачены штормовой, нерассудительной страстью в распускающихся, как рассветный лотос, отношениях со знойной украинкой Оксаной Ветреной, которая, перебравшись в лондонское бюро АSК, целыми днями дразнила его своими сочными прелестями. Ей было около сорока, и она не только не утратила привлекательности, но налилась какой-то почти неприличной, животной женственностью, от которой и юнцы, и старики легко теряли равновесие. Что уж говорить о сорокапятилетнем Кембеле. Полгода назад он развелся с супругой и с того времени перебрал целый взвод худосочных соотечественниц всех возрастов и оттенков, оставивших у него привкус цинизма и скуки. С Оксаной его пресыщенное либидо расширилось до небес. Они занимались лихорадочным сексом везде, где получалось хотя бы на минуту уединиться: на лестнице, в лифте, в кабинете, в парке, на столе и, разумеется, в автомобиле – только не в загородном особняке Кембеля, поскольку там постоянно болталась его дочь, и не в тесной съемной квартирке в Ист-Энде, куда Оксана стеснялась его пригласить. Длительные свидания осуществлялись банально – в снятом на пару часов номере отеля.

После разгрома колл-центра в Приозерске ее прикрепили к отделу Кембеля, предоставив ему право руководить, но не препятствовать ей в работе, к которой проявляли интерес на самом верху. Поэтому в том, что Ветреная с ее притягательными формами, коими прельщались самые разные начальники, довольно быстро откликнулась на ухлёстывания Элроя – высокого, ухоженного мужчины с хорошими манерами, острым умом и солидным статусом, – не было ничего от выгод служебного романа – он ей действительно понравился. Раз за разом деловая беседа тет-а-тет прерывалась бурными объятиями и быстрым соитием с оглядкой на прикрытые двери и заканчивалась на широком ложе в «Хэм-Ярде» или «Стаффорде». Частенько там и обсуждались нюансы миссии украинки.

Сама барышня была не случайная, работа с ней велась давно и основательно. Сперва факультет социальных технологий Киево-Могилянской академии, затем – Университет Шеффилда в Южном Йоркшире со всеми вытекающими в виде дипломов, рекомендаций и хорошо оплачиваемых договоров. Ни дня Оксана Ветреная не чувствовала себя забытой. И надо сказать, цену себе она хорошо знала. К украинцам в Лондоне установилось сочувственно-снисходительное отношение, как к погорельцам из какого-то отдаленного табора, которым нужно всё.

Но Ветреная не относилась к породе травоядных. Когда она приехала, ее встретил шеф подрядчика АSК – Фонда содействия стабильности и безопасности «Магнус» – Ив Эбберт, пятидесятилетний крепыш с выпирающим животом, с обкуренными усами, похожий на кривоногого морского волка из комиксов. По лицу его бродила насмешливая и вместе с тем самодовольная улыбка многоопытного специалиста. Новичков Эбберт встречал по-армейски жестко. Уже на первом совещании, в присутствии двух своих замов, он запустил, по его собственному выражению, микрошоу, в ходе которого под смешки и ухмылки намеревался «всё расставить по своим местам». Прохаживаясь вокруг украинки, которая поднялась, чтобы представиться, глава «Магнуса» внушительным тоном говорил:

– Вы должны понимать, деточка, куда вам повезло попасть, с какими людьми предстоит сотрудничать. Здесь не санаторий, деточка, здесь – конюшня. И все мы, здесь находящиеся, – кони, которые тянут тяжелый воз в интересах британской короны и Англии. Кони, – Эбберт положил руку на плотно обтянутое юбкой бедро украинки, – и ко-бы-лы.

Ветреная слушала молча. Замы беззвучно тряслись от смеха.

– Именно поэтому, деточка, на каждом документе, который попадет в ваши ручки, будет стоять гриф «Для служебного пользования». Вам надо об этом помнить. А также о том, что я, ваш непосредственный руководитель, решаю сложные вопросы в доме номер восемьдесят пять по набережной Принца Альберта. Знаете, что это такое? Впрочем, вам пока незачем знать.

На красивом лице украинки со сжатыми, ярко накрашенными губами не пронеслось даже тени какой-либо эмоции.

– Мне сказали, что у вас есть некоторый опыт, но оценивать его качество буду я. И не надейтесь на снисхождение, деточка. С учетом гендерного равенства никаких различий между нами не будет, если, конечно, вы сами не перейдете грань. Я слышал, у вас с этим просто. – Он мягко шлепнул ее по заднице и задержал на ней ладонь. – А вот у нас с этим строго, так и знайте. Вас ждет хорошая школа, деточка. Ведь мы работаем по всему миру, рискуя жизнью. И постарайтесь запомнить: настоящий профессионал всегда помнит слова Киплинга:

Благословляем мы богов
За то, что сердце в человеке
Не вечно будет трепетать,
За то, что все вольются реки
Когда-нибудь в морскую гладь.

