# Нестеров. Превращения

Руслан Григорьев

«Нестеров. Превращения» – это продолжение книги «Петля Сергея Нестерова», рассказывающей почти невымышленную историю о двадцати годах жизни оперативного сотрудника КГБ СССР. О том, как шла служба рядового «тайного фронта», а также о его друзьях, товарищах, настоящей любви и великой трагедии – уничтожении СССР, государства, которое защищал Сергей Нестеров. «Петля» обрывается на пронзительной ноте: прекращение служения главного героя тому государству, которого не стало, увольнение из органов госбезопасности.

А что дальше? Сергею сорок четыре, впереди ещё целая жизнь, но на дворе «лихие девяностые», и в это непростое для всей страны время судьба бывшего чекиста также складывается непросто. Хотя почему «бывшего»? В этой профессии бывших не бывает. Что ни делай, а знания, навыки, опыт всегда с тобой и помогают выжить в любых условиях. Кто ты в этой другой жизни: коммерсант, рабочий, банковский или государственный служащий? С кем ты: с бандитами, мошенниками или настоящими служителями закона? Эта книга о превращениях человека, в прошлой жизни – офицера госбезопасности, который в силу обстоятельств становился то одним, то другим, но всегда оставался честным перед самим собой и людьми, его окружавшими. Он был разным…

© Григорьев Р., 2026

© ООО «Издательство «Вече», 2026

## Предисловие

О работе отечественных спецслужб, разведке и контрразведке, написаны тысячи книг и сняты сотни документальных и художественных фильмов. Но лишь немногие произведения открывают нам завесу внутреннего мира человека, чья жизнь посвящена служению великому делу – обеспечению безопасности нашей Родины. К их числу можно отнести книгу «Петля Сергея Нестерова», которую под псевдонимом Руслан Григорьев написал ветеран органов госбезопасности Юрий Новиков.

Это откровенный рассказ о двадцати годах жизни оперативного сотрудника Комитета госбезопасности СССР, работе на своей и чужой земле, друзьях, товарищах, настоящей любви и великой трагедии – уничтожении Союза Советских Социалистических Республик. Некоторые читатели воспринимают произведение, как мемуары, описание жизни конкретного человека, но это не так. По признанию самого автора, события или действительно были, или могли быть, а образ главного героя и некоторых действующих лиц во многом собирательный. Рассказанная история оказалась близка многим: военным, сотрудникам органов безопасности, домохозяйкам и людям, не имеющим никакого отношения к работе спецслужб. Вот, завершающая часть письма учительницы средней школы, преподавательницы русского языка и литературы Натальи Курмаевой:

«…Спасибо Вам за Вашу книгу, за те чувства, которые испытываешь, читая ее. За то, что правдиво и честно рассказали не просто историю одного чекиста-офицера, а историю человека, которая создавалась вместе с историей той страны, которой уже нет. Но есть мы, поколение 90‐х. Мне сейчас столько же лет, сколько было Сергею тогда. И события того времени, благодаря Вашей книге, видятся иначе. А еще есть наши дети, им по 25, и они, к сожалению, зачастую не хотят знать: что и как было. Я думаю, Ваша книга и им будет очень нужна.

С уважением и благодарностью, Наталья. 27.07.2015 год».

В том же году на десятом, юбилейном конкурсе ФСБ России лучших работ о деятельности органов контрразведки книга «Петля Сергея Нестерова» была удостоена третьей премии. Повествование романа «Петля Сергея Нестерова» обрывается на трагической для главного героя ноте: прекращение служения государству, которого не стало, и выход в отставку – увольнение из органов государственной безопасности.

А что дальше? Конечно, читатель с нетерпением ждал продолжения истории, и оно состоялось: перед вами книга «Нестеров. Превращения».

Сергею сорок четыре, впереди ещё целая жизнь, а за окном «лихие девяностые», время перелома сознания людей, в том числе молодых, внутренний стержень которых только начал формироваться. В то время из всех щелей хлынули уголовники, мошенники, бандиты, спекулянты. Они почувствовали себя хозяевами жизни, в которой всё решают деньги. Как раковые опухоли, разрастались самые отвратительные качества человеческой натуры: жадность, предательство, подлость, трусость. Как быть Нестерову и его друзьям, жизнь которых строилась в соответствии с воспитанием и присягой, данной Отечеству? Чтобы прокормить свои семьи бывшим сотрудникам органов госбезопасности, и не только им, приходилось браться за любую работу. В документальном фильме «Новейшая история», прошедшем 12 декабря 2021 года на телеканале «Россия 1», президент нашей страны В.В. Путин, поддерживая реплику ведущего о тяжёлой экономической ситуации в девяностые годы, имея в виду себя, заметил: «Иногда приходилось подрабатывать и извозом. Неприятно об этом говорить, но, к сожалению, и это тоже было».

А ещё в то время служба человека в органах госбезопасности для многих коммерсантов и предпринимателей была своеобразной «чёрной меткой» – бывших чекистов на работу брать не хотели. Хотя сам Сергей Нестеров никогда себя «бывшим чекистом» и не считал: он твёрдо знал, что в профессии «бывших» не бывает. Что ни делай, а знания, навыки, опыт, убеждения, приобретённые за годы учёбы и работы в органах госбезопасности, никуда не испаряются, они всегда с тобой и помогают выжить в любых условиях.

У главного героя «Нестеров. Превращения» нет погон на плечах, за его спиной нет государства, которому он служил, но в нём навсегда остались любовь к Отчизне, Преданность и Честь. Эта книга о превращениях человека, в прошлой жизни – офицера КГБ СССР, который в силу обстоятельств, становился то одним, то другим, но всегда оставался честным перед собой и людьми, его окружавшими.


Пресс-Бюро Службы внешней разведки Российской Федерации

## Привет из прошлого

Шел к исходу декабрь девяносто второго года. По всем законам природы холода должны стоять, а за окном висел почти плюс. Зима сопротивлялась и вторые сутки непрерывно сыпала снегом, пытаясь отыграть утраченные позиции. Но все усилия были тщетны – красивые крупные снежинки ложились на землю и тут же таяли, превращаясь в черную безобразную массу. Настроение у Нестеровых соответствовало погоде. Вчера им позвонили из Института ревматологии, куда они положили Ольгу из-за болей в коленях, и попросили срочно приехать. Люба, конечно, сломя голову тут же полетела. Лечащий врач недовольным тоном, будто она в чем-то провинилась перед ним, сообщил, что, судя по рентгеновскому снимку, у Ольги туберкулез легких, и они вынуждены немедленно перевести ее в карантинный блок.

– Завтра утром вы должны забрать свою дочь и вот по этому направлению привезти ее в противотуберкулезный диспансер на обследование. – Доктор передал заполненный бланк и, вздохнув, добавил: – Хотя не знаю, чего тут еще обследовать, лечить надо.

И теперь они вчетвером через весь город ехали на «Жигулях» Нестерова на улицу Достоевского, в этот злосчастный противотуберкулезный диспансер. Молчали. Олежка на заднем сидении держал сестру за руку. По злому совпадению у нее сегодня был день рождения, и не какой-нибудь там, а настоящий юбилей – шестнадцать лет. Они хотели устроить Оленьке праздник: заранее договорились в Институте ревматологии, что ее отпустят, ребят пригласили, сюрпризы всякие приготовили, думали, что будет по-настоящему весело. А теперь…

В небольшом парке на территории диспансера белый нетронутый снег лежал пушистым покрывалом, и казалось, что находишься совершенно в другом, фантастическом мире, а не в черном, грязном и мрачном городе. Нестеровы шли гуськом по узенькой дорожке, протоптанной от ворот к входу приемного покоя. Впереди – Олег, за ним, стараясь держать себя в руках, Люба, потом Оленька и в конце – Сергей. Где-то на середине Ольга остановилась, повернулась к отцу и, еле сдерживая слезы, спросила: «За что мне все это, пап?» Тут она не выдержала и, спрятав лицо на его груди, разрыдалась. Сердце отца защемило и не отпускало. Нестеров успокаивал свою любимицу как мог и, убеждая себя и ее, твердил, повторяя одни и те же слова: «Это все неправда, доченька! Неправда! Слышишь, родная моя! Неправда!» С глазами, полными слез, она только кивала в ответ. «Все будет хорошо!» – повторял он, как заклинание, и сам истинно верил в то, что говорил.

Возможно, объяснения его состоянию надо было искать во вчерашнем телефонном разговоре с доктором Лебединским. Тот минут пять расспрашивал Любашу о самочувствии Ольги: есть ли кашель с мокротой; утомляемость; температура, когда последний раз проходила диспансеризацию, и много чего другого. А потом в свойственной ему задумчивости и неторопливости сказал: «Знаете, рентгеновский снимок – аргумент, конечно, веский, но я все-таки не был бы так категоричен в определении диагноза вашей дочки. Это еще надо посмотреть, как говорят в Одессе!» Нестеров тут же позвонил доктору Дилоре, Шамаханской царице, лечившей его в госпитале КГБ, потом Лене, вологодской купчихе и народной целительнице, с которой вел торговые дела, и обе в один голос, как сговорились, заявили, что никакого туберкулеза у девочки не видят. Может, эти разговоры повлияли на Сергея, может, что-то другое, но он не верил тому, что сейчас происходит, и чужим врачам тоже не верил.

Оформили младшую Нестерову быстро, с вещами они поднялись в палату. Шесть коек, одна посередине. Ольге досталась вторая от окна, рядом с женщиной с грудным ребенком. Трое больных, как потом выяснилось, с открытой формой туберкулеза лежали под капельницами. Пока раскладывали вещи, появилась лечащий врач, а с ней заведующая отделением, по всем повадкам – царь и бог в своем хозяйстве. Узнав, что Оле сегодня исполняется шестнадцать, милостиво отпустила ее домой и не терпящим возражений голосом напомнила: «Никаких внешних контактов, не целоваться и не обниматься, и чтобы завтра в девять обязательно была на месте!» Что-то подтолкнуло Нестерова, и он, оставив своих, пошел искать кабинет командира в юбке, чтобы поговорить и наладить с ней обычный человеческий контакт. На двери прочитал табличку: «ШЕВЧЕНКО Ольга Степановна, доктор медицинских наук, заведующая терапевтическим отделением № 1».

– Разрешите? – Она милостиво кивнула – Нестеров постарался быть максимально корректным. – Ольга Степановна! Я понимаю, что еще рано о чем-либо говорить – впереди анализы, обследования, но очень прошу вас: посмотрите на нашу девочку повнимательнее, может, какая-то ошибка произошла. Всякое в жизни бывает. В нашей семье каждому, кроме нее, самые страшные диагнозы ставили. Сыну в раннем детстве гидроцефалию мозга определили, педиатр сказал, что мальчик слабоумным будет, а он сейчас на юрфаке МГУ учится. Жене, после того как ногу на горных лыжах сломала и две операции перенесла, профессор ЦИТО пообещал вечную дружбу с костылями, а она бегает, так, что не любой догонит. Про себя даже говорить неудобно – светилы науки семь лет назад мне рассеянный склероз диагностировали, сказали, что больше двух лет не проживу. Вы посмотрите на меня, доктор: где я и где этот рассеянный склероз?

Нестеров говорил и видел, что слова его вызывают у заведующей отделением исключительно отрицательные эмоции. Едва сдерживая раздражение, переполненная чувством собственного превосходства и значимости, с высоты своего положения она произнесла, будто сделала одолжение.

– Извините, как вас по имени-отчеству? Сергей Владимирович? – Отработанным движением Ольга Степановна взяла со стола рентгеновский снимок и посмотрела его на свет. – Верхняя часть левого легкого в стадии распада, открытая форма туберкулеза. Она наша больная, понимаете, наша. Я не знаю, кто вас всех лечил и где лично вас лечили? Но, чтобы вы понимали, с кем сейчас разговариваете, скажу: я – главный консультант четвертого управления Минздрава. Понимаете, что это за учреждение? Вижу, понимаете, и все-таки напомню: обследование и лечение членов правительства. Так что, больше говорить нам, собственно, не о чем.

Что-что, а посыл: «Пошел вон!» Сергей услышал – не глухой. Он повернулся и пошел к выходу.

– Да! – Прозвучало, как выстрел, в спину. – Готовьте деньги, у нас лекарств нет, большую часть препаратов будете покупать сами. Доктор передаст вам список.

После консультации с лечащим врачом Сергей с кучей рецептов в кармане повез всех домашних назад, а по дороге все думал, что против единственного, но неотразимого аргумента врачихи-злыдни – рентгеновского снимка – все его предчувствия и провидения народных целителей гроша ломаного не стоят. И еще один вопрос не давал ему покоя: где взять деньги на лекарства? Они и так живут не шикуют. Мясо – один раз в неделю; забыли, когда последний раз что-то покупали из одежки Любе или ему. Опять же, Олег в МГУ учится, Ольга совсем взрослая стала, детям выглядеть надо соответственно. Все доходы и расходы посчитаны до копейки, и где взять деньги на лекарства – большой вопрос.

Не заходя домой, Сергей поехал в офис на Профсоюзную улицу, где обосновалась фирма, к которой пристроил его Перхушков, договорился о партии отличных итальянских колготок, которые отдавали по дешевке, пристроил их посреднику в Тропарево и, получив деньги, поехал в центр, на Знаменку, на встречу с Юрием Ивановичем. Две недели назад он попросил Сергея дать экспертную оценку безопасности реализации проекта в области фармакологии.

Согласно материалам, которыми он снабдил Нестерова, под Киевом есть сверхсекретная лаборатория, работавшая при советской власти на Главное разведывательное управление Генштаба Минобороны СССР. Сейчас все ее сотрудники не у дел, финансирование закрыли, зарплату не дают, а жить чем-то надо. От безысходности ученые мужи вместо еще одного образца тайного оружия изобрели чудо-таблетку растительного характера, имеющую поразительные по эффективности свойства – при лечении заболеваний неврологического характера она заменяла сразу несколько дорогостоящих препаратов. Их перечень занимал почти полстраницы убористого текста. Материалы, которыми обеспечил его Юрий Иванович, на две трети состояли из химических формул, графиков и таблиц, в которых Нестеров абсолютно ничего не понимал. Продираясь сквозь научную терминологию, со справочниками и словарями в руках он добросовестно все проштудировал и кое-что важное для себя почерпнул. Во-первых, лекарство не имеет аналогов в мировой практике, а также отрицательных побочных явлений – основу составляют естественные природные компоненты; и, во-вторых, промышленное производство препарата не потребует крупных денежных вложений, основные затраты лягут на исследования и клинические испытания. В целом, в теории, на бумаге и лабораторном уровне все было прекрасно, но для дальнейших исследований нужны деньги, и немалые. Причем исключительно в твердой валюте: на начальном этапе – практически одномоментно шесть миллионов американских долларов, и на оставшиеся три этапа – двадцать три миллиона.

Понимая важность и значимость своего открытия, воспитанные советской системой и считающие, что подписку о неразглашении сведений, составляющих государственную тайну, никто не отменял, руководитель лаборатории и два его заместителя в обстановке строжайшей секретности занялись поиском людей, которые заинтересовались бы идеей производства чудо-лекарства и помогли найти так называемого спонсора. Видимо, так они и вышли на Перхушкова, интересы которого распространялись на очень многие сферы деятельности. Как говорят в таких случаях, от Адама до Потсдама и от Евы до Женевы.