Возможно, вам придется много ездить с нашими сотрудниками. Вы знаете языки, деточка? А, не важно. Надеюсь, вы поняли меня без двусмысленностей?

На этой фразе Ветреная шагнула к Эбберту и приблизилась настолько близко, что он ощутил крепость ее сосков на своей груди. Глаза ее расширились, и в то же мгновение наманикюренные пальцы намертво вцепились в его гениталии. Эбберт ошеломленно втянул в себя воздух. Не разжимая кулака, украинка шёлковым голосом отчетливо произнесла на чистом йоркширском:

– Ваша контора, мистер, – прокладка АSК между других прокладок. И делаете вы только то, что вам скажут. Так что не обольщайтесь насчет дома номер восемьдесят пять. А заодно зарубите себе на носу: я сюда не учиться приехала. У меня свое дело, в котором вы будете мне помогать и выполнять мои указания, если не хотите оказаться в доме номер восемьдесят пять для разбирательств в отделе внутренних расследований.

Она наконец разжала пальцы, вырвала из кармана сумки платок, плюнула в ладонь и протерла ее платком. В дверях повернулась к окаменевшим магнусцам и добавила:

– Еще раз тронете меня за задницу, я кулачок-то стисну. И раз уж вам нравится декламировать, то запомните – это не Киплинг. Это Суинберн.

Очень скоро по ущемленному самолюбию Эбберта был нанесен второй удар, когда Элрой Кембель подтвердил, что миссия украинки имеет приоритетное значение и наделена статусом высшей секретности и что «Магнус» выбран именно для оказания ей необходимой поддержки – той, на которую она укажет. Утешало только одно: это ненадолго.


Утром в «Хэм-Ярде», полусидя на французской кровати с высоким изголовьем перед столиком-подносом, на котором дымился кофе с теплым круасаном, ломтиком ветчины и яйцом пашот, и наблюдая, как Кембель, не закрыв дверь, бреется в ванной, Ветреная спросила, лениво затянувшись сигаретой:

– Что будет потом, Элрой?

– Когда потом?

– Потом. Когда всё кончится.

Кембель ответил не сразу. Он брился по старинке – бритвой с двойным лезвием, и некоторое время молча взбивал помазком пену в миске. Потом нанес ее на подбородок и сказал:

– Зависит от результата.

– У тебя есть сомнения?

– Сомнения? Как же без них?

– А мало что я дистанционно, с нуля подготовила специалиста высочайшего уровня, причем абсолютно управляемого, который будет задействован в вашей операции?

– Не ты же одна.

– Конечно. Но только я умею им управлять. Другого он не послушает. Без меня вы бы не справились.

– Тут ты права. И это хорошая, очень хорошая работа. Тебя волнует твое будущее в Конторе? Я понимаю. Но и ты пойми, там удивить кого-то весьма сложно. Их впечатлит только результат, поскольку отвечать будут головой. В случае успеха отблагодарят, заметят, обопрутся, а если провал, да еще если что-то там вылезет наружу, тогда держись, всё спихнут вниз. Это в АSК я король. Мой вес в МИ-6 полностью зависит от результата того или иного дела. Как ты понимаешь, на гребне успеха мои рекомендации будут восприняты благосклонно.

Ветреная сделала глоток черного, как деготь, кофе и лукаво погрозила любовнику пальчиком:

– Ты скажешь наконец, когда, черт побери, понадобится этот, как ты изящно выразился, результат?

Кембель досадливо цокнул языком, заметив, как пена на левой щеке слегка порозовела. Но он не подал вида и даже подмигнул Оксане в зеркало.

– Совершенно точно – через полторы недели. День и час узнаю завтра-послезавтра. Я тебе сразу скажу. Тогда обговорим детали.

– А объект? – напирала она. – Так и будешь темнить?

– Какая разница? Не думаю, что для твоего подопечного это имеет значение. Впрочем, ты будешь знать. И тебе понравится. Но, милая, это большая тайна.

– Большая, как дом? – игриво уточнила она.

Он ответил серьезно:

– Большая, как автомобильная катастрофа. И никак не меньше виселицы.

– Хорошо. Я позанимаюсь с ним еще пару раз. Но и вы там присмотри́те.

– Не передави.

Ветреная усмехнулась:

– Иногда начинаешь верить в переселение душ, настолько хорошо я его чувствую. Как на руке перчатку. Если уже через полторы недели, то надо держать его в постоянном тонусе. Все-таки он в Москве, а я, дякувати богу, тут… Кстати, «Рубеж». Почему миссию назвали «Рубеж»? Из какого это боевика?

– Не знаю, милая. В МИ-6 развелось такое количество джеймсов бондов, что иногда хочется пообщаться с простым садовником. Но их там не держат.