Вопрос заказчика, сформулированный в сопроводительном письме к папке с материалами, звучал так: «Каковы потенциальные риски при реализации проекта по разработке, клиническим испытаниям, производству и внедрению препарата?»

Нестеров поднял свои связи в научно-технической разведке, там ему кое-чего поведали, а главное, подсказали, в каком направлении копать. Залез в библиотеки и, перерыв множество книг и специальной литературы, пришел к неутешительному выводу. Как только мировые производители лекарств узнают об исследованиях, проводимых под Киевом, а произойдет это достаточно скоро, поскольку деловая разведка у них поставлена очень хорошо, они уничтожат в прямом и переносном смысле этого слова всю лабораторию вместе с людьми и оборудованием. Чтобы камня на камне не осталось от этих глупых ученых, пытающихся подорвать их многомиллиардный бизнес. Монстры фармакологии прекрасно понимают: если появится безвредная, действительно лечащая таблетка, а за ней другие такие же, им придется закрыть огромное количество лабораторий, заводов и фабрик, уволить десятки тысяч рабочих, техников и инженеров, перестроить всю мировую систему здравоохранения и медицинского образования. Это же колоссальные затраты и сплошные убытки! Так что риски при реализации этого проекта были колоссальные, лучше бы вообще им не заниматься, целее будешь.

В офисе на Знаменке перед глазами Нестерова предстали Юрий Иванович, как всегда, в прекрасном настроении, и Саенко, президент банка «Телекрон», напыщенный самовлюбленный павлин, бывший секретарь парткома какого-то внешнеторгового объединения. Тоже улыбающийся, тоже всем довольный, но в первую очередь самим собой. Несмотря на определенную ограниченность Саенко, Перхушкову с ним было комфортно. Юрий Иванович прекрасно умел использовать чужие человеческие недостатки.

Сергей застал их что-то оживленно обсуждающих, с довольными счастливыми лицами.

– Сергей Владимирович, дорогой, проходи! – Сияющий Перхушков, протянув руку, привстал со своего места. – Ты даже не представляешь, как ты вовремя. Давай, давай, устраивайся…

– У вас такой счастливый вид, просто позавидовать можно, – подыграл Нестеров. – Что, произошел какой-то грандиозный прорыв?

– Как ты сказал: грандиозный прорыв? Молодец! Очень точное определение. Правда, Станислав Мирович? – Саенко, как китайский болванчик, со счастливой улыбкой закивал головой, а Юрий Иванович продолжил: – Лежащий на столе документ с печатью и в рамке не что иное, как свидетельство об открытии московского филиала Международной академии реконструкции экологии со штаб-квартирой в Вене. Президент филиала – Саенко Станислав Мирович, присутствующий здесь, ученый секретарь – доктор философии Стерлицкий Роман Васильевич, ты его не знаешь, и сейчас еще подойдет вице-президент, член научного совета венской академии Денни Шальнофф. Он хоть по паспорту австриец, но по сути наш, русский, по-моему, эмигрант во втором или третьем поколении. – Юрий Иванович прямо-таки светился от счастья. – Ты представляешь, какие перспективы открываются перед нами? Своим решением мы можем принимать в Академию с присвоением соответствующих званий достойнейших кандидатов – членов Верховного Совета, руководителей министерств и ведомств. Сейчас ротация руководящих кадров очень сильная, много новых людей приходит…

– А зачем, кому все это нужно? – Нестеров пока не мог дойти до сути проекта.

– Как кому? – С вызовом и даже обидой переспросил Саенко и тут же разъяснил тугодумам в лице Нестерова. – Всем надо! И, в первую очередь, нашему новому истеблишменту. – Станислав Мирович даже встал, чтобы придать должный вес своим последующим словам. – Допустим, назначают на должность министра российского правительства некоего Кортнева. Кто такой Кортнев? Кто знает Кортнева? Почему его назначают министром? Вопрос за вопросом. А вот если назначают академика Кортнева, вопросы автоматически снимаются. Он же академик! – Саенко потряс поднятой вверх правой рукой с вытянутым указательным пальцем. – Или, допустим, председатель Президиума Верховного Совета объявляет: «Слово предоставляется члену Верховного Совета Российской Федерации, академику Международной академии реконструкции экологии Кораблеву!» Звучит? А вы спрашиваете: «Кому это нужно?» – Последняя фраза прозвучала с нескрываемой обидой.

Конечно, Нестерова занимали совершенно другие проблемы, и в первую очередь история с дочерью, но, с другой стороны, игнорировать людей тоже нельзя, потому и спросил, чтобы только поддержать разговор.

– А ваш-то интерес какой?

– Это я тебе объясню как технический секретарь московского филиала академии, – включился Перхушков, который всегда старался не выпячиваться, но никогда не упускал своего интереса; всегда был рядом с кормушкой. – Кандидату, вернее соискателю на звание академика, надо заплатить вступительный взнос, подготовить научную работу объемом не менее трехсот страниц, найти оппонентов, получить отзывы на публикации, представить трактат на рассмотрение ученого совета. В общем, хлопот полон рот, как ты понимаешь. А тут мы, руководство московского филиала, которое для того и существует, чтобы освободить глубоко уважаемых людей от излишних треволнений. Все вопросы подготовки документов, согласования с заинтересованными инстанциями мы берем на себя.

– Понятно, – протянул Нестеров, а в голове пронеслось: «Это сколько же будет стоить звание академика? Тысяч пятьдесят, а может, все сто зеленых? Тут по мелочи не проскочит». – Слушай, Юрий Иванович! – приземлил он ситуацию. – Я заключение на материал по лекарственным препаратам привез. Помнишь, ты просил?

– Конечно, – без всякого интереса, почти безразлично отреагировал Перхушков. Взял у Нестерова папку с заключением и небрежно бросил ее рядом с собой на стол. – Только заказчик не я, а Шальнофф. Он с минуты на минуту должен подойти. Кофе, чай будешь? Ты хоть обедал сегодня?

Только тут Сергей вспомнил, что после завтрака маковой росинки во рту не было. Хотел ответить, но не успел.

– А вот и Шальнофф! – радостно объявил Юрий Иванович.

В дверях стоял мужчина, на вид ближе к пятидесяти: стройный, подтянутый, черные, коротко стриженные волосы «ежиком», правильные черты лица, с улыбкой на губах и холодным, колючим взглядом темных глаз. Он тут же включился в разговор.

– Ты еще скажи: «Помяни черта, и он тут как тут!» – Вошедший говорил с легким, чуть заметным акцентом, похожим на прибалтийский.

– Знакомьтесь! – Перхушков хоть и не был хозяином, но явно играл ведущую роль. – Сергей Нестеров, специалист по безопасности. Я тебе говорил о нем…

– Очень приятно! Денни Шальнофф, для друзей – Денис. – Он протянул руку, рукопожатие было крепким, чувствовалось – спортивный человек. – Вы привезли для меня заключение по материалам, которые передал вам Юрий?

– Возьми, пожалуйста, – Перхушков протянул ему папку.

– Прекрасно! – Шальнофф довольно улыбнулся. – Тогда, если не возражаете, я устроюсь тут в сторонке, надо посмотреть документы, вдруг будут какие-то вопросы к Сергею. А вы продолжайте, пожалуйста, продолжайте, не обращайте на меня внимания…

Саенко и Перхушков с головой погрузились в обсуждение условий принятия будущих членов в академию. Мелькали фамилии, цифры в долларах и рублях. Нестеров даже не пытался прислушиваться, он был занят совершенно другими расчетами: половину полученной за колготки суммы не позднее завтра надо отдать за партию говяжьей тушенки из Казахстана; оставшиеся деньги уйдут на лекарства для Ольги, если хватит, конечно. А как тогда Олег? Они же хотели ему кожаную куртку купить, знакомые из Турции привезли, как раз его размер…

– Сергей! – позвал его Шальнофф. – Можно вас?

Они сели друг против друга.

– Вы знаете, – с улыбкой начал Шальнофф, – это намного лучше, чем я ожидал. Прекрасный язык, хорошая аргументация и, главное, неожиданные, но четко обоснованные выводы. Очень хорошо…

Из левого внутреннего кармана он достал белый продолговатый конверт и протянул его Нестерову.

– Здесь пятьсот долларов. Вы, безусловно, заработали эти деньги. – Конверт был у Сергея в руках. – Вы не откажетесь в будущем от выполнения подобных просьб? У меня достаточно часто возникает такая необходимость, но я слабо знаю ваш рынок и особенности торговых отношений. – И, не встречая отказа, продолжил. – Я через господина Перхушкова буду передавать интересующие меня вопросы. Не возражаете? Вот и прекрасно! Будем считать, что договорились!

Они встали, больше Нестерову делать здесь было нечего. Он помахал всем рукой и пошел на выход, не веря, как благополучно разрешились его сегодняшние финансовые проблемы. Единственное, что не давало покоя, – чувство, что где-то раньше видел этого иностранца, хотя, может быть, он и ошибается.

Для Нестеровых пошли окаянные дни. Сергей работал как проклятый, продавал-покупал и опять продавал все что ни попадя: индийскую обувь, английскую парфюмерию, югославскую мебель, французскую колбасу и мясные деликатесы, все, что попадало в поле его зрения и возможностей. Но денег все равно катастрофически не хватало. Если бы не доллары, что он получал от Перхушкова за выполнение несложных для него заданий австрийца, он бы вообще не знал, что делать. Правда, Юрий Иванович требовал расписки на каждую сумму, что, конечно, напрягало, но выхода не было – Перхушков оправдывал получение расписок необходимостью отчета перед своим иностранным партнером.

Посещения Ольги в противотуберкулезном диспансере они делили на двоих: день Люба, день Сергей. И каждый раз в голубых глазах любимой доченьки он читал один и тот же мучительный вопрос: «Когда же все кончится, пап? Ты же обещал!» Да, обещал, но когда и как закончится весь этот кошмар – каждодневные капельницы, уколы, таблетки горстями – он не знал и постепенно стал терять надежду и веру на счастливый исход. Вдобавок ко всему Люба не выдержала напряжения и слегла с двусторонним плевритом. Спасибо Лебединскому, который примчался по первому звонку и по «скорой» положил ее к себе в больницу. Еще немного, и было бы поздно, потерял бы Сергей свою Любовь навсегда. Нестеров мотался как волчок между диспансером и больницей и еще успевал что-то заработать. Загнанный обстоятельствами в угол, он придумал, как выйти из ситуации с заданиями Шальноффа. Сергей отвозил их на исполнение в информационно-аналитическую фирму, сделанную выходцами из внешней разведки. Австриец был доволен качеством, а Нестеров – финансовым результатом: разница в его пользу составляла полтора раза. Во всей круговерти у Сергея на счету была каждая минута, и он даже мысли не мог допустить, чтобы заболеть или дать хоть какую-то слабину.

С того дня, как Оленьку положили в противотуберкулезный диспансер, прошло больше месяца. Нестеров только собрался в очередной раунд своего трудового марафона, как раздался телефонный звонок и незнакомый женский голос пригласил его после обеда, часа в три-четыре, приехать в диспансер: «Есть положительные новости по состоянию вашей дочери». «А сейчас нельзя сказать?», – моментально среагировал Сергей и тут же получил ответ: «Окончательные результаты будут готовы после пятнадцати часов». В задумчивости, чтобы это могло значить, он положил трубку, и тут телефон снова зазвонил. Нестеров в надежде, что дадут хоть какие-то разъяснения, на нервном срыве закричал:

– Да, да!!! Слушаю вас!

– Ты чего орешь, Сергей? Случилось чего? – услышал он спокойный голос Перхушкова.

– Конечно, случилось! Вот ты звонишь неизвестно почему и еще в такую рань! – В душе Нестерова смешалось разочарование и злость на Юрия Ивановича, который так не вовремя встрял со своим звонком.

– Ничего себе рань, без десяти девять, я уже два часа, как работаю! – с возмущением и обидой засопел Перхушков и стал объяснять ему, неразумному, причину своего звонка. – Ты же сейчас улетишь, и где я тебя искать буду? Денис просил передать, что будет ждать тебя в семь часов в кафе на углу Неглинки и Кузнецкого моста, там еще рядом магазин музыкальных товаров, знаешь?

– Знаю! Скажи: буду!

Еще бы не знать это кафе. Сколько выпито, перепито, хоть та же отвальная перед переходом в разведку. Но Шальнофф – это хорошо, деньжата сейчас очень нужны. Чего это он сам решил встретиться? Возможно, что-то серьезное и важное для него.

Хлопот по торговым делам было невпроворот, и обычно день пролетал как одно мгновение. В этот раз время тянулось мучительно медленно, но наконец назначенный час настал. В десять минут четвертого Нестеров поднимался по лестнице диспансера, где на втором этаже в самом конце коридора находилась Ольгина палата. Первым делом Сергей заглянул в ординаторскую, там сидело три-четыре врача: кто чай пил, кто карты больных смотрел.

– Здравствуйте! Светлана Семеновна здесь? – спросил он лечащего врача.

– Вы – Сергей Владимирович, папа Оли Нестеровой? – откликнулась совсем молоденькая докторша и предложила: – Пойдемте со мной, я должна ознакомить вас с документами.

С этими словами девушка встала и направилась к двери – Нестеров непроизвольно отметил, что все без исключения находившиеся в ординаторской врачи с необъяснимой для него тревогой посмотрели ей вслед.

Ключами, которые были у нее в кармане, молодая докторша открыла кабинет заведующей отделением и взяла лежащие на столе рентгеновский снимок и несколько заполненных бланков.

– Сергей Владимирович! – Голосок у докторши был тоненький, лицо бледное, и вся она была какая-то дерганая. – Хочу поздравить вас и вашу дочь, конечно. Вчера мы сделали повторный рентген, и сегодня с утра еще провели дополнительные исследования, – она бесшумно втянула в себя воздух и выдохнула: – У вашей дочери нет заболевания, которое диагностировали ранее, то есть туберкулеза. Произошла ошибка, дефект в первом рентгеновском снимке, некачественная пленка. Мы приносим вам свои извинения…

Она говорила что-то еще, но это все шло мимо его сознания. Он не чувствовал ярости, злости, возмущения или, наоборот, счастья, восторга, радости – ничего не было. Одна пустота, щемящая, звенящая пустота.

– Где Ольга Степановна, главный консультант четвертого управления? – почти шепотом спросил Сергей, голос куда-то пропал.

– Она на научно-практической конференции.

– А Светлана Семеновна?

– В отгуле после дежурства. – Девочка в белом халате и белой шапочке с таким же белым, как ее одежда, лицом сидела за столом заведующей отделением и в подрагивающих руках держала рентгеновский снимок и заключение.

– Понятно. – Голос окреп, и Сергей мог говорить так, как привык. – Оля в палате? Она знает?

Докторша часто закивала головой.

– Когда я могу забрать нашу девочку?

– Завтра, после одиннадцати. Надо подготовить документы, заключение подписать у главного врача…

– Завтра так завтра. – Нестеров поднялся и пошел к двери, потом остановился и обернулся. Докторица тут же вжалась в стул, казалось, приготовилась к самому худшему. – Ты, девочка, уходи отсюда. Суки твои начальницы, сами сбежали, а тебя подставили. А если б я убил тебя? Ударил и убил? – Его затрясло от внезапно охватившей злости, и он, не сдерживая себя, заорал на нее: – Вы же здорового человека полтора месяца вместе с туберкулезниками держали, больную из нее сделали, может, на всю жизнь. Сволочи вы все! А начальниц твоих надо расстрелять и повесить на заборе, чтоб другим неповадно было!

С последними словами что-то оборвалось у него в душе. Увидев напоследок круглые от ужаса глаза молодой докторши, Сергей, сдерживая себя, тихо закрыл дверь и на цыпочках, чтобы не шуметь, побежал к дочери. Ольга, как мама, поджав под себя ножки, сидела на кровати и тихо плакала. Слезы, как вода, ручейками текли по щекам. Увидев отца, всхлипнула и протянула навстречу похудевшие руки.

– Папка, милый, родной мой! Когда ты заберешь меня отсюда? Пожалуйста…

Они обнялись, два родных человечка, и уже нельзя было разобрать, где чьи слезы. И женщины, что лежали в палате, – три на капельницах и одна, кормящая грудью, – тоже плакали: то ли от счастья чужого, то ли от горя своего. Сергей с дочерью еще проговорили с полчаса в коридоре, и он дал слово, что не будет мстить докторам-подлецам. Потом сел на свои «Жигули» и полетел в больницу к жене. У главного входа мест не было, пришлось развернуться и оставить машину вдали, за углом. Сдал свою куртку в гардероб и по лестнице побежал к Любе. Рядом с одноместной палатой, куда по блату положили жену, стоял Лебединский со своей коллегой, молодой симпатичной докторицей. Увидев Сергея, он тут же прервал разговор и сделал шаг навстречу Нестерову.

– Дорогой Сергей Владимирович, ждал! Честное слово, ждал! – во весь голос, игнорируя больничную тишину и установленный порядок, всему миру объявил Константин Леонидович. – Кризис миновал, слава богу! Теперь она быстро пойдет на поправку. Как вы, как Ольга?

Сергей не успел ответить. Дверь палаты приоткрылась, и в проеме появилось бледное с синяками под глазами лицо Любы Нестеровой.

– Любовь Григорьевна! – вскинулся Лебединский. – Вам еще нельзя вставать, немедленно в постель!

– Извините, Константин Леонидович. Я услышала, что вы с Сережей разговариваете, и не выдержала…

– Любочка, солнышко мое! – Сергей был уже рядом. – Пойдем, я тебя уложу, – и, вспомнив про Лебединского, повернулся к нему. – Самое главное, дорогие мои, Оленька наша здорова! Нет у нее никакого туберкулеза!

Они втроем зашли в отдельный бокс, и Нестеров рассказал им, что произошло с Ольгой на самом деле. Люба, конечно, в слезы, а Константин Леонидович в состоянии крайнего возбуждения, отчаянно жестикулируя, пообещал устроить этим врачам-вредителям через горздрав кузькину мать, замучить их всякими проверками. За разговорами, охами и ахами, смехом и слезами время прошло незаметно, и, взглянув на часы, Сергей понял, что опаздывает: надо еще заехать в офис, произвести расчеты, понять, чем будет жить завтра, а потом к девятнадцати успеть на встречу с австрийским заказчиком. Нестеров быстро собрался, всех обнял, расцеловал и побежал вниз. Отдал гардеробщице номер от куртки и стоял, ждал, нервно постукивая пальцами по барьеру стойки, отделявшей гардероб от вестибюля. Внезапно из глубины хранилища одежды раздался протяжный полный отчаяния крик: «А-а-а! Еще одна, еще!!!» Из гардероба с сумасшедшими глазами выскочила пожилая тетка, которая принимала и выдавала верхнюю одежду, и бросилась к женщине, видимо, представительнице администрации, стоявшей рядом с возбужденными мужчиной и женщиной.

– А-а-а! Еще одна! – повторила гардеробщица, а бледная взбудораженная женщина-администратор, стараясь быть спокойной, подрагивающими губами сказала: – Вот видите! Есть еще один пострадавший. Так что давайте поспокойнее, приедет милиция и во всем разберется…

– Скажите, а что, собственно, происходит? – попытался сориентироваться Нестеров.

– Что происходит? – повторила вопрос администраторша и сама же ответила: – Из гардероба украли дубленку вот у этой женщины, а у мужчины – пальто…

– С бобровым воротником, между прочим, – добавил пострадавший и, обращаясь к Нестерову, спросил: – А у вас что было?

И Сергей на автомате, как обворованный зубной врач Шпак из кинофильма «Иван Васильевич меняет профессию», отбарабанил:

– Куртка кожаная, Турция, на меховой отстегивающейся подкладке, одна штука, триста пятьдесят долларов…

Не договорив, он бросился на улицу, вспомнив о ключах от машины, которые остались в кармане одежки. Завернув за угол, с облегчением вздохнул – «Жигуль» был на месте. Когда Сергей вернулся в больницу, с потерпевшими уже работал опер из местного отделения милиции. Пока он вел опрос, Нестеров позвонил домой, Олег, к счастью, оказался на месте, и пообещал быстренько привезти ему запасные ключи от машины и старое пальто. С милицейским опером Сергей управился быстро, время поджимало. Под протокол заявил, что претензий к администрации не имеет, имущественных требований предъявлять не будет. И при этом он все время улыбался. Понимал, что выглядит придурковато, но ничего с собой поделать не мог. Он знал, что по всемирному закону сохранения баланса надо было что-то отдать взамен свалившегося счастья: куртка – это ничтожная, мизерная плата за Оленьку и Любочку. Да он готов отдать все, что у него есть, за здоровье своих дорогих и любимых!

На Кузнецком мосту Сергей еле-еле нашел место, где приткнуть свою потертую машину, и зашел в кафе минута в минуту. Шальнофф сидел в самом конце, лицом к входу, и сразу его заметил. Первая же фраза австрияка: «Точность – вежливость королей и закон разведки» насторожила Нестерова. «Неужели Перхушков сболтнул? Да нет, вряд ли, на него не похоже. Тогда откуда?» Вопросы прозвучали, как трель будильника, и в нем тут же проснулся подполковник КГБ Нестеров.

Стол был накрыт. Водочка, селедочка с репчатым лучком, винегретик – все что полагается. И улыбающийся Шальнофф с холодными глазами. Глядя на внешне довольного иностранца, у Нестерова снова возникло подозрение, медленно, но верно переходящее в уверенность, что он видел этого человека раньше – зрительная память редко его подводила. И Сергей знал, что обязательно вспомнит, где он его видел, главное, чтобы поздно не было.

– Присаживайтесь! Водочки? – Графин в положении готовности был в правой руке австрийца.

– Извините! – Как можно любезнее ответил Нестеров, прикрывая ладонью рюмку. – Но я за рулем.

– Тогда закусывайте, как у вас говорят, чем бог послал! А я выпью рюмку за ваше здоровье!

Нестеров тут же воспользовался приглашением, поскольку за всеми радостными событиями поесть ему было некогда.

– Я знаю, – начал Шальнофф, – вы часто бывали в этом заведении…

– Бывал, – с набитым ртом не очень внятно вставил Сергей, но свой законный вопрос сформулировал и произнес четко. – Вам-то откуда это известно?

– Об этом потом, – ушел от прямого ответа Шальнофф и продолжил разговор совсем в другом направлении. – Скажите, господин Нестеров, вам нравится, как вы живете? Купить – продать. Как вы там говорите, «наварить». Правильно я сказал?

Нестеров, поглощая винегрет с селедкой, молча кивнул, и Шальнофф продолжил.

– Вы же первоклассный специалист, очень способный аналитик. Я уже не говорю о других ваших достоинствах.

«Еще один тонкий намек на толстые обстоятельства, – подумал Сергей и снова задал себе вопрос: «Где же я тебя видел, хрен ты с редькой?»

– А если учесть, что вы в силу своего характера, воспитания, образования и прошлой профессиональной деятельности не способны, как Перхушков, к надувательству людей…

– Перхушков-то чем провинился? – играя в наивность, невежливо перебил его Нестеров, а сам отложил в копилку слова австрийца о воспитании, образовании и профессиональной деятельности.

Иностранец иронично улыбнулся и пояснил.

– Дело в том, что проект под названием «Международная академия реконструкции экологии» – наше с ним совместное детище. Только цели и задачи у нас разные. Мы через этот проект подбираем и потом ведем в нужном направлении людей, которые в недалеком будущем сыграют решающие роли в наступающем процессе демократизации и рыночном развитии России. Обеспечиваем их грантами, стажировками в научных центрах Западной Европы и США. А Перхушков в проекте имеет другой, свой интерес, выраженный в конвертируемой валюте с тремя нолями. Знаете, сколько стоит у него полный пакет услуг для желающих получить звание академика? Девяносто восемь тысяч американских долларов. И, я вам скажу, от претендентов отбоя нет. Есть очень интересные, перспективные с нашей точки зрения люди…

– Вы дважды употребили себя во множественном числе. – Сергей забросал свой желудок первой порцией еды и теперь мог спокойно вести содержательную и интересную во всех отношениях беседу. – И кто же эти люди, позвольте спросить: благотворительный фонд, ассоциация, государственная организация? Кто эти ВЫ?

Шальнофф почти ничего не ел. Зато выпил еще одну приличных размеров рюмку водки и занюхал ее черным хлебом. Вопрос Нестерова его не смутил, вообще он держался крайне уверенно, с чувством явного превосходства.

– Мы – это люди, объединенные целью помочь вам, живущим в России, построить новое общество, основанное на демократических принципах и свободное от коммунистической идеологии. – Шальнофф снисходительно улыбался, считая столь расплывчатое объяснение вполне достаточным. – Однако вернемся к вашей персоне.

Он слегка откинулся на спинку стула, повернул голову чуть влево и характерным коротким движением вздернул подбородок, и тут Сергея пробило – он вспомнил.

В середине семидесятых, после реализации дела по распространению в Москве студентами Университета дружбы народов наркотиков, в малом зале совещаний шел «разбор полетов»: на экране мелькали фотографии, материалы видеосъемки. Среди всего этого богатства достаточно часто мелькала физиономия и фигура сотрудника Центрального разведывательного управления США, работавшего под дипломатическим прикрытием. Он использовал организатора распространителей наркотиков в целях сбора интересующей его информации. Нестеров еще тогда обратил внимание на характерный жест американца – вздернутый с поворотом головы подбородок. Один в один, как сейчас сделал его собеседник. Фамилию црушника Сергей, конечно, не помнил, и твердой уверенности, что это он, тоже не было, все-таки почти двадцать лет прошло, но можно было рискнуть и сыграть свою партию.

А Шальнофф очень уверенно гнул свою линию.

– Я что хочу сказать, господин Нестеров! Все то, чем вы сейчас занимаетесь, не стоит вас. С такой биографией, образованием, опытом работы в государственных структурах вам должно быть уготовано более достойное место, чем продавец и покупатель продовольственных и промышленных товаров. Извините за расхожий штамп.

– Да чего уж там, – играя в заинтересованность, бросил свою реплику Сергей и добавил: – Продолжайте, пожалуйста. Очень интересно, но пока это все общие слова и никакой конкретики. К тому же платят сейчас в госаппарате копейки, нормальному человеку на два дня жизни. А у меня семья, между прочим, дети…

– Я в курсе, господин Нестеров. Ваша дочь с открытой формой туберкулеза лежит в больнице, жена тоже тяжело больна, сын – студент МГУ…

– Вы хорошо информированы, господин Шальнофф! – Нестеров сделал удивленное лицо, надо было идти дальше. – Может, вы знаете, кем я был три года или двадцать лет назад?

– Безусловно! Не будем говорить про двадцать лет назад, зачем вспоминать далекое прошлое, а вот в девяносто первом году вы были заместителем начальника отдела по борьбе с террором КГБ СССР, и у вас были прекрасные результаты, – Шальнофф говорил уверенно, в наступательной манере. – Мы предлагаем вам вернуться в контрразведку…

– А почему не в разведку? Все-таки я там больше проработал, – с легкой иронией и недоверием в голосе отреагировал Сергей.

– Подполковник Нестеров невыездной по состоянию здоровья, а в центральном аппарате разведки вы нам неинтересны, да и перспективы вашего роста ограничены. Нет, именно в контрразведку, в Министерство безопасности. Еще пару реорганизаций этого ведомства, и в результате вы окажетесь на достойном вас и нас, конечно, месте. О материальной стороне вопроса можете не беспокоиться, мы вас поддержим, – закрепляя сказанное, Шальнофф без закуски опрокинул еще одну рюмку.

– А если я откажусь от столь лестного предложения?

– Не советую. По факту, вы уже сотрудничаете с нами. Причем, как это звучит на вашем сленге, на материальной основе. Выполняете наши задания, передаете письменные сообщения и получаете за свою работу вознаграждение в иностранной валюте. Все ваши расписки у меня. Что еще надо вашему карающему мечу?

Американец был абсолютно уверен в победе своего «справедливого» дела, а Нестеров выглядел внешне неважно, как спущенный воздушный шарик.

– И вы, значит, все материалы на меня передадите нашим? – почти обреченно, пряча глаза, сказал он.

– Не сразу, конечно, – спокойно, с чувством собственного достоинства, как и положено победителю, отреагировал Шальнофф. – Сейчас эта информация мало кого заинтересует, вас много таких. А вот позже, когда все устоится, успокоится, и вы куда-нибудь пробьетесь, а вы обязательно пробьетесь, по-другому быть не может, характер не позволит, вот тогда мы эту информацию и вбросим!

Он опять налил себе рюмку, выпил мелкими глотками, как не пьют водку здоровые русские мужики, подхватил ломтик лимона и бросил в рот. После стихийно возникшей паузы Нестеров поднял голову, в лице его не было ни подавленности, ни растерянности.

– Господин Денни Шальнофф! Хотя, какой к чертям собачьим Шальнофф, гражданин Австрии? Вы – американец, гражданин Соединенных Штатов Америки, сотрудник Центрального разведывательного управления, работавший в Москве в середине семидесятых под прикрытием третьего секретаря посольства США. – Сергей отчасти блефовал, полной уверенности не было, но игра стоила свеч. – Среди прочих у вас на связи был студент Университета дружбы народов, латиноамериканец, который руководил сетью распространителей наркотиков в Москве. И вы, вопреки всем вашим внутренним инструкциям, запрещающим работать с наркоторговцами, знали об этом, но, пользуясь благосклонностью резидента, все равно использовали мальчишку в своих интересах. После ареста студента и его допроса вас тогда быстренько, на всякий случай, чтоб скандала не было, отправили домой. А сейчас вы снова в Москве.

Лицо американца изменило свое выражение,

– Вы меня с кем-то путаете…

Но куража в его голосе не было, и Нестеров понял, что попал в точку.