Она откусила кусок промасленного круасана и вытерла пальцы о пододеяльник.

– Салфетки же есть, – упрекнул ее Кембель, выходя из ванной.

– Все равно же в стирку.

Одеяло сползло с загорелого колена. Кембель уставился на него и вздохнул:

– Нет, на совещание мне, пожалуй, опять не успеть.


Дэн Пирс, заместитель главы парламентского Комитета по разведке и безопасности, не пожелал говорить ни в своем кабинете, ни вообще в стенах Вестминстерского дворца и предложил Фицпатрику прогуляться по Парламент-гардену.

– Там много туристов, – возразил Фицпатрик.

– Очень хорошо, – сказал Пирс. – В толпе нет ушей, она глухая. – Он посмотрел в окно: – Сейчас не так людно.

Погода была не солнечная, но и не слишком пасмурная. От статуи к статуе выдающихся персон перемещались пестрые группы туристов, преимущественно китайцев. Щелкали затворы фотоаппаратов, звучала иноязычная речь.

Пирс с Фицпатриком медленно шли по узкой дорожке, посыпанной желтой галькой, которая тихо хрустела под подошвами ботинок. Фицпатрик спросил:

– Вы летите в Вашингтон?

– На конференцию по безопасности? Думал отказаться. Но в свете происходящего полечу обязательно.

– Разумно.

– Они все-таки решились.

– Что?

– Ваш однокашник, Элрой Кембель, он был у меня. Вы же знаете.

– И что он сказал?

– Ничего определенного. Именно поэтому я понял, что они решились.

– Он не первое звено.

– У меня есть другие источники, как вы, полагаю, догадываетесь.

– Скорее всего, вы правы. В аппарате координатора от Кабинета министров такое напряжение, что можно заряжать смартфон без адаптера.

– Ну, это вы преувеличиваете.

– Нисколько. После брексита на континенте нас разглядывают под лупой. И в том, что у них в ЕС нет единства, винят Британию. Поэтому разбираться с отщепенцами предпочитают самостоятельно, без нашей деятельной помощи. Можно не рассчитывать на понимание подобной услуги.

– Я и не рассчитываю на то, что кто-то заподозрит нас в альтруизме. В истории, о которой мы говорим, и духа британского быть не должно.

– МИ-6 уже напустили тумана.

– Не думаю, что речь только о МИ-6. Да и Кембель ваш преуспел.

– Говорить стоит об их подрядчиках: АРК, «Магнус», еще кто-то. Они не выдают подробностей.

– Но и не скрывают наличие самого факта. Я думаю, чтобы в случае чего разделить ответственность. Мы не знаем подробностей, но мы знаем про очень важную цель. Легко промахнуться.

– Предотвратить мы можем?

– Только через грандиозный скандал. С непредсказуемым финалом.

– Значит, не можем. – Фицпатрик оглянулся назад, словно хотел убедиться, что рядом никого нет. – Надо помнить, Дэн, что с Комитетом никто ничего не согласовывал, хотя обязан, что весьма неплохо. Это дает простор для маневра. Если будет скандал – потребуем объяснений. Закон есть закон. А так как минимум промолчим.

– Да, пожалуй.

– Времени мало. Я смогу узнать поподробнее.

– Не трогайте их. Пусть делают, что хотят. Нам не нужны подробности. Мешать не будем, но и помогать не станем. В лесу шишки общие.

– Хорошо, Дэн. Я не стану суетиться. Сгребу побольше опилок, чтобы мягче было падать.

Они остановились перед статуей Черчилля, похожего на майского жука с тростью. Пирс взглянул на сгорбленную фигуру и задумчиво, следуя какому-то своему размышлению, сказал:

– Легко бороться с дьяволом, когда сам дьявол.

### 10

Очередная с хрустом смятая банка из-под пива полетела в корзину. Маленький, худенький парень с аккуратной короткой стрижкой и жиденькой бороденкой, разбросанной по впалым щекам, слабо ассоциировался с могучей кастой незримых сетевых взломщиков, именуемых хакерами. Определенного возраста в его внешности не угадывалось, ему легко можно было дать в диапазоне от 19 до 30, а может, даже и больше. Картину красноречиво дополняли пустой, равнодушный взгляд сереньких, незаметных глаз, неразговорчивость и ужасная дикция, вынуждавшая собеседника постоянно переспрашивать.

– Пивной алкоголизм чреват ожирением женского типа, – заметил Комаров, проводив банку глазами. Он с удивлением оглядывал жилище хакера, больше похожее на нору: исписанные граффити стены, абажур «летучая мышь», скелет в углу в цилиндре на голом черепе и много чего еще нелепого и странного.

– Мн то р-зит, – буркнул хакер.

– Что? – не понял Комаров.