– Да нет, не путаю. Надо же, насколько вы обнаглели, господа хорошие! Встречу назначили специально в этом месте, где мы с мужиками не одну бутылку водки уговорили, в двух шагах от здания КГБ. – Заметив подобие ухмылки на лице американца, Нестеров жестко отчеканил: – Да не гляди ты на меня так, будто стерли нас, чекистов, в порошок без остатка. Хрен тебе с редькой на рыжую морду! Или какая она там у тебя? Всех не перебьешь! Настоящих мужиков еще хватает, не переломите, кишка тонка. – Сергей держал инициативу разговора в руках и с издевкой, откровенно насмехаясь, продолжил: – Вербовать меня пришел, голубчик ты мой. Да шел бы ты лесом грибы собирать. Компромат у него на меня есть, мои письменные сообщения. А ты знаешь, что специально для тебя и твоего начальства их готовили сотрудники нашей внешней разведки. И вообще, все наше с тобой общение, дорогой ты мой, под контролем проходит. Я за каждое слово отчитываюсь перед кем надо. – Црушник с силой сжал зубы, на скулах заходили желваки, а Нестеров еще подбросил дровишек в костер. – Вы что себе вообразили, обезьяны заморские? Поверили, что, если один придурок, будь он даже президент, на всю ивановскую объявит, что США нам больше не враг, мы бросим против вас работать? А вот это видел? – Нестеров сунул ему фигу в нос. – Ни в жисть! Хоть перевернитесь кверху задом! Как был америкашка – враг номер один, так и остался. Я тут на рынке пленку самоклеющуюся в виде американского флага увидел – купил, не удержался. Сегодня же в унитазе наклею. А что, хорошо. Сел на толчок, поднатужился и прямо на американский флаг нас…

Удар справа он блокировал, а слева – не успел увернуться, црушник прилично ему врезал. Они схватились за грудки, обошли стол с поваленной посудой и драку продолжили в проходе. Псевдо Шальнофф был хорошо подготовлен и бил по науке, как учили. Сергей хорошо въехал ему промеж глаз, но и сам пропустил пару серьезных ударов в корпус, после чего понял: на дальней дистанции он проиграет. Используя небольшой просчет противника, нырнул ему под руку, обхватил за туловище и броском через себя, как учили в секции самбо, припечатал американца к полу. Тут же взял его на удушающий и стал давить воротником пиджака, слабо себя контролируя. Американец захрипел. И тут, как по заказу, в кафе влетел наряд милиции во главе с лейтенантом. Сержант подбежал и так переехал Нестерова по спине дубинкой, что тот обмяк и сполз с противника набок. Полузадушенный хрипящий американец лежал на спине рядом. Милиционеры подхватили под руки того и другого, вытащили на улицу и посадили порознь в два милицейских уазика-воронка, стоявших тут же.

После оформления всех необходимых бумаг дежурный капитан отпустил Нестерова, а иностранца как зачинщика драки и не очень трезвого, несмотря на протесты и призывы пригласить представителя посольства США, оставил в обезьяннике.

Времени было около одиннадцати. Нестеров вышел из отделения и оказался на Ильинке, откуда до Кузнецкого моста, где он оставил машину, рукой подать. Не успел сделать пары шагов, как из стоящей у тротуара черной «Волги» раздался до боли знакомый, но почти забытый голос:

– Сергей Владимирович! Может, подвезти?

Рядом с местом водителя открылась дверь, и из машины вышел Володя Моренов, его друг, бывший начальник отдела в Управлении контрразведки, с которым они расстались, чуть ли не врагами больше года назад. Обнялись, как сто лет не виделись, и будто не было никакой ссоры.

– Володя, дорогой, ты как здесь?

– Стреляли! – Улыбнулся Моренов. – Давай в машину, поговорим немного.

Они сели на заднее сиденье, водитель вышел. Первым начал Нестеров.

– Я так понимаю, ты же не просто так здесь оказался?

– Конечно, непросто, дорогой. И, предупреждая твой следующий вопрос, сразу скажу, что пока не ушел из конторы, работаю. Хотя давит на меня новое руководство все время. Думаю, скоро надоест мне все это. – Моренов замолчал, на секунду задумался, глядя прямо перед собой, потом тряхнул головой и с фирменной ироничной улыбкой продолжил: – Мы твоего собутыльника давно сопровождаем. А тут такой неординарный, можно сказать, случай. Тебя узнал человек из наружки, ты с ним вместе не один раз работал, сразу мне доложили: Грэг Уоррен встречается с бывшим сотрудником КГБ Нестеровым. Я, как услышал твою фамилию, руки в ноги и на место. Нет, думаю: Сергей Владимирович не может быть бывшим, он у нас как Ленин – живее всех живых. Ну и не обманулся, конечно. – Моренов от удовольствия даже зажмурился. – Ты мне вот что скажи: про американский флаг на дне унитаза сам придумал или кто подсказал?

– Так вы что, слушали нас? – сообразил Нестеров.

– А то! И слушали, и смотрели. Место же центровое, стационарно оборудованное, грех было не воспользоваться.

– Понятно. – Сергей понимающе кивнул головой. – С пленкой под звездно-полосатый – импровизация, если тебе это так важно. Мне нужно было, чтобы он контроль потерял, из себя вышел. А как это сделать? Он же профессионал, понимает, что на чужой территории всякое может быть, вот я и сварганил про флаг, американцы же сдвинутые на этом. А морду ему очень хотелось начистить…

– Значит, ты – провокатор? – подколол его Моренов.

– А как же! Нам, вольным стрелкам, без этого нельзя, – в том же тоне ответил Нестеров, – мы теперь птицы вольные, что хотим, то и воротим. А вы чего так долго? Он же меня чуть не угробил!

– Да мои сразу хотели ввязаться, я не дал. Вы, говорю, сейчас увидите, как Серега этого каратиста сделает. И не ошибся в тебе! Как ты ему сопатку начистил! Любо-дорого посмотреть!

– Ну и гад ты, Моренов!

– Не без того, конечно, – с ехидцей улыбнулся Володя, а продолжил уже серьезно. – Серега, слушай: возвращайся! Ты же оперативник! Хватит тебе по рынкам бегать…

– И ты туда же. Не, я свое отбарабанил, – с грустью, но как о деле решенном, отреагировал Нестеров. – А что вы с этим козлом делать будете? Они же теперь вроде как в друзьях у нас?

– Отпустим, конечно, а материал – в сейф, до востребования.

– Вот видишь, с одним козлом справиться не можете, а меня обратно зовете. Нет, брат, «все прошло, как с белых яблонь дым», как писал наш любимый с тобой русский поэт Сергей Есенин. – Нестеров вздохнул и закончил: – Ты извини, Владимир Андреевич, у тебя наверняка еще дела здесь, а я пойду, если позволишь. Мне завтра дочку из больницы забирать.

Нестеров выбрался из машины, закурил и быстрым шагом пошел в сторону Старой площади и Лубянки, а Моренов, глядя ему в след, вслух произнес:

– Эх, Серега! Да куда ж ты с нашей чекистской тележки денешься, дорогой ты мой человечище?

К ночи подморозило, небо развиднелось, уличные фонари горели ровным спокойным светом. Казалось, город снова стал чистым и красивым, будто не было черноты, мучившей его последние недели. Иллюзия, обман. Встанет солнце и высветит грязь, что скрывает ночь.

## Черное и белое

Танк подпрыгнул на месте, ударил выстрел, и за Москвой-рекой на фасаде Белого дома расцвел ужасный черный цветок с осколками осыпающегося стекла и бетона. Потом еще выстрел, еще…

Нестеров и Перхушков стояли в самом начале Кутузовского проспекта в разношерстной массе людей перед солдатами из оцепления. Сергею с трудом верилось в реальность происходящего. В ежедневной, даже ежечасной гонке на выживание, когда только и думаешь, как и чем кормить семью, не хватало времени разбираться, кто прав, а кто виноват: Ельцин или Верховный Совет? Но в любом случае, до чего же надо дойти, какие границы перейти, чтобы прямой наводкой из танков бить по Белому дому, фактически по своим?!

– Ну что? Насмотрелся? Теперь ты понял, что вовремя ушел из своего любимого КГБ? Бегал бы сейчас, мучился: где свои, где чужие? – В голосе Перхушкова звучали то ли издевка, то ли злая ирония, сразу не поймешь, но что-то явно обидное, нехорошее. – Да Бог с ними, Сережа! Пошли лучше делами займемся – покажешь, что наработал.

В расстроенных чувствах, с раздраем в душе, Нестеров крепко затянулся сигаретой, посмотрел на дымящийся Белый дом и щелчком отправил окурок к тротуару. Они стали выбираться из толпы. Спустились вниз к набережной, к первому дому по Кутузовскому проспекту, и остановились перед высокими массивными дверьми, над которыми тускло мерцала местами покрытая зеленью и привинченная ржавыми шурупами латунная табличка: «Подъезд № 4».

Раньше здесь была мастерская по ремонту слуховых аппаратов, но предприятие приказало долго жить: люди разошлись, оборудование исчезло, углы затянуло паутиной. Вот тут пустующее помещение и подхватил вездесущий Перхушков. Оформил аренду на кого-то из своих многочисленных друзей и стал искать, кто сделает ремонт. А тут ему на счастье Нестеров! Лучшей кандидатуры не сыскать – если возьмется, точно сделает. Опять же, деньги к нему должны прийти, миллион рублей – на этот счет у Юрия Ивановича были точные сведения. Значит, ему самому не надо вкладываться. Стал тогда Перхушков змеем-искусителем работать, уговаривать Нестерова: «Нет, ты послушай, Сергей Владимирович! Сдавать в аренду деловым людям офис в центре города, в начале Кутузовского проспекта, это же Клондайк, золотая жила! Греби деньги лопатой! И всех забот-то: подкрасить, подмазать, подклеить, и вперед! От желающих отдать тебе свои деньги отбоя не будет. Сергей Владимирович, бери! Не пожалеешь. Сделаешь ремонт – офис на два года твой, платить будешь только коммуналку. Это тебе мой подарок! За все хорошее, что ты сделал для меня!» Так уговаривал, что Нестеров не выдержал и согласился. Тем более что подоспел первый в его жизни долгожданный заработанный миллион рублей. Первый!? Надо же грамотно вложить деньги, не профукать. А что? Только начни: это – туда, это – сюда; глядишь, и нет миллиона. Конечно, кое какие деньги хотелось оставить на домашние нужды, но в итоге не получилось. Уверения Перхушкова, что работ здесь на копейку – подмазать, подкрасить – оказались явной профанацией. Чуть строители колупнули, и потянулось, скорее посыпалось, одно за другим, да так, что еле-еле в миллион влез, и ни рубля на домашние нужды не осталось.

Нестеров потянул на себя тяжелую дверь и, пропустив вперед Юрия Ивановича, шагнул за порог. В нос ударил запах свежей краски и белил, неизменных спутников внутриквартирного ремонта. Сергей хозяйским взглядом окинул открывшуюся картину и хмыкнул от удовольствия, вроде как похвалил сам себя. Светло, чисто. При входе место для секретаря и охранника, дальше – небольшой коридор, стеклянная дверь, за ней кухня с незаметным для посетителей выходом во двор. Слева, справа от коридора по два кабинета для работы персонала, по центру стол руководителя, в левом углу холла винтовая лестница на второй этаж, там строители построили дополнительные помещения. Готовый офис человек на десять, если не больше.

– Сергей Владимирович! Ну ты гигант! Не ошибся я в тебе, – одобрительно запел Перхушков, который еще не был здесь после ремонта. – А чего так тихо? Куда строители делись?

– Обед, наверное. Слышишь, посуда гремит. Пойдем посмотрим…

Как только Сергей произнес слово «обед», в животе у него призывно заурчало, поскольку завтракал он часов шесть назад.

– Хлеб да соль! – поприветствовал Нестеров рабочих, сидевших во главе с бригадиром за импровизированным столом. – Знакомьтесь! Мой товарищ – Юрий Иванович.

В ответ рабочие с набитыми ртами что-то невнятно пробурчали.

– Спасибо, Сергей Владимирович! – чинно, с достоинством поприветствовал бригадир, мужчина лет пятидесяти из старой рабочей гвардии. – Присаживайтесь, закусите с нами, чем бог послал! И вы, извините, не запомнил вашего имени-отчества, тоже, пожалуйста, присаживайтесь!

Откуда-то образовались табуретки, накрытые газеткой, а в правой руке Нестерова возник здоровущий бутерброд с колбасой, накрытый толстым куском сыра. Перхушков от угощения вежливо отказался.

– Ну, что там, на воле, Сергей Владимирович? Стреляют? Кто кого теперь лупцует? Красные белых или белые красных?

– Да разве, Степаныч, сейчас разберешь: где белые, где красные? – Нестеров тяжело вздохнул. – С моста танки по Белому дому бьют.

– Опять, значит, власть не поделили. Что ж им все неймется-то? – Бригадир недоуменно вскинул брови и с досадой махнул рукой. – Да пропади они все пропадом! – Он повернулся к рабочим и продолжил прерванный появлением нежданных гостей рассказ. – Я вам что говорю: молодежь разная бывает, и не всегда с ней правильно определишься. Я, например, всегда считал, что нынешние ребята не приучены к физической работе, белоручки, одним словом. А вот этим летом пришлось задуматься. – Бригадир отставил свою кружку с чаем в сторону. – Я с Васей Крохиным и его мужиками на Большом Козихинском банк ремонтировал. Прислали нам с другого объекта трех студентов на подсобные работы. Один, значит, на юриста в университете учится, другой – на дипломата, а третий – то ли на экономиста, то ли на финансиста, сейчас уже и не помню. Поставили мы их раствор лопатами мешать. Ничего не скажу, любому с непривычки тяжеловато будет, а эти совсем молодые, зеленые. И точно: вместе они только два дня продержались. Остался один юрист, а дипломат с экономистом даже за расчетом не пришли. Стыдно, наверное, стало, что сбежали. А этот паренек, хоть и невеликого роста, но ничего, настырный. Руки в кровь сбил, но работал до последнего дня. Видимо, с деньгами в семье плоховато, а может, безотцовщина, кто знает. Так что молодежь она разная бывает, и нечего всех одной краской мазать! – Он в упор тяжело посмотрел на одного из рабочих, с кем, видимо, и затеялся спор.

По ходу рассказа мастера Нестеров вспомнил, как пару месяцев назад Люба ему сказала, что их сын Олег руки сбил до кровавых мозолей на подработке где-то в центре города.

– А мальчишку, с которым вы работали, не помните, как звали? – на всякий случай спросил он бригадира.

Вспоминая, с секундной задержкой Степаныч ответил:

– Олег… Нестеров, кажется. – И тут же, не веря себе, спросил: – Однофамилец, что ли?

– Сын, – коротко ответил Сергей, сам не ожидавший такого поворота в разговоре.

Наступила тишина. Рабочие даже жевать перестали. Бригадир опустил глаза, задумчиво доел бутерброд и сказал, как припечатал:

– Хороший парень. Правильный, упорный.

Потом встал, аккуратно стряхнул крошки, налипшие на брюки, и позвал младшего в бригаде.

– Семен! Прибери тут, а потом выведи, как надо, плинтусы. Смотри у меня не халтурь, проверю. А я Сергею Владимировичу и товарищу, – он посмотрел в сторону Перхушкова, – оставшийся фронт работ покажу. Пойдемте, уважаемые!

Бригадир повел Нестерова с Юрием Ивановичем по объекту.

Они осматривали помещения на втором этаже и решали, как расположить лампы дневного освещения, когда снизу раздался голос одного из рабочих.

– Сергей Владимирович! Вас тут спрашивают!

В холле двое молодых мужчин вертели головами, рассматривая помещение, и что-то оживленно, но негромко обсуждали между собой. Один – русоголовый, широкий в плечах, ростом метр восемьдесят, не меньше, и весом за девяносто. Другой – худощавый подвижный брюнет с прямыми волосами, падающими на лоб. Каждый лет на десять моложе Нестерова. Сергей сразу увидел в них своего брата чекиста, подошел и начал с привычного обращения.

– Товарищи офицеры!

При этих словах Перхушков, быстро, но внимательно посмотрел на окружавшие его лица и, символически простившись, растворился, будто его и не было.

Посетители, услышав обращение, переглянулись, и тот, что выглядел посолидней, ответил за двоих:

– Здравствуйте, Сергей Владимирович! Мы от Моренова Владимира Андреевича. Он предупредил, что шифроваться перед вами бесполезно, поэтому представляюсь, как положено, по последней должности: старший оперуполномоченный отдела по борьбе с экономическими преступлениями УКГБ по городу Москве и Московской области майор Мохов Кирилл Борисович.

– Оперуполномоченный Волков Михаил, Управление военной контрразведки, капитан, – представился второй.

– И как вы нашли друг друга, московская управа и военная контрразведка? – поинтересовался Нестеров.

– В Вышке на одном курсе учились, – ответил Мохов, и Михаил добавил: – Второй факультет, выпуск восемьдесят второго года, я с немецким языком, у Кирилла – английский.

– Понятно, – подвел первый итог Нестеров. – Давайте выйдем, неудобно здесь разговаривать.

Они вышли на улицу. Танки перестали бить по Белому дому, но в воздухе еще пахло порохом, незримо висели напряжение и тревога.

– Так с чем вас прислал ко мне Моренов, да еще в такое время? – Поворотом головы Сергей показал в сторону моста, на котором, судя по звуку работающих моторов, продолжали стоять танки. – Вы учтите, я от дел отошел и возвращаться не собираюсь, это все без меня.

Кирилл среагировал мгновенно.

– Да что вы, Сергей Владимирович! Мы с Мишкой еще в конце девяносто первого, не сговариваясь, с разницей в месяц ушли. У нас сейчас какой интерес? Моренов сказал, что вы ищете людей, кому нужен приличный офис? – Нестеров утвердительно кивнул. – Вот мы, собственно, по этому поводу к вам и пришли. По ценам Володя сориентировал, помещение мы осмотрели. Нам подходит. Правда, Мих? – Волков молча кивнул.

– Чем занимаетесь, друзья-товарищи? – Как-то само собой получилось, что разговор шел между Сергеем и Кириллом, Волков только курил, смотрел и слушал.

– Я третий год директорствую на автосервисе «Вольво», – начал Мохов. – Полгода назад мы с Михой сварганили ТОО «МВК»: Мохов – Волков и Компания. Через нее закупаем в Швеции запчасти для «Вольво» и продаем их сервису, где я директором. – Мохов ненавязчиво дал понять, что он не владелец сервиса и работает в этом случае на свой карман. – Раскручиваемся, в том числе и по ассортименту, на Голландию вышли, объемы растут, людей надо принимать, переговоры вести, короче, бизнес требует нормальных условий, и тут ваше предложение! Сергей Владимирович! Мы же те люди, которых вы ищете. – Кирилл широко улыбнулся – Одна контора – Комитет глубинного бурения. Можете позвонить Моренову, он обещал за нас поручиться.

– Позвоню, конечно. – Нестеров еще раз оценивающе посмотрел на собеседников, вариант вроде неплохой, главное, свои, комитетские, не подведут. – И что? Вас все устраивает?

– В основном да. Хотя, такие площади нам явно не нужны, хватит и половины. Хотите, я вам второго арендатора найду?

– А вы, значит, первый? – вопросом на вопрос с усмешкой жестко ответил Нестеров. Но Мохов не смутился, снисходительно улыбнулся, хотел даже похлопать хозяина по плечу, но осекся под взглядом Сергея. – Извините, Сергей Владимирович! Вперед немного забежал, но ведь от добра добра не ищут…

– Если добро действительно добро. Вот что, Кирилл! Давайте ваши координаты. – Мохов протянул Сергею заранее приготовленную визитку. – За неделю стройку закончим. За это время с Мироновым переговорю – узнаю, чего вы стоите. Если все нормально, без зацепок, милости прошу.

– Наши предложения по арендаторам будете рассматривать?

– Смотря кто будет. От хороших вариантов не откажусь. Еще вопросы будут? Нет? Тогда до связи! Как говорил мой первый в контрразведке начальник: «Возьмем винтовки новые, на штык флажки!»

Мохов со своим приятелем сели в припаркованную рядом «Вольво» и покатили по набережной. Нестерову тоже надо было выдвигаться. Перед уходом заглянул на стройку, где показал электрику, как, по его мнению, надо сделать освещение на втором этаже. Стоявший рядом бригадир поддержал его и, провожая, стараясь быть деликатным, дал совет:

– Не мне вас учить, Сергей Владимирович! Но вы бы поаккуратней с товарищем, – намекая на Перхушкова, сказал Степаныч. – Скользкий он какой-то. Под монастырь вас подведет, честное слово! Не сейчас, так в другой раз.

Вечером, по дороге домой, Нестеров, вспоминая слова бригадира, не мог с ним не согласиться: «Прав, наверное, Степаныч. Юрий Иванович – сложный человек, все у него перемешалось. То друг закадычный, а то – жулик жуликом. Возьми хоть ту же историю с псевдоавстрийцем, црушником».

На ужин, он же обед, Люба поставила вермишелевый суп, сверху посыпала мелко нарезанный зеленый лучок, выращенный на подоконнике.

– Вы уже поели?

– Перед твоим приходом, я еще посуду помыть не успела. Хлеб будешь?

– Да нет, хлеб с хлебом… – Зачерпнув ложкой густой от вермишели суп, с удивлением спросил: – А мясо откуда?

– С рынка. Сегодня Ольгу с собой взяла, мужики, глядя на нее, все шеи себе свернули. На мясе молодой армянин стоял, так уговаривал, сил нет, за бесценок отдал, и Ольге все глазки строил: «Приходи еще, красавица!» И подмигивает.

– А она?

– Смеялась, а потом, когда отошли, ее аж передернуло: «Мерзкий тип!» – говорит.

– Понятно. Тебе-то мяса хватило? – спросил он, хотя ответ знал заранее.

Она отмахнулась.

– Ты же знаешь, я к мясу равнодушна. А тебе надо – ты у нас единственный кормилец.

– Так уж и единственный!? Ты в аптеке работаешь, опять же смена мне растет. Помнишь, Олег просил ему подработку устроить? Я его тогда Рашиду Ромашкину отдал, а он его к строителям пристроил. – Люба согласно кивнула головой, не понимая, куда он клонит. – Сегодня на стройке в офисе сидим обедаем, и бригадир рассказывает своим парням про упорного, настырного мальчишку-студента, который с непривычки до кровавых мозолей руки стер, но работу не бросил, не в пример своим дружкам. Догадываешься, про кого он? – Люба, не очень веря, все-таки еще раз кивнула головой. – Правильно. Олежек твой ненаглядный. Вот так наш сынуля характер проявляет, на карманные расходы зарабатывает, и правильно делает – настоящим мужиком будет. Кстати, где он у нас обретается?

– У себя в комнате.

– Занимается?

– Сам у него спроси. Может, заодно, поговоришь по-отцовски. Дерганый он какой-то стал. Со мной разговаривать не хочет. А если говорит, как одолжение великое делает.

– Не ты одна, с кем он так разговаривает. Я, честно говоря, тоже у него не в особой чести.

Дверь в комнату Олега была плотно прикрыта. Особо не раздумывая, Сергей шагнул за порог и тут же услышал:

– Стучаться не учили?

– Что-о-о?

– А то! Здорово, отец! Я говорю: стучаться надо.

– С каких это пор я у себя в доме стучаться должен?

– А с таких! Вы же сами отдали мне комнату. И ты, и мама. Сказали, что она моя. А раз моя, значит, посторонних прошу стучаться, прежде чем входить.

– Это кто здесь посторонний? Это я посторонний?! Да ты…

Олег не дал закончить фразу.

– Слушай, пап! Ну что ты заводишься на ровном месте. Давай спокойно разберемся. – Он почему-то в последнее время взял манеру разговаривать с родителями, как преподаватель с отстающими учениками. – Вы мне комнату дали? Дали. Значит, это моя территория, и я на ней живу, как хочу. Конечно, с соблюдением определенных правил. Но, скажем, гостей я могу пригласить? Девушку, например. У нас же могут быть с ней совместные интересы, коммерческие проекты. Правильно? – При этом Олег посмотрел на отца так, что непонятно было, шутит он или всерьез говорит. На всякий случай Сергей согласно кивнул, хотя под выражением «коммерческие проекты» между парнем и девушкой понимал совсем другое. – Я, собственно, в тебе не сомневался, потому и Карину пригласил. – Он посмотрел на часы. – Она, кстати, сейчас придет. Ты особо не удивляйся ее внешности и маму успокой.

– Погоди, не понял: что значит не удивляйся?

– Ну, темненькая она такая, даже, можно сказать, черненькая…

В прихожей раздался звонок. Олег, извинившись, встал, давая понять, что разговор закончен, и пошел открывать. Озадаченному Сергею ничего не оставалось, как перейти в гостиную, где при тускло горевшей настольной лампе и открытой в коридор двери Люба что-то вязала и смотрела телевизор.

Было девять часов вечера, начиналась информационная программа «Вести», в коридоре послышался шум и неясный разговор. Затем в проеме возник силуэт, мелькнули белые как снег зубы, и низкий женский голос произнес: «Добрый вечер! Меня зовут Карина!» Ни лица, ни рук, ни других частей тела старшие Нестеровы толком не рассмотрели. Олег, подталкивая гостью в спину, скороговоркой тихо бубнил: «Давай, давай, Карин! Проходи, не задерживайся». Дверь в комнату сына закрылась, щелкнул замок, родители молча сидели на диване. Первой очнулась Люба. «Сережа, это кто?» – сдавленным голосом тихо спросила она. Глава семейства, стараясь держать себя в руках, как можно спокойнее ответил: «Насколько я понимаю, это – Карина, негритянка, подружка Олега. Он сказал, что будет с ней какие-то коммерческие проекты обсуждать». И оба замолчали, не зная, что тут можно еще сказать. Карина, не прощаясь, ушла где-то за полночь.

На следующее утро Сергей решил довести начатый разговор до конца. Тем более, тут еще Карина появилась. Он дождался, когда Люба с Ольгой, ранние птички, разлетелись по своим делам, и приступил к делу.

– Мне кажется, мы с тобой вчера не договорили.

– Да? А я думал: все, финиш. Что-то еще непонятно?

– Да много чего. – Сергей сделал небольшую паузу, собираясь с мыслями. – Слушай! Ты чего себя так ведешь с нами?

– А как я себя веду? – вопросом на вопрос, не глядя в его сторону, ответил Олег.

– Как чужой. С утра буркнешь: «Здрасьте!», потом – фырк! – только тебя и видели. Целый день где-то пропадаешь, появляешься только к ночи. Ходишь злой, озабоченный. Замкнулся, слова из тебя не вытянешь. Мы уж не знаем, что и подумать. – Не видя обратной реакции, Сергей решил поддеть сына, расшевелить. – Открой нам с мамой глаза, дорогой ты наш Олежик: чем мы так провинились перед тобой? Может, тем, что родили, воспитали, к университету подготовили?

Олег, бросив исподлобья короткий взгляд, сделал недовольное лицо и нехотя стал отвечать.

– Ваших с мамой заслуг в моем появлении на свет никто не отрицает, и я в том числе…

– И на том спасибо, дорогой…

– Но дальше, извини, все не так, как вам представляется. Вот ты говоришь: «Воспитали». А когда вам было воспитывать? Вы же бросили нас, несмышленышей, безграмотным бабулям и дедуле и укатили в эту вашу тьмутаракань на целых пять лет.

– Что значит «бросили»? Ты говори, да не заговаривайся! Ты прекрасно знаешь, почему мы уехали и что мы там делали, и…

– Почему вы уехали, – перебил отца Олег, – это и ежику понятно. Тебе приказали, ты и поехал. А вот что ты там делал – это только твоему бывшему начальству известно. У вас же все секретно. – Он посмотрел на отца и, не скрывая иронии, улыбнулся. – Лично мне слабо верится, что там могло быть что-то серьезное. И потом, пап! Ну согласись: слежки, погони, шпионы – это ведь не про тебя.

«Ничего себе! – подумал Сергей. – Быстро я у него из героя в слизняка превратился. Ну погоди, Олеженька…» Но «годить» наследник не собирался. Как скорый поезд, он гнал без остановки к только ему известной конечной станции.

– Теперь по университету. Деньги на репетиторов вы давали, не отрицаю, но заниматься и поступать в университет я должен был сам, не как другие. – Заметив недоуменный взгляд отца, Олег усмехнулся. – А что ты удивляешься?! Ты, что, не знал? У нас половина курса, если не больше, без всяких репетиторов поступала; им все было обеспечено. Конечно, ты старался помочь, какие-то твои знакомые мелькали. Водку, помню, на кухне пили. Но на самом деле серьезно повлиять на ситуацию, когда я сдавал экзамены, ни ты, ни твои дружки не могли. – Он отхлебнул чай из кружки, посмотрел на родителя, проверяя реакцию начинавшего «закипать» Сергея, и спокойно продолжил. – На первом экзамене, на сочинении, я одну запятую не поставил. – Он поднял указательный палец вверх, заостряя отцовское внимание. – Одну! И мне, чтобы завалить и вывести на «трояк», стандартную формулировку впаяли: «Не полностью раскрыта тема». Ты тогда с друзьями засуетился, забегал, но сделать вы ничего не смогли. А другие смогли! Еще как смогли! Только из нашей группы два человека сочинение под диктовку переписывали, а сколько таких было на курсе? – Олег переменил позу, но наступательности не сбросил. – Второй экзамен – литературу, я, а не Пупкин какой-то, без всякого блата на «отлично» сдал. Я это точно знаю. Про экзамен по-иностранному я вообще не говорю: мой испанский не хуже, чем у преподавательницы, которая принимала экзамен. Так что она с чистой совестью и большим удовольствием поставила мне «пятерку». Историю я тоже сдавал на испанском, тетка попалась испаноговорящая и предложила сдать экзамен на языке, думала, откажусь, а я, естественно, согласился и еще одну «пятерку» заработал. Так кому я должен спасибо сказать за мои восемнадцать баллов и поступление в университет? Тебе, твоим дружкам или себе?

«Себе, конечно», – молча, вынужден был согласиться Сергей. Все так и было: сочинение, литература, испанский. С историей Олегу, конечно, повезло – из четырех экзаменаторов он попал, как по заказу, к преподавательнице, читающей лекции студентам на испанском языке. Что поделаешь? Везение – свойство его натуры. Он с детства везунчик. Но все равно обидно. Они с Любой недоедали, недопивали, Ольгу обделяли, и она, бедняжка, ради брата все терпела. Они каждую копейку берегли, потому что репетиторы из университета стоили безумно дорого. А здесь получается, что он у нас единственный белый и пушистый, умник-разумник, а они так – никчемные людишки.

Распирая черепную коробку, в затылке и висках стала копиться тяжесть и появилась тупая ноющая боль.