– Он говорит, что ему это не грозит, – перевела Алиса. – Так, Санек?

Санек коротко кивнул. Он сидел, нахохлившись, в крутящемся кресле с подголовником в виде его собственной головы, как маленький истукан, среди мерцающих мониторов, сетевых блоков, пыльного вороха проводов и клавиатур, заполонивших всю комнату его однушки, погруженный в полумрак из-за штор, задернутых на окне, и выжидательно глядел на Комарова, которого привела Алиса, будто спрашивал: «Чего надо?»

Не очень-то веря в успех своих намерений, Комаров уселся на стул возле Санька и достал из портфеля папку с расшифровками из донецкого колл-центра. Он подробно ознакомил рассеянно слушавшего его программиста с предысторией их появления.

– И что вы хотите? – спросил Санек, когда Комаров неуверенно умолк, полагая, что его не слышат.

– Я хочу, молодой человек, – Комаров положил на стол папку и аппарат покойного Смита, – чтобы вы пробили номера, сохранившиеся в этом телефоне, и в первую очередь номер под литерой OV, который, по моему разумению, принадлежит украинской даме по имени Оксана Ветреная, в настоящий момент скорее всего находящейся в Англии. В папке найдете короткую справку, кто она такая.

– Мне ее псш-ть? – уточнил Санек.

– Не понял. – С непривычки Комаров даже повернул к нему ухо, как делают плохо слышащие люди.

Не теряя спокойствия, Санек сделал над собой усилие и более-менее внятно повторил:

– Мне ее послушать?

– Если получится, было бы очень даже хорошо.

– Угу, – кивнул Санек.

– Материалы не являются секретными, но я прошу вас не распространяться, – посчитал нужным оговорить Комаров. – Пусть это останется между мной, вами и Алисой.

Санек кивнул.

– А чего, у вас своих спецов нет? – поинтересовалась Алиса.

– Есть. Но сейчас они все заняты, – с мрачной серьезностью ответил следователь. – Скажем так, это моя личная просьба, вне служебных рамок.

– Послушайте, так почему не возобновить переписку с OV от имени этого британца убитого? Как будто он жив. Пусть бы написал, что контужен, пришел в себя…

Губы Комарова тронула мягкая улыбка:

– Да, Алиса, идея хорошая. Но там ведь тоже не дурачье сидит. Ну, вот представьте себе: колл-центр захвачен, британец то ли погиб, то ли нет – а потом он вдруг появляется. Какой вывод сделают в МИ-6? Правильно – парня перевербовали и теперь пытаются навязать свою игру. Такой сигнал приведет к тому, что они изменят схему взаимодействия. А так у нас есть хотя бы кончик нити. Попробуем за него потянуть.

– Так что мы ищем? – глядя в монитор, спросил Санек.

«Терять, собственно, нечего», – подумал Комаров и выложил всё как есть:

– У меня сложилось твердое убеждение, что на том конце разработана какая-то серьезная провокация. Вероятно, здесь они готовят… нет, скорее уже подготовили стрелка. Схема, о которой я говорю, прописана, и вы ее увидите. Но это умозрительная схема, мое предположение, интуиция, если угодно. Этого маловато, чтобы рассчитывать на ответные действия. Попробуем влезть им в мозги, пошебуршим там. Авось что-то нащупаем.

Санек кивнул, и было неясно, проникся он поставленной задачей или нет.

– Но если мои выводы верны, – продолжил Комаров, – то времени у нас практически не осталось. Может, не осталось совсем. Вот так, друзья-товарищи. Что они задумали? На кого опираются? Кто такой Скиф? Чем занята Ветреная? Вот первоочередные вопросы, на которые я жду быстрый, по возможности, очень быстрый ответ.

– А чт м за эт бу-т?

– А?

– Он спрашивает, что ему за это будет? – расшифровала Алиса.

– Вы имеете в виду вознаграждение?

– Нет, – неожиданно отчетливо ответил Санек, – возмездие.

– Не волнуйтесь, – заверил его следователь, – я гарантирую вам полную неприкосновенность. И, если пожелаете, инкогнито.

Так же коротко и безэмоционально программист кивнул.

– Да, вот еще что. Там упоминается «Магнус». Это фонд. Как все подобные структуры под крылом соответствующих спецслужб, у него мутное название – содействие стабильности, безопасности и так далее. На самом деле это одна из левых контор, куда сбрасывают грязную работу. Содержит ее другая, более заметная контора – АSК Групп, кстати, учрежденная сообществом ваших коллег, британских хакеров и прямо связанная с МИ-6. Так вот искомая Оксана Ветреная, судя по смс-переписке, прикомандирована к «Магнусу», а значит – к АSК Групп. Вероятно, там ее и нужно искать. Это так, для справки.

Санек кивнул.