– Послушай! – наступал Олег, не обращая внимания на лицо отца, покрывающееся красными пятнами. – Не я затеял этот разговор, ты сам решил расставить точки над «i». Хочешь выяснить наши отношения? – Короткий, острый взгляд в сторону кивнувшего отца. – Ну что ж, давай! Раз и навсегда, и не будем больше к этому возвращаться! – Младший Нестеров нехотя улыбнулся и откинулся на спинку стула, скрестив на груди руки. – К матери у меня никаких претензий нет и быть не может. Ее первая и главная задача – накормить нас, с чем она неплохо справляется. С тобой, конечно, сложнее. – Он посмотрел на отца, как смотрят на безнадежно больных людей, у которых одна дорога – на кладбище. – Ты, конечно, работаешь, копейку приносишь в дом. НО! Первое и главное, чего ты пока не можешь, но должен понять: пришло другое время! Понимаешь: дру-го-е! Такие, как ты, идеалисты, или, как хочешь по-другому назови, ушли! Скрылись, исчезли, их нет! Пришли другие люди. Прагматики, которые сами живут и других ставят в рамки своих законов. А законы у нас теперь какие? Все решают деньги! Есть они, причем чем больше, тем лучше – ты на коне. Добиваешься всего, что тебе нужно, берешь от жизни свое. Хочешь пример? Пожалуйста! Кольку Бондаренко из нашего класса помнишь? У него отец начальником нашего районного ГАИ был? – Сергей кивнул. – Деньги у них всегда водились, но это было тишком, не выпячиваясь. Зато теперь, когда наличие капитала не пятно на репутации, а достоинство, Бондаренки развернулись по-настоящему. Старший – генерал в Главке. Три машины, дача в Серебряном бору, пятикомнатная квартира, еще Кольке квартиру купили. Папаня своего наследника на должность замначальника ГАИ в наш район поставил, настоящее и будущее сына обеспечил. – Он изучающе посмотрел на отца: понимает он, что ему объясняет сын родной?

Сергей воспользовался паузой:

– Старший Бондаренко – взяточник и мошенник. Три года назад ко мне ребята из московской управы приходили, спрашивали про него – тюрьма ему светила, а не дача в Серебряном бору, немножко не успели. И ты хочешь, чтобы я был таким как он?

– Ты, батя, иронию свою оставь, лучше в корень смотри! Где сейчас ты и где Колькин папаша? Старший Бондаренко, как ни крути, вовремя сориентировался и понял, как жить надо! Он сейчас все имеет. А ты? С двумя высшими образованиями и всеми иностранными языками, чистенький, пушистый, герой тайных войн, ты чем сейчас занимаешься? Спекуляцией. Обыкновенной дешевой спекуляцией. За что раньше в тюрьму сажали. Покупаешь – продаешь все что ни попадя, от колготок до конфет, и на разнице получаешь какие-то копейки. И это все, на что ты способен? – Олег наклонился вперед и сам ответил на свой вопрос: – Конечно, не все. Ты много чего можешь, отец, но ты никому не нужен! Ни службе своей, ни друзьям-чекистам. Вы – отработанный материал! Никто с вами никаких дел иметь не хочет. Как Феликса своего сдали, так и кончилась ваша служба, а с нею и жизнь. – Он опять поменял положение, откинулся назад. – Люди из-за границы контейнерами добро привозили. А ты? Пять лет в загранке был. Много денег заработал? Курам на смех. Еле-еле на ремонт квартиры и машину «Жигули» хватило. Зато здоровье сгубил раз и навсегда. Но ты же у нас упорный и идейный. Даже когда тебя на инвалидность хотели отправить, чуть поправился, перья распушил и опять пошел с пистолетом по полям бегать. И кто оценил твое геройство, кому это было нужно? За все твои подвиги дали тебе пенсию в девяносто долларов и выкинули. Живи, как хочешь!

– Врешь! Никто меня не выкидывал. Оставляли, уговаривали, обещали новую должность, я сам ушел, не захотел служить тем, кто взял сейчас власть. Все, что они творят, долго не протянет, на живую нитку сшито. Они же лепят ошибку за ошибкой. Ты говорил мне про Бондаренко. Думаешь, твой одноклассник далеко пойдет? Ошибаешься, дорогой! Пока жив отец-генерал, может, и будет у него карьера складываться, а не будет отца, на службе долго не задержится – таких, как он, нигде не любят. Я потому и учу вас с Ольгой: рассчитывайте в первую очередь на себя, свои возможности, мы с мамой…

– Опять – двадцать пять! «Мы с мамой», – Олег спародировал голос отца. – Все это было при царе Горохе. Уразумей ты наконец! Те, кто рулит сейчас, пришли не на день и не на два. Пока что-то изменится, такие, как младший Бондаренко, как я, подрастут и генералами станут, а ты со своими друзьями, если доживешь, конечно, еще служить к нам пойдешь. Денежку из наших рук получать будешь и делать то, что мы скажем.

– А вот это видел! – Он сложил большой кукиш и сунул сыну под нос.

– Брось отец, несерьезно все это. Жизнь заставит, и будете если не служить, то работать на нас точно будете. Ты разве не видишь, что происходит? Жизнь течет по другому руслу. Долг, честь, совесть – все эти понятия, которыми ты живешь до сих пор, ушли неизвестно куда и насколько. Если не хочешь спать под забором или стоять в метро с протянутой рукой, засунь все свои принципы в… карман и живи, как другие живут. Не стой на месте, отец! Крутись, вертись, зарабатывай деньги, много денег. Будешь богатым, будешь человеком. Нет денег, извини, подвинься. Жизнь сейчас такая. Понятно? – Олег расцепил скрещенные на груди руки и встал. – Давай, отец, лучше разойдемся мирно и будем жить каждый по своим понятиям, без скандалов и ссор. Мне кажется, так лучше будет, в первую очередь, для мамы. Ты же любишь ее? – Он как-то криво, неискренне улыбнулся. – По крайней мере, говоришь, что любишь. Не будем ее беспокоить. Хорошо?

С начала разговора и потом по нарастающей Сергею становилось все хуже и хуже, ужасно болела голова, исчезали, испарялись его силы, и уже не было желания, а, главное, возможности сопротивляться фанатичному желанию сына доказать ему свою несправедливую правоту. Собственно, Олег и не собирался что-то ему доказывать, просто говорил, что думает, и в его спокойной уверенности в правоте своих слов крылась полная безысходность для Сергея.

«Сам же затеял разговор, – ругая себя, мысленно говорил Сергей. – Ведь знаю, что спорить с ним бесполезно. Он, что возьмет в голову, топором не выбьешь. Нет, лучше уйти, может быть, когда-нибудь потом, придет время, тогда и поговорим».

С багровым лицом, синяками под запавшими глазами и жестокой головной болью, превозмогая себя, он оперся на стол и встал. Молча, не глядя в сторону сына, с трудом переставляя ватные ноги, вышел из кухни в коридор, открыл дверь квартиры и шагнул за порог.

Олег краем глаза наблюдал за отцом, за трансформациями, что с ним происходили. Его мозг фиксировал события, как бездушный регистратор: «Батя в нокауте. Здорово я его уделал! Ушел, слова ни сказал. Хоть бы возразил, что ли? Вспомнил, хотя бы, как он возил меня во Владивосток. Как устроил экскурсию на подводную лодку. Это же был полный улет! Всего полчаса в замкнутом пространстве железной коробки под названием дизельная подводная лодка, и все! Там внутри температура градусов сорок, не меньше! Сработало в сто раз лучше, чем все его нравоучения и уговоры. Я тогда действительно засел за учебники. Странно: почему отец ничего не вспомнил? Значит, не нашелся. Тогда, как говорят в народе: “Отойди, дядя, в сторону и не мешай работать людям!”»

Дожевывая бутерброд, Олег встал и подошел к окну, выходившему во двор. Со второго этажа хорошо была видна пустая детская площадка. На лавочке, в стороне от самодельной песочницы, сильно наклонившись вперед, сидел и, глубоко затягиваясь, курил отец. Руки у него дрожали, голова как-то дергалась: то ли плачет, то ли тик нервный. Олег никогда не видел его в таком состоянии. Младший Нестеров в раздумьях поставил холодный уже чайник на плиту, машинально стряхнул со стола крошки хлеба в ладонь и выбросил их в раковину. Потом взял в прихожей куртку и решил выйти во двор, посмотреть, как там отец – все-таки нездоров предок. Спустился вниз, вышел к площадке – на лавочке никого не было. У него отлегло от сердца – хорошо, что не встретились, а то опять все эти разговоры, объяснения…

Сергей шел, не выбирая пути. Остановился, увидел телефонную будку, и здравая мысль с трудом пробилась сквозь туман в сознании: «Надо что-то с головой делать. Так и до инсульта недалеко». Пошарив в карманах, отыскал монетку и по памяти набрал номер доктора Дилоры, у которой лечился в свое время в госпитале КГБ. Она уже больше года была его «скорой помощью». На том конце ответил низкий, с очень легким восточным акцентом, женский голос:

– Да-а! Слушаю вас!

– Диля, здравствуй! – еле выговорил Нестеров.

– Сережка, это ты? Прости, голос не узнала. Что случилось? Подожди минутку, – она умела работать на расстоянии и хотела сама понять, что с ним происходит. – У тебя сейчас сильная головная боль в висках и затылке. Давление резко подскочило! Господи! Цифры ужасные! Что, плохо дома? Был серьезный разговор?! Немедленно приезжай, слышишь! Сам за руль не садись! Ни в коем случае! Только на такси, садись на заднее сиденье, в разговоры не вступай, постарайся отвлечься. Пока едешь, попробую тебе помочь. Приезжай, я пациентов отменю!

Дилора больше года, как ушла из комитетского госпиталя, зарплату там платить перестали, а с ее образованием, возможностями биотерапевта и ясновидящей заработать «копейку» особого труда не составляло.

Машину Нестеров поймал сразу, плюхнулся на заднее сиденье и закрыл глаза. Снова и снова Сергей вспоминал слова сына, он не знал, что ему делать. Олег уходит от него. Он так на него рассчитывал, думал, продолжит его дело. Вот только успокоится ситуация, выйдут на нужную дорогу, и придет его время. Но он стал совсем другим, чужим, враждебным.

Где-то на полпути в Митино, где жила Диля, его сморило, и он не заметил, как задремал. Когда остановились у подъезда, водитель окликнул, и Нестеров проснулся. Тяжесть в затылке осталась, но резкая боль в висках ушла.

Дилора открыла сразу, будто ждала у дверей.

– Проходи, Сережа! – Она двумя руками приобняла его за предплечья и развернула лицом к свету, внимательно посмотрела в глаза, будто в душу заглянула.

– Ну, ничего, ничего. Поспал в машине?

– Да, есть немного…

– Это хорошо, не зря старалась. Раздевайся, проходи, садись в кресло… – Она была собранной, сосредоточенной. – Давление я тебе сейчас поправлю, но сразу снять не получится. Надо обязательно приехать завтра и потом провести еще как минимум два сеанса. Со всем остальным разберемся позже. – Голос стал тихим, мягким. – Садись в кресло, устраивайся поудобнее. Вот так. Постарайся расслабиться, – и без перехода с возмущением повысила голос: – Сергей, пожалуйста, перестань сопротивляться! Ты, что, первый раз у меня на приеме? Сидишь жесткий, агрессивный, сразу выставил защиту, не пробьешься. Тебя так в ваших специальных школах учили? Успокойся, пожалуйста, расслабься.

Ему наконец удалось взять себя в руки, открыть замки, и уже через минуту Сергей «купался» в прозрачно-синей океанской воде, пахнущей свежеразрезанным арбузом. Он, как плывущие рядом дельфины, легко управлял своим телом. Движения давались без малейших усилий. В воде он не чувствовал веса своего тела, и паутина, стягивающая черепную коробку, постепенно слабела. Нестеров не знал, сколько времени он находился в таком состоянии, зато хорошо чувствовал, как уходит головная боль.

Они сидели на кухне и пили ее удивительный, ни на что не похожий чай. Сергей говорил и говорил, стараясь ничего не упустить, вспомнить все детали, малейшие нюансы непростого разговора с сыном, хотел передать свое душевное состояние, охватившие его боль, отчаяние и безысходность. Дилора не прерывала, внимательно наблюдала за ним; только один раз, когда он особенно разволновался, взяла за руку и держала до тех пор, пока Сергей не успокоился.

– Я тебе не рассказывала, как попала в Москву?

– Нет. Мы же в нашем госпитале встретились. Для меня ты в системе, а нюансы – захочешь, сама расскажешь.

– Понятно. – Она с неподдельным интересом посмотрела на Сергея. – Я все думала: кого ты мне напоминаешь? Теперь поняла. Есть такой человек, Владимир Александрович, из ваших, он главным в узбекском КГБ был. Вы в чем-то похожи. Не встречался с ним?

Нестеров с сомнением покачал головой, хотя какие-то смутные воспоминания не давали возможности сказать категорическое «НЕТ!» Дилора отпила глоток чая и начала свой рассказ, казалось, издалека.

– Когда по команде из Москвы в Ташкенте закрутились дела с хлопком, взятками, золотом, богатствами, что нажили наши баи, во многих знатных домах свет притушили, не знали, встанет для них солнце или рассвет в тюрьме встречать будут. Из Москвы много прокурорских приехало, стали трясти нашу верхушку – голов полетело не счесть. Меня это не касалось, я тогда в больнице работала: людей лечила, советами помогала. Хорошо, бабушка Муслима… Ты помнишь бабушку Муслиму? Я тебе про нее рассказывала…

– Прорицательница и целительница последнего эмира Бухары, – как по учебнику, отчеканил Сергей.

– Молодец, помнишь! Так вот, бабушка мне тогда свои знания передала. Она меня с детства выделяла, много рассказывала про синий целебный свет: как вызвать его, как им управлять, как от рук своих знания получать, как понять, где и что болит у человека, как лечить его. Рассказывала, как в будущее человека заглянуть.

– И ты с детства все помнишь?

– Смеешься? Тогда вполуха слушала, из уважения к старому человеку, а годы прошли, и я, конечно, все забыла. Но после смерти мамы, через три дня траура, бабушка Муслима мне приснилась. Пришла, такая же красивая, нарядная, как в детстве, и говорит: «Вот! Если бы ты тогда слушала меня внимательно, не крутилась, не вертелась, мама твоя еще десять лет прожила бы, детей твоих вырастила. Ну ничего. Не расстраивайся, прошлого не вернешь. Сейчас, чтобы ты могла родных, близких и просто хороших людей сберечь, я к тебе приходить буду, рассказывать, как и что надо делать, а ты запоминай. Хорошо, что завет мой выполнила, врачом стала, так тебе легче будет». Почти полгода приходила, показывала свои прежние уроки. Я все запоминала до мелочей, наутро могла каждое слово, каждое движение повторить. Потихоньку стала людям помогать: лечить, подсказывать по жизни. Не могла я по-другому. Муслима сказала: «То, что дано тебе свыше, нельзя в себе держать». Кому помогала, хорошие люди были. Но тайну не спрячешь. Ко мне двое пришли, генерал и его помощник – палачи, самые настоящие палачи, все руки в крови, сказали, что из милиции. Над ними еще человек стоял, на самом верху, я его ни разу не видела. Крепко взяли меня, знали, что деваться мне некуда. Дети, отец старый, муж-наркоман, все на мне, а у них власть. Страшная эта штука – власть. И люди там страшные. Знаешь, как они до сих пор хлопок собирают? На коне с камчи, с плеткой. Мы с детства, еще школьниками, хлопок собирали, а они на лошадях, верхом по полю едут и тех, кто плохо работает, камчой по спине бьют. – Дилора опустила глаза, будто что-то увидела на скатерти. – Они ничего не стеснялись. Ночью приедут, с постели поднимут, в сарай приведут, и давай рассказывать, а я должна во всем разобраться и сказать, как им выйти сухими из воды, из этой проклятой мутной воды с кровью. Или спрашивали, где человек золото спрятал, чтоб я место указала. Вели себя плохо.