– Так как, берётесь? – уточнил следователь и в ответ получил очередной молчаливый кивок.

– Да берётся он, – заверила Алиса. – Мы вместе берёмся. Прикольно же, Сань?

Тот кивнул.

Комаров застегнул портфель и поднялся.

– Учтите одно обстоятельство, думаю, может помочь. Эта самая Оксана Ветреная, она не профессионал. Ее, скорее всего, привлекли. А значит, где-то она непременно проколется. Даже в переписке со Смитом сболтнула лишнего. На всякий случай держите это в голове. – В дверях обернулся: – Если будет хоть какой-то, пусть даже незначительный результат, звоните мне в любое время, даже ночью.

– Получим акцесс, ну, то есть, ну, типа по номеру, то с легонца хакнем, а там, повезет, через сокс зайдем… Посмотрим, – спотыкаясь на каждом слове, на прощание выдавил из себя программист.

– Ну, вы поняли, – не стала развивать тему Алиса, подсаживаясь к Саньку. – Дверь просто прикройте, там замок щелкнет.


Дома Комарова ждал холодный ужин – яичница с кусочками куриного мяса – и не менее холодный прием в виде подчеркнутого отчуждения и непроницаемой обиды, разгадать которую было практически невозможно, ибо на все вопросы, обращенные к супруге: «Дорогая, что случилось?» – ответ был один, с наигранным недоумением: «Оставь, пожалуйста, свои подозрения. Ничего. Ничего не случилось. Чего ты ко мне пристал?» – «Но я же вижу, что что-то не так». – «Не бери в голову. Всё в порядке». И так – по кругу. Через час унылых приставаний и упорных отказов что-либо объяснить выяснилось, что она чувствует себя одинокой, покинутой, несчастной в браке с сыщиком, для которого бандиты дороже жены, и ему пришлось потратить кучу энергии, чтобы заверить ее в обратном. Для пущей убедительности он затеял готовку тушеной свинины и провозился до глубокой ночи, а когда наконец закончил, то обнаружил, что жена уже спит. Потребовалось еще время, чтобы завершить с подливкой. Потом он присел на диван в кухне, желая пролистать материалы дела, которые взял с собой, и сам не заметил, как провалился в сон.

В начале седьмого его разбудил телефонный звонок. Он схватил трубку и несколько секунд непонимающе смотрел на нее. Потом нажал зеленую кнопку.

– Не спите? – раздался сонный голос Алисы.

– Уже нет, – ответил он, пальцами протирая глаза.

– Тогда собирайтесь и приезжайте сюда, к Саше, – сказала она. – Кое-что есть.

Когда он повязывал галстук, в кухне появилась жена. Она вопросительно взглянула на него, подняла крышку сотейника, понюхала содержимое и спросила:

– Подливка со сметаной?

– Да.

– Ну, не знаю, – наморщила нос. – Меня с нее пучит.


Город был пока еще пуст, поэтому на дорогу потребовалось чуть более пятнадцати минут. Запарковав свой «форд» на платной стоянке, Комаров выставил на ветровом стекле пропуск МВД и поднялся в квартиру программиста.

Перед монитором в неизменной позе истукана сидел Санек, как будто его завели, да позабыли выключить. Алиса не дождалась Комарова и, свернувшись калачиком, спала прямо в кресле.

– Мм? – шепотом спросил Комаров.

– Пока сё и-ко, – сказал Санек.

– Чего?

Санек оторвался от компьютера, посмотрел на Комарова затуманенным взглядом и старательно вывел:

– Пока всё легко. Легко прокатило. Мы ее хакнули.

Чтобы хакнуть телефон Ветреной, пришлось повозиться с программой для взлома, дабы скрыть следы своего присутствия. Сперва Санек пробил три других номера, отложив OV на потом. Оказалось, что два из них уже не действуют, а третий принадлежит идентификатору 1643 70427 и никакой информации, за которую можно уцепиться, не содержит; более того, никаких звонков и смс-посланий после переписки со Смитом с него не поступало. Все номера были британские: три – манчестерские, а четвертый, принадлежавший OV, – лондонский.

В свою очередь, когда был взломан смартфон под литерой OV, также выяснилось, что номер, зарегистрированный на идентификатора 2987 6455, не использовался после того, как прервалась связь со Смитом. Однако Санек решил посмотреть список адресатов до начала переписки с ним. Помимо Смита OV звонил на два номера, зарегистрированные в Днепре. Активности в Facebook и Reddit не наблюдалось. На всякий случай Санек пробил украинские номера, но они уже не работали. Вероятно, OV использовал номер ограниченно, для определенных нужд, связанных с некими действиями на Украине. На этом можно было ставить точку.

Санек залпом выпил пиво прямо из банки. Вышел на кухню и заварил в кружке кофе. Вернулся к компьютеру, сел в кресло и долго пил кофе, напряженно пялясь в монитор. Затем он вновь влез в папку базы данных смс-сообщений, открыл файл mmssms.db и принялся прогонять день за днем, неделю за неделей, уже не надеясь что-либо обнаружить…

Но – стоп!.. Стоп-стоп-стоп! Вот оно!

26 июня, 22.47 и одно слово – «Готово».

Санек хмыкнул так громко, что проснулась сидевшая рядом Алиса.

– Есть, – удовлетворенно прошептал он.

– Чего там? – так же шепотом спросила Алиса.

– Ниче, ща псморим.

OV отправил это послание на лондонский номер. Вероятно, не удержался после какой-то удачи, успеха, захотел похвастаться и – попался.

Подобно фокуснику произведя перенастройки в программах-взломщиках, чтобы не обнаружить себя в новом телефоне, Санек аккуратно взломал аппарат по номеру адресата OV. Далее, преодолев препятствие в виде root-прав и SQLite-менеджера, он вскрыл файл contacts.db и получил доступ к адресной книге. Очень скоро стало известно, что владельца смартфона зовут Элрой Кембель. А промотав список адресатов, Санек обнаружил контакт, обозначенный как Oxana Vet.

– Молодчина ты, Саша, – сказал Комаров, разглядывая выведенные на экран монитора данные адресной книги Кембеля. – И что дальше?

– Всё, – просто ответил Санек. – Можем слушать. Читать.

– Помилуйте, нам, что же, двадцать четыре часа в сутки их слушать?

– Не, я усан там дик-фон.

– Не понял.

– Хм… Я установил там диктофончик. Всё пишется.

– Да-а, брат… даешь. Где только таких делают?

Санек не ответил.

Проснулась Алиса, жмурясь, посмотрела на них и потянулась, как кошка.

– Ну ладно, ребята, – довольно улыбнулся Комаров, – давайте их послушаем. Хоть это и не очень законно. Но дерьмо в белых перчатках не разгребают, правда? Они тут тоже не в дипломатию играют. Будем соответствовать.

– Вы себя успокаиваете или нас? – поинтересовалась Алиса.

В ответ Комаров рассмеялся.

– А язык? – спросил он.

– Английский. Язык программистов. – Алиса зевнула. – А у меня с детства талант. Я на трех разговариваю. Но это неважно. С английским проблем нету.

– Ну ладно – Комаров посмотрел на ручные часы. – Я на работу. Будем на связи.

– Минуту. – Остекленевший взгляд Санька вдруг ожил.

– Что такое?

Санек собрался с духом, проглотил кашу во рту и довольно внятно произнес:

– Я кое-что слышал.

– Слышал? Кого?

– Ее. Она звонила кому-то и говорила по-русски.

– Куда звонила?

– Сюда. К нам. В Москву.

– Когда?

– Ночью. Я пробил номер. Его нет.

– Как нет?

– Может, разовый.

– Записал?

Санек отрицательно покачал головой:

– Не успел. Я не все слышал. Самый конец.

– А кому звонила?

– Мужику. По голосу – старому.

– И что?

– Она сказала: «Через пять дней получишь мишень».

– Всё?

– Нет. Еще сказала, что шишка большая. Самая большая.

– Ты точно это слышал?

Он заглянул в какие-то свои пометки на чеках онлайн-доставки, разбросанных по столу, и ответил:

– Да. Number one.

### 11

Комаров гнал машину так, как будто счет шел на секунды. В голове у него шумело из-за практически бессонной ночи, то и дело он проводил рукой по лицу, как бы смазывая сонливость, но мысль работала на удивление ясно.

На проходной Следственного департамента, что в Газетном переулке, образовалась толпа из курсантов, привезенных сюда для участия в открытии фотовыставки, и Комарову пришлось протискиваться через нее, повторяя вслух: «Ребята, дорогу, дорогу», мысленно сопровождая просьбу безыскусным матом.

Сама атмосфера в приемной Лозового указывала на то, что полковник отсутствует: дверь в кабинет была приоткрыта, секретарша протирала влажной салфеткой запылившиеся листья фикуса.

– А он срочно в Иркутск вылетел, на совещание регионального Главследупра, – сообщила она вошедшему в приемную Комарову. – Как раз сейчас в воздухе.

Комаров поднялся к себе, закурил, сел на узкий диван возле стены и задумался: писать рапорт? ждать возвращения Лозового?.. С чего начать?