– Приставали?

– А как же? – Губы скривились в подобии улыбки. – Когда помощник полез, я ему сказала, чем его жена заболеет, если он со мной что-нибудь сделает, а еще пообещала, что болезнь на него и детей перейдет. Его желание прямо у меня на глазах упало. – Дилора усмехнулась. – У них проблемы большие были, тяжелая жизнь для них в Ташкенте настала. Ваши, из КГБ, очень сильно работали. Какие головы летели, никто подумать не мог, что до таких высоких людей достанут. А золото? Ты знаешь, сколько золота у них нашли?

– Точно не знаю, но много, очень много, – ответил Сергей. – Даже выставку устроили: то ли в Сокольниках, то ли на ВДНХ. По телевизору показывали: на коврах слитки золота, монеты, украшения разные, драгоценные камни. По-моему, Гдлян и Иванов из генеральной прокуратуры вели это дело.

– А-а, – Дилора отмахнулась. – Эти двое – люди важные, конечно, они все время на виду были, но главную работу другие делали. Их сам Андропов послал, они всю эту историю начали, но на глаза не лезли, все время в тени были; следователей, других людей много было, ваших видно не было. Ташкентская милиция, генералы между двух огней метались. Что им москвичи говорят, то они и делают, куда им деваться, но они понимали: русские уйдут, как в глаза родным, знакомым смотреть будут? Если, конечно, глаза к тому времени у них останутся. И потом, милицейские начальники такими же были, как те, у которых они обыски проводили, даже хуже. На них еще люди висели, у кого они деньги выбивали. А мои, генерал и помощник, решили, что совсем подмяли меня. Стали такие вопросы задавать, особенно по москвичам, и я поняла: в яму, в тюрьму они меня толкают, хорошим людям плохо будет. Я спать перестала, ничего с собой поделать не могла. – Она замолчала, заволновалась, вспомнив прошлое.

– А может, и не так бы все развернулось? В свое будущее не пробовала заглянуть?

– Нет, Сережа! Нам нельзя. – Она посмотрела ему в глаза, а Нестерову опять показалось, что она прочитала в его душе все, даже то, в чем он не хотел признаваться самому себе. – Пожалуй, в самую трудную минуту, когда я не понимала, как мне дальше жить и жить ли вообще, меня вызвал к себе главный врач нашей больницы. В кабинете, кроме него, была еще молодая симпатичная русская женщина. Главврач, тоже, кстати, русский, представил нас друг другу и говорит: «Дилярум Фархатовна! Вы побеседуйте с Верой Степановной, она сама вам все расскажет, а я в министерство, на совещание. Надо помочь». Последние слова значительно так сказал, солидно. Руку мою в кисти пожал и укатил. Сидим мы, одно слово, другое, разговор завязался, и я вижу: большая тревога у нее, темно на душе. Отсюда и болячки: бессонница, отсутствие аппетита, заболевания желудочно-кишечного тракта. Она откровенно говорила, и буквально через несколько минут между нами доверие, понимание возникло. Я сразу увидела: она – мое спасение. Через два дня меня привезли к ним домой, где я и познакомилась с ее мужем, Владимиром Александровичем. Это она из-за него переживала. Я понимала, что он – большой человек, а когда узнала, что он генерал и всем нашим узбекским КГБ руководит, мне стало понятно ее состояние. Ей было из-за чего переживать, врагов у него было много. И когда он, как ему Москва приказала, весь наш «золотой» муравейник расшевелил, людей, желающих ему зла, стало еще больше. – В воспоминаниях она даже губу прикусила. – Владимир Александрович – удивительный, умный, деликатный, обаятельный человек, красивый, – пальцы затеребили край скатерти, и на щеках появился легкий румянец. – Он редко спрашивал, задавал вопросы и тем более просил. Про своих мучителей я молчала. Как он узнал, не представляю, – она с ехидцей улыбнулась. – Это, наверное, ваши комитетские штучки, но генерал и его помощник как-то сразу исчезли – ни звонков, ни визитов домой среди ночи.

Она сделала паузу, задумалась, а у Нестерова по ходу ее рассказа не выходила из головы фигура Владимира Александровича. Он вспомнил, как после четырех лет работы в контрразведке, незадолго до его перевода в Первое главное управление, они отделом выехали на выходные в подмосковный дом отдыха. Сергея приятно поразил недавно назначенный заместитель начальника отдела. Веселый, обаятельный, высокоэрудированный человек, большая умница. По памяти Пушкина, Есенина, Твардовского читал, а анекдотов море знал. Очень ему понравилось, как они с Любой старинные романсы пели. В шутку предложил гастроли по Сибири устроить. Посмеялись в тот вечер и забыли, а через месяц Нестерова провожали близким кругом в «зарубежные гастроли», в разведку. Наверняка он уже тогда знал о предстоящем переводе Сергея – такие дела за неделю не делаются. Ребята рассказывали, что через короткое время его назначили начальником отдела, а потом отправили в одну из республик. И звали его… Точно! Владимир Александрович!

– Через год примерно, – опять заговорила Дилора, – когда умер отец, а мужа в психлечебницу положили, Владимир Александрович сказал, чтобы я с детьми в Москву собиралась. У него командировка может закончиться, а меня в покое местные товарищи не оставят. «Ты нам еще в столице нашей Родины Москве пригодишься. Я тебе там работу по профилю найду». Я так поняла, что он многое в свои слова вкладывал. Через неделю сотрудники Владимира Александровича посадили нас в поезд и отправили в Москву. На вокзале встретили, отвезли в гостиницу, дали денег на первое время, а еще через неделю я вышла на работу в ваш госпиталь. – Она с облегчением вздохнула, будто сбросила с себя тяжелую ношу. – Владимир Александрович сказал, что, как только вернется в Москву, обязательно свяжется со мной. – И грустно добавила: – Но пока не звонил.

– И не позвонит, – тихо сказал Нестеров. – Умер Владимир Александрович, в конце января восемьдесят девятого года.

Дилора вскрикнула и зажала рот ладонью. Буквально на глазах она превратилась в маленькую беззащитную девочку, потерявшую близкого, дорогого ей человека. Глаза наполнились слезами, худенькие плечики задрожали от плохо сдерживаемых рыданий. Нестеров, пытаясь загладить свою нежданную вину, стал рассказывать, что происходило в то время в Ташкенте и в Москве.

– Он умер во дворе своего дома. Они с женой поужинали, времени было уже много. Вышли в сад прогуляться перед сном. Неожиданно прихватило сердце, раньше ничего такого не было. Жена на поминках рассказывала нам: взялся рукой за сердце, сел на лавочку, стал ртом воздух хватать, потом вздохнул и… все. На следующее утро тело погрузили в самолет и отправили в Москву, вскрытие проводили уже здесь: обширный инфаркт. Гроб выставили в фойе клуба Дзержинского. В головах поставили огромный портрет в полный рост: идет в пальто, улыбается. Где такой достали, не знаю, но портрет сильный – Владимир Александрович как живой. Народу на прощание пришло очень много. Люди почти от площади шли. Его многие знали, любили и уважали. По-человечески, от души. – Дилора каждое слово хватала на лету. – Ты знаешь, а я, оказывается, неплохо знал его – месяца два или три в одном отделе проработали. По работе пересекались, правда, редко, меня другой зам курировал, но, как говорится, одним коридором ходили. В дом отдыха вместе ездили, он там с Любашей моей познакомился, а потом меня в разведку перевели, и наши пути разошлись окончательно.

Пока Сергей рассказывал, Дилора пришла в себя, и хоть слезы были рядом, глаза обрели осмысленное выражение. Она встала, налила себе чашку кипяченой, чуть теплой воды и, не отрывая взгляда от Нестерова, будто что-то читала в его глазах, медленно, по глоточку, выпила.

– Ты говоришь, он умер в конце января?

– Да, число только не помню.

Она задумалась. Взгляд уперся куда-то в потолочное пространство.

– Двадцать седьмого он умер. Получается, ровно через два месяца после моего отъезда. – Мысли ее витали где-то далеко. – Все-таки разрушили они мою стену.

– Какую стену, Диля! Ты сейчас о чем?

– Понимаешь, Сережа! Он мешал, многим мешал. – В состоянии необычного для нее возбуждения она заговорила быстро, отрывисто. – Как дело о хлопке стало расти, большие люди забеспокоились, и не только у нас, в Ташкенте, в Москве тоже. Опасен он стал для них, им надо было убрать его. Только как? Владимир Александрович – непростой человек, на много шагов вперед видел, друзей много, наверху крепкая поддержка. Не могли они просто так убить его – кинжалом, ядом, пулей. Им тогда тоже не жить! Чекисты везде найдут и не пощадят. Вера, жена его, сердцем почувствовала, что опасность ему грозит, что нехорошие люди другие силы будут использовать…

– Тебя, что ли?

– Меня, таких, как я. Я же не одна такая в Узбекистане. В России тоже есть такие люди, в других странах. Со мной у них не получилось, я сопротивлялась, как могла, а потом меня Вера к себе взяла. Как она почувствовала, не знаю, но искала она именно меня, мне Иван Михайлович, наш главврач, сказал. После того как мы подружились, я несколько раз отбивала попытки разрушить здоровье ее мужа. Потом стала стену строить, барьер, общую такую преграду, на всякий случай, вдруг куда отлучусь, уеду. А когда узнала про Москву, еще больше стала укреплять ее. Владимир Александрович знал, чем я занимаюсь. – Прорицательница горько улыбнулась. – Может, он одним из нас был и не случайно меня с детьми отправил в Москву? Боялся за нашу жизнь, а себя не уберег…

– Ты считаешь, что кто-то из ваших убил его? – Разволновавшись, Сергей резко встал и стал мерить кухню шагами. – Не может такого быть!!! Ты, например, когда лечишь, человек находится в непосредственной близости прямо перед тобой, и свой синий свет ты направляешь на его болевые точки. Одним разом лечение не обходится, надо провести несколько сеансов. А тут убийство! В одно мгновение: раз – и все!!! – Нестеров остановился и с высоты своего роста уставился на сидевшую Дилору. – Дом, территория охраняются, чужих нет, близко к нему не подойти. Ты хочешь сказать, что на расстоянии в несколько десятков или даже сотен метров кто-то взял и остановил человеческое сердце? Такого не может быть! Никогда! Зачем тогда нужны наемные убийцы, пистолеты, гранаты?

– Возможно, Сережа, все возможно! И расстояние здесь не имеет значения. – Она жестом попросила его сесть. – Главное, КТО совершает обряд, его внутренняя магическая сила. В Узбекистане есть только один такой – черный Аббас, но, вообще-то их несколько, по всему миру разбросаны. И не надо меня с ними сравнивать, нехорошо это, неправильно. – В голосе звучала обида, но она пересилила себя. – Я не колдунья, мой дорогой, я – целительница. Я больше года вела Владимира Александровича и общую диагностику делала постоянно. Не было у него проблем с сердцем, не было, и все! Других проблем хватало, но по кардиологии все было в рамках возрастных изменений. Я уже говорила тебе: попытки воздействовать на Владимира Александровича я пресекала. Они дождались, пока я уеду, разрушили мою стену и убрали его с помощью Аббаса – уж не знаю, чем расплатились – но Аббас здесь сыграл главную роль. Им нужно было устранить того, с кого все начиналось. А потом потихоньку, и других людей убрать, не убивать, а убрать, стереть, чтобы памяти не осталось. Веришь, мне?

Нестеров утвердительно кивнул головой. Действительно, узбекское дело – странная, очень странная история. Сколько шума было, какие головы летели. Тот же Чурбанов, генерал МВД, зять генсека Брежнева. Дали ему 12 лет колонии. За что? В суде доказали только взятку в девяносто тысяч рублей и подарок – халат с тюбетейкой, расшитые золотыми нитками. И это при многомиллионных, колоссальных взятках других фигурантов. А Гдлян с Ивановым, следователи Генеральной прокуратуры? Носились с ними, как с писаной торбой, пылинки сдували, депутатами Верховного Совета сделали. Как же! Несгибаемые борцы с коррупцией, а потом «слили» потихоньку, и дело в песок ушло. Тут еще другие времена настали: Горбачев, Ельцин, в общем, не до узбеков стало. И в этот момент он вспомнил про себя, свои болячки.

– Диля! Все это, конечно, очень интересно, но скажи на милость: ты зачем мне свою узбекскую историю рассказала? Я же тебя про своего сына спрашивал?

– Опять горячишься, Сережа. Разве плохо, что мы вспомнили эти непростые времена и прекрасного человека? Я рассказала тебе свою историю затем, чтобы ты правильно понял: не сегодня родились те проблемы, с которыми мы сейчас пытаемся разобраться, из-за чего случился твой разрыв с сыном. Хочешь спросить: что делать, как сына вернуть? – Черные, как нарисованные, брови взлетели вверх. – Мои ташкентские дела были картинкой, иллюстрацией, если хочешь, к тому, что нарастало годами и свалилось на нас. Но это МЫ не замечали или делали вид, что не замечаем, что происходит, а дети – они острее, тоньше нас чувствуют. Ты переживаешь за свою жизнь, за то, что в одночасье пошло прахом. А ты не подумал, каково им, нашим мальчикам и девочкам? Что они переживают в душе своей? Они были октябрятами, пионерами, комсомольцами, и сразу, как отрезало, ничего не стало. Мир перевернулся. Что было плохим, отвратительным, стало правильным и прекрасным. Мы с тобой, наше поколение еще протянем на старом багаже, я без копейки не останусь, ты тоже пробьешься. Что смотришь? Пробьешься, я тебя знаю!

– Ты прямо как црушник, – перебил ее Сергей, вспомнив псевдоавстрийца. – Тот тоже говорил: пробьешься, пробьешься…

– Какой такой црушник? Не знаю.

– Долго объяснять, проехали…

– Проехали так проехали. Но ты мне все-таки ответь: каково детям нашим? Как им жить в этом мире? С нашими принципами и правилами они не проживут. Им надо по-своему жить, на плаву быть, уважаемыми, заметными людьми. – Она остановилась и, не встречая возражений, продолжила. – У тебя свои проблемы, у меня свои. Моя дочь к Азизу, торговцу с Черемушкинского рынка, собралась. Куда, говорю, пойдешь: в наложницы, содержанки? Все потеряешь: семью, учебу в университете, друзей. Зато, говорит, копейки перестану считать; есть буду, что захочу, одеваться буду красиво.

– Отпустишь?

Диля взглянула на него и хитро улыбнулась.

– На следующей неделе расстанется с этим жирным Азизом, сама его бросит.

– Видишь, как у тебя, – не удержался Нестеров. – Захотела, так повернула, не понравилось, в другую сторону развернула.

– Завидуешь? Хочешь, научу. Всему. У тебя есть дар, ты просто не знаешь. – Она улыбалась, но за улыбкой была твердая уверенность в своих словах.

– Ну уж нет. Ни за что. – Нестеров улыбался с тем же выражением, что и узбекская ведунья. – Мне еще только вселенской мороки не хватало.