Скрипнула дверь. В кабинет явился следователь по особо важным делам Савостеня, усталый мужчина пятидесяти лет с грустными усами. Будучи человеком обязательным, он, следуя запрету на курение в здании департамента, не позволял себе это делать в собственном кабинете, но, зная, что Комаров на своей территории продолжает дымить, считал допустимым ходить к нему, чтобы перехватить дымка. Он прикурил от сигареты Комарова, сел напротив, зажав в зубах старый изгрызенный мундштук, и с выражением муки на лице завёл привычную, в общем-то, заранее предсказуемую песню:

– Все-таки безмозглые люди, Валера, совсем без мозгов люди. Дело вчера пришло. Ребенок у женщины, инвалид – спинальная мышечная атрофия. Одна инъекция – пять лимонов. Представляешь? Ей всей страной собирали: телевидение, церковь, Интернет – ужас. В общем, собрали восемь. И тут – звонок: банк! ФСБ! патриархия! – ну, как обычно. И она, дура, всю сумму подчистую спалила. Ребенку через неделю колоть – а ничего нет. Пусто. Прибежала – глаза безумные. Ревет. Спасите! А я что могу? Сама же отдала. Все звонки – оттуда, черниговские. Старые знакомые.

Савостеня жизнь положил на то, чтобы стать важняком, а достигнув цели, осознал неожиданно для себя, что это предел, потолок, и не только из-за возраста, и приуныл, целиком сосредоточившись на добросовестном исполнении служебного долга.

– Ты чего, всю ночь здесь? – спросил Комаров.

– Может, дроппера вычислим… – Савостеня сделал продолжительную, вдумчивую затяжку. – Сколько я их вижу, Валера, не могу привыкнуть. В голове не укладывается. Ну как такое возможно – до нитки обобрать дряхлого старика, лишить лекарства смертельно больного ребенка? И что? Получить деньги? Купить машину, ожерелье для своей девушки, в ресторане пожрать, поехать к морю… И ничего не бояться? Такая смелость. Ну ладно высшая сила, Бог, но ты сам, совесть твоя. Неужели не страшно? Мне было бы страшно. Я из другого поколения, брюзга, у нас, конечно, тоже были жулики, мерзавцы. Но то, что я вижу теперь, попросту обнуляет меня со всем моим жизненным опытом.

Комаров резко встал, загасил недокуренную сигарету и, не сказав ни слова, быстро вышел из кабинета, оставив Савостеню одного.

Он долго крутился вокруг Мясницкой, отыскивая свободное место, чтобы запарковаться, но тщетно – в этот час, несмотря на дороговизну парковки, в этой части города всё было занято. Тогда он бросил машину прямо перед входом в головной офис Следственного департамента, что выглядело как вызывающая наглость, и, предъявив пропуск, поднялся на второй этаж в приемную генерала Растунцева.

– У себя? – спросил он у секретарши.

– А вам назначено? – неприветливо отреагировала та.

– Нет. Но у меня вопрос, не терпящий отлагательств.

– Хорошо, я спрошу.

Она взяла поднос с горячим чаем и сушками и прошла в кабинет. Спустя несколько секунд вышла.

– Генерал спрашивает… Как вас представить?

– Подполковник Комаров.

– Пусть зайдет, – раздался голос Растунцева из кабинета.

Растунцев стоял возле огромного окна и, помешивая чай в стакане, помещенном в старомодный подстаканник, глядел на улицу. Четыре дня назад очередная размолвка в семье привела к тому, что жена с детьми переехала в дом своих родителей, бросив ему, что всё кончено. В порыве гнева он крикнул ей вслед что-то насчет отличного повода начать жизнь заново, но сегодня он ощутил вдруг какую-то обессиливающую пустоту вокруг себя, пустоту, которая с каждым днем становилась невыносимее.

Комаров замер на месте.

– Ну что, подполковник, что тебе? – спросил Растунцев, не повернувшись.

По дороге Комаров думал о том, как он начнет разговор с генералом, как объяснит свое появление через голову начальства, как аргументирует важность своих выводов, но, войдя к Растунцеву, он сразу утратил логику мысли и теперь старался ее быстро восстановить. Наконец он проговорил, хмуро глядя перед собой, в пол:

– Полковник Лозовой в настоящий момент находится в служебной командировке. По этой причине я вынужден был прийти к вам, товарищ генерал…

– Вынужден? – удивленно перебил Растунцев.

– Так точно, вынужден. Поскольку обстоятельства, связанные с моим делом, имеют характер чрезвычайный и не допускают отсрочки.

Растунцев шумно отхлебнул чая и указал на место за столом для совещаний. Сам сел напротив и вопросительно уставился на Комарова. Тот вынул из портфеля папку с бумагами и разложил их перед генералом. Потом сказал:

– Речь идет о материалах, полученных нами в приозерском колл-центре. Я проанализировал дневниковые записи и записи с телефонов и установил следственную связь, которая выявила схему, указывающую на подготовку британскими спецслужбами серьезной провокации на нашей территории.

– Длинно говоришь, подполковник.

Растунцев отставил стакан с чаем, придвинулся ближе к столу и углубился в изучение материалов, представленных Комаровым. Комаров дождался, пока генерал закончит просмотр, и лишь тогда сообщил:

– Сегодня ночью нам удалось выйти на источник информации в Британии. Мы получили не только подтверждение их намерений. Мы выяснили, кого они рассматривают в качестве мишени.

– Кто мы?

– Я и… – он запнулся, – парнишка один, хакер.

Он снял портфель с колен и поставил его на пол. Сцепил пальцы в замок. И сказал с каким-то затуманенным выражением своих светло-голубых глаз:

– Судя по контексту, это – первое лицо.

– Первое лицо – чего?

– Может быть, корпорации, партии, госкомпании, региона… – Комаров прямо глянул в вопрошающие глаза генерала: – Может, и страны.

Довольно длительно они молча смотрели друг на друга. Потом, словно очнувшись, Растунцев вновь, более тщательно, просмотрел бумаги Комарова.

Генерал знал цену таким незаметным, въедливым, исполнительным работягам, понимал их и в большинстве случаев доверял их мнению. Сам он был иного, наступательного склада, идущий напролом, рискующий, что, несомненно, сыграло свою роль в продвижении по карьерной лестнице: такие, как флаг на башне, видны издалека. Ему был свойственен авантюризм, когда он, будучи оперативником, работал в поле, и позже, в статусе важняка; он знал за собой это качество, но поделать с собой ничего не мог, и потому приучил себя прислушиваться к своим более уравновешенным коллегам.

Закончив читать, Растунцев грузно поднялся с места, подошел к шкафу и отодвинул створку.

– Коньяк будете? – неожиданно на «вы» обратился он к Комарову, который застыл в напряженной позе.

– Нет.

Растунцев налил дербентского коньяка в стопку с эмблемой «КГБ СССР», быстро закинул его в рот, закупорил бутылку и поставил ее назад в шкаф. Закурил и после первой затяжки протянул пачку Комарову. Тот мотнул головой:

– Спасибо, у меня свои.

– Кури́те. – Генерал поставил перед следователем зажигалку. – Можно.

Комаров послушно закурил.

– А что сказал Лозовой? – спросил Растунцев.

– Я не успел с ним поговорить.

– Ну а вы-то что думаете? В кого они метят?

Рука Комарова с сигаретой задержалась в воздухе, прежде чем стряхнуть пепел.

– Я считаю, что подобные угрозы должны быть поводом к предельной концентрации сил, – с осторожной твердостью в голосе ответил он. – Поскольку неопределенность в выборе цели имеет место быть, а политическая ситуация, вы видите, какая, я бы начал отсчет потенциальных мишеней с президента.

– А не слишком ли?

– То, что нам известно почти наверняка, что выстрел будет через пять… теперь уже меньше, чем через пять, дней.

– Ох-ё! – вырвалось у генерала. Он сгреб со стола бумаги Комарова, кривясь от досады на внезапную проблему, спросил:

– К докладной записке нечего прибавить?

– Пока нет.

– А что за пацан там у вас?

– Хороший. Не из наших, но можно верить.

– Вот что, Валерий… как вас?

– Орестович.

– Вот что, Валерий Орестович, некоторое время побудьте здесь. Я скоро вернусь.

И он быстро вышел, оставив дверь в кабинет открытой.

### 12

Она заменяла ему женщину. Ее грация, ее мощь, ее ледяное спокойствие. Она умела внушить к себе уважение, в каждой линии ее безупречного тела незримо пульсировала смертельная опасность; она тонко льстила мужскому самолюбию, без сопротивления подчиняясь его воле, как будто он и был ее господином. Но он-то знал, кто из них двоих стоит на коленях. Как бы то ни было, душа его, израненная бессмертная душа обрела в ней, со всей ее равнодушной отрешенностью, неиссякаемый источник спокойной уверенности в своем предназначении. Он мог бы часами любоваться ее изяществом, трогать и гладить, вдыхать ее запах. И что за имя – войсковой снайперский комплекс 94? Он звал ее Мария, как жену, любимую женщину, вернувшуюся из небытия, с которым он так и не смирился. Оттого мучительным для него было расставание с ней хотя бы на короткое время. Он считал дни, часы и минуты до того сладостного момента, когда к ствольной коробке с мягким щелчком присоединит магазин, заполненный патронами, и, прицелившись, потянет на себя спусковой крючок.

Наконец всё встало на свои места. В подчинении приказу он увидел высший принцип свободы от внутренних демонов, раздирающих сознание. Это было так прекрасно: не выбирать, не сомневаться и знать наверняка, что всё, что ты делаешь и будешь делать, всё имеет смысл и значение, ибо не голос в телефонной трубке, а она, Мария, управляла им, и он верил ей до самозабвения.

«– Пора остановиться, Скиф. Ты готов.