– Ладно, дело твое. Тогда дочь мою не трогай, раз не понимаешь. Она же девчонка, она умом не живет. У мальчишек все по-другому. Мой Алишер еще в прошлом году с ребятами из Ташкента связался, у них свой цирк-шапито. Уехал с ними на гастроли в Турцию, потом они в Египет перебрались. Сам живет, своей жизнью. Я ему не нужна. И твой сын своей жизнью жить хочет, по своему порядку. Рано от вас уйдет. Он думает, что ты ему теперь не нужен, считает, сам всего в жизни добьется.

– Даже так? И что мне теперь делать, рот заткнуть и не питюкать?

– Ну что ты психуешь? Успокойся, пожалуйста. Надо привыкать к этой жизни…

– К какой жизни? Где все считают на рубли и доллары…

– Другой нет, и вряд ли будет. Но пока мы живы, не все потеряно. Человеческие чувства все равно остаются. Вот ты – обиженный своим сыном – всю жизнь будешь страдать и переживать за него, даже тогда, когда он уже большим дядькой станет, известным, заметным человеком. Тебе будет казаться, что ты что-то не смог дать ему, научить тому, что умеешь делать лучше других, например, в людях разбираться. Но на самом деле ты и так много для него сделал, только оценить этого ни ты, ни он пока не можете. Вы сейчас не слышите, не видите друг друга, каждый живет в своих обидах, и так долго будет продолжаться, очень долго. А ты все равно в трудные для него моменты помогать ему будешь. Олег – твой сын, он носит твою фамилию, ты, даже ничего не делая, своей фигурой, честным именем своим помогаешь ему. Все, что конкретно сделаешь для него, он себе запишет, про тебя и не вспомнит – такая у него натура и такова твоя доля, дорогой мой Сережа. И тянуть тебе эту лямку до самой смерти.

– Ты это мне как женщина или как ведунья говоришь?

Дилора молча взяла его за кисть правой руки, нащупала пульс, подержала, и сказала, как бы завершая встречу:

– Ну, вот! Давление в норме, пульс хороший. Что делать и чего не делать, ты знаешь. Жду тебя завтра, в это же время.

## Пути-дорожки

На выезде из аэропорта Волков, поджидая вторую машину, притормозил, и сидевший рядом с ним Нестеров увидел справа, по ходу движения, аккуратный скромный двухэтажный домик из темно-красного старинного кирпича с выбитыми по фронтону цифрами 1782.

– Миш! А что за цифры на доме?

– Год постройки.

– Да, ладно, – с недоверием протянул Нестеров.

– Точно. Голландцы же помешаны на своей истории, они даже трассу сдвинули, чтобы дом не трогать. Хотя ничего особенного в нем нет. – Волков посмотрел в зеркало заднего вида. – А вот и ребята! Погнали! Через час будем в Бреде.

Сергей откинулся на спинку переднего сидения и прикрыл глаза, ночью спал плохо, всякая чертовщина в голову лезла.

Пошел третий год, как он стал работать в одной команде с Моховым и Волковым. Они въехали в офис на Кутузовском практически вместе с другими арендаторами, которых нашел Сергей. Тоже из чекистской братии. Про себя он называл их «колбасниками», они работали на поставках колбасы и мясных деликатесов из Франции. Первые арендаторы, Мохов и Волков, развернулись, клиентура пошла. Бухгалтер, Нестеров его прозвал «хорек в очках», под «живые» деньги принимал и оформлял на фирму «МВК» заказы на автозапчасти. Все были счастливы. До поры до времени. В один из дней Сергей заехал к ним за деньгами – как раз был расчет за офис. Кирилл и Мишка тихо, но яростно собачились в дальнем углу, стараясь сохранить предмет конфликта втайне от всех. Нестеров появился в тот момент, когда Кирилл, потеряв терпение, занес руку, сжатую в кулак приличных размеров, чтобы доказать Мишке свою правоту.

– Здорово, бойцы! Добычу делите?

– Если бы, – с досадой и злостью отреагировал Мохов. – Владимирыч, ты за деньгами? Можешь подождать?

– И долго ждать? Вижу, стряслось у вас чего-то. Может, помочь чем?

– Этот со всех сторон хороший человек, – Кирилл кивнул в сторону Волкова, хотя выражение его лица и тон говорили прямо противоположное, – привел к нам главным бухгалтером, да еще в учредители записал, Сазонова Никиту… – Он защелкал пальцами и обратился к своему напарнику. – Как его там?

– Сергеевич, – подсказал Мишка.

– Сазонов Никита Сергеевич, значит…

– Это который хорек в очках? – уточнил Нестеров.

– Точно! – Кирилл повернулся к Волкову. – Учись, студент! Ты понял, как старая гвардия работает? Он с ним слова не сказал, только посмотрел и суть его подлую сразу понял. – И снова обернулся к Нестерову. – Вот этот хорек в очках проработал у нас каких-то полгода, а это, сам знаешь, разгонное время. Только-только бизнес налаживается. Пять дней назад первый приличный заказ получили – на пятьдесят тысяч баксов. Это тебе не хухры-мухры. Деньги, «наличку», с клиентов собрали, должны были проплатить на фирму поставщика, а «хорек» исчез. Вместе с долларами и печатью. Вот, теперь ищем. Телефон не отвечает, дома нет. Нет дома, Мих?

– Нет, – подтвердил Волков. – Я три раза приезжал, звонил, стучал – никого. Соседи говорят, неделю как не появлялся, ящик его в подъезде газетами забит.

Михаил, живчик по жизни, выглядел уныло.

– И что теперь делать? – Злой Мохов готов был, кажется, своими руками придушить напарника, но понимал, что делу это не поможет.

– Вы хоть его проверяли? – Вопрос Нестерова повис в воздухе. – Что же вы так, опера хреновы? Установочные данные на «хорька» есть?

Мишка нашел учредительный договор, где были указаны регалии всех троих.

– Копию этой странички отправишь по факсу, – на клочке бумаги Нестеров нарисовал номер телефона. – Я позвоню друзьям-товарищам в контору, скажу, кто и что нас интересует. Ответ получу завтра, тогда и решим, куда дальше плыть.

Расставшись с коллегами и выйдя из офиса, Нестеров из телефона-автомата позвонил Дилоре, узбекской прорицательнице, и обрисовал возникшую ситуацию. Через полчаса, уже с дороги, перезвонил и получил от нее ответ: половина денег ушла в счет старых долгов «хорька»; если не поторопиться – уйдет и вторая, но деньги у него есть, в других местах набрал; человек дома не живет, переехал к родителям, куда-то в район Чертаново. После разговора Сергей набрал номер генерального директора информационной компании, с которой завязался со времен работы с црушником, и проверил, пришел ли факс от ООО «МВК». Получив утвердительный ответ, указал интересующего его в запросе человека; попросил проверить на предмет мошеннических схем и другой уголовки и, главное, выяснить адрес и телефон родителей. Результат нужен завтра к утру. Выслушав сетования на безобразно короткие сроки исполнения запроса, сочувствуя, добавил: «Гена, дорогой! Ну кому сейчас легко? Ты лучше без спешки, шума и пыли проверь двух остальных фигурантов, когда сможешь, а вот первого поганца выдай мне, пожалуйста, как можно скорей. Я расплачусь, за мной не заржавеет».

Следующим утром жизнь Нестерова поначалу не заладилась: забарахлил движок в «Жигулях» и пришлось тащить машину на станцию техобслуживания, да еще оставить ее там до вечера. Но сразу после завтрака все пошло как надо. На обратном пути от станции техобслуживания заскочил к информационщикам и получил портрет в полный рост Никиты Сергеевича Сазонова, мошенника и вора, которого разыскивает если не половина, то треть делового мира столицы. У всех взял и мало кому отдал. Дали также адрес родителей.

На встречу с Волковым, которого Нестеров вызвал телефонным звонком, пришлось добираться своим ходом. Приехал заранее, провел рекогносцировку местности и вышел к трем часам к трамвайной остановке «Чертановская улица, 36». В руке кейс, под мышкой – подарок Володи Моренова, пистолет «Вальтер», мало ли что, вдруг взбрыкнет Никитка. Мишка с безмятежным лицом появился вовремя, подошел откуда-то со стороны. «Значит, на машине приехал», – отметил про себя Сергей.

– Здорово, орел! Ну, что, к бою готов?

– К какому еще бою? – недоуменно спросил насторожившийся Волков.

– За денежки ваши. Или ты думаешь, их тебе на блюдечке с каемочкой принесут? Нет, мой золотой! Только с боем можно их взять, только с боем! Сейчас пойдем квартиру брать. А сколько человек в квартире засело, ворованные деньги охраняют, хрен его знает! – Нестеров расстегнул молнию на куртке, и Мишка заметил у него подмышечную кобуру с пистолетом. С серьезным озабоченным лицом Сергей полез во внутренний карман. – Гранату возьмешь?

Мишка от страха и неожиданности подскочил на месте и заверещал, как недорезанный кролик:

– Не надо мне никакой гранаты! Мы так не договаривались!

– Тихо, ты! Чего орешь, люди вокруг. – Злым шепотом просвистел Сергей. – Чистеньким хочешь быть? Хрен тебе на рыжую морду! Не выйдет. Иди за мной, товарищ капитан! – Последние слова прозвучали явно издевательски.

Для поднятия настроения и укрепления боевого духа Нестеров вполголоса запел любимую песню своего незабвенного первого начальника Михалыча: «Возьмем винтовки новые, на штык флажки…» Пока шли, еще подумал, что хлипкая сущность Волкова стала совсем понятна. Он, собственно, с самого начала на него особо и не рассчитывал, привык полагаться только на себя. А с «гранатой»? Нет у него, конечно, никакой гранаты. Так, прикол, импровизация чистой воды, проверка Волкова на вшивость.

От трамвайной остановки Сергей с Мишкой прошли во дворы и остановились рядом с телефонной будкой. Напротив стоял восьмиэтажный одноподъездный дом, от него заасфальтированная дорожка шла через проезд прямо к телефону-автомату.

– Машину поставишь здесь, где стоим, – сказал Нестеров командным тоном, не терпящим пререканий. – Подгонишь, потом скажу, что дальше делать. А то еще забудешь или перепутаешь все. Только мухой, туда-обратно в один шаг.

Через пять минут Мишкин «фольксваген» со свистом остановился рядом с Сергеем. Тяжело дыша, из машины выбрался Волков.

– Чего запыхался, бежал, что ли? – Нестеров забросил свой кейс на переднее сидение рядом с водителем.

– Ага. Машину далеко оставил, за трамвайной остановкой.

Расстояние было приличным. Раз напарник бегом бросился выполнять указание, значит, и дальше будет делать то, что прикажут.

– Лишних вопросов не задавать, слушать и исполнять. – Мишка согласно кивнул головой. – Я сейчас при тебе позвоню нашему Никите Сергеевичу, после чего он выскочит и рванет из этого дома по дорожке прямо на тебя. Как увидишь его, выскакивай из машины, складывай руки вот таким манером, – Нестеров сложил руки на груди крест-накрест, – и жди. Главное, улыбайся. Понял?

Волков опять кивнул.

– Покажи, как улыбаться будешь. – Мишка, как загипнотизированный, раздвинул губы в кривой улыбке. – Хорошо. Только наглости побольше. Давай еще раз. – Сергей был в своей режиссерской стихии. – Вот теперь пойдет. Теперь звонок другу.

Нестеров зашел в будку телефона-автомата, дверь закрывать не стал и по бумажке набрал номер. На том конце ответил неуверенный мужской голос:

– Да! Слушаю вас!

Сергей с вопросительными интонациями закричал в трубку высоким, истеричным, женским голосом:

– Никита?! Никиточка?!

– Да! Кто это? Марина, ты?

– Никита, беги! Беги, Никиточка! Они сейчас придут, убивать тебя будут! – И по всей округе истошный крик, будто режут: а-а-а!!!

– Да кто придет? Кто? – Паника в голосе «женщины» передалась «хорьку».

– Сергей и Мишка! Ой, господи! Дверь ломают! Беги, Ни…

На высокой ноте оборвался крик женщины. По улице шли безразличные ко всему редкие прохожие. Нестеров повернулся к ошарашенному, плохо соображающему от увиденного и услышанного Мишке.

– Быстро в машину! Делай все, как я сказал!

Сам Сергей быстрым шагом подошел к подъезду и встал рядом с дверью парадного. Встал так, чтобы выходящий не смог его сразу заметить. Через несколько минут парадное распахнулось, да с такой силой, что чуть не придавило прижавшегося к стене Нестерова. Из подъезда с выпученными глазами и небольшой сумкой-портфелем вылетел «бухгалтер» Никита. Остановился, быстро огляделся перед собой, поправил очки, выдохнул с облегчением и быстрым шагом пошел по дорожке. Из машины, стоящей у него на пути, с кривой наглой приклеенной улыбкой выскочил Волков и театрально, как учил Нестеров, сложил руки. Для полноты картины не хватало только слов: «Но, но! У нас все схвачено!» Увидев Мишку, Никита встал, как вкопанный, потом развернулся, хотел бежать через забор и… наткнулся на Нестерова, вернее его пистолет, который Сергей держал у пояса. Обреченно опустив глаза, увидев то, что ожидал увидеть, «хорек» понял: «Попал!» Нервы не выдержали, ноги подкосились, Никита упал на колени.

– Возьмите! – Двумя руками Никита с опущенной головой на коленях протянул Сергею сумку-портфельчик. – Только не убивайте! Пожалуйста, прошу вас, не убивайте!

Губы задрожали, и по щекам потекли слезы. Такого разворота событий Нестеров не ожидал. Лицо его дрогнуло, но он тут же взял себя в руки, и «хорек» не заметил секундной слабости.

– Встань, мразь! – В голосе Нестерова – презрение и брезгливость.

Бухгалтер стал подниматься, отряхивая колени. В это время из подъезда вышла скромно одетая вся седая пожилая женщина. Увидев молодых людей, она узнала одного из них – Никиту Сазонова – она его еще маленького в коляске по дорожке катала, на глазах рос.

– Здравствуй, Никитушка!

– Здравствуйте, тетя Лена!

– У тебя все в порядке? Ты чего? Плачешь?

– Не обращайте внимания, тетя Лен! У нас товарищ умер. Вот друг мне сейчас сказал! – Еще всхлипывая, он ладонью стер остатки слез.

– Ох! Небось, молодой был!? Жизнь какая настала, а? Не приведи господи! Кругом одни бандиты да воры!

В отчаянии она махнула рукой и, слегка согнувшись, пошла своей дорогой. Нестеров посмотрел ей вслед и повернулся к Никите.

– Пошел в машину, гад! Сзади садись! И не вздумай дурить, пристрелю, сволочь! – Сергей сказал так, что невольно сам поверил в высказанную угрозу.

Понурив голову, Сазонов, еле переставляя ноги, добрел до Мишкиной машины и сел, как было сказано, на заднее сидение. Волков попытался с водительского места вмазать ему в челюсть – не получилось, размахнуться негде. Нестеров для себя отметил, что, если бы он по-настоящему захотел Никитке морду набить, мог бы врезать еще на подходе к машине. Но сейчас было не до нюансов.

– Гони бабки, урод!

Никита дрожащими руками открыл сумку и вытащил пачку долларов, перетянутых резинкой. Нестеров сразу увидел – мало!

– Еще давай, сука! Все давай!

Сазонов заколебался, но после тычка в бок пистолетом достал еще одну пачку.

– Это не ваши, с другой фирмы, – оправдываясь, заблеял Никитка. Нестерова его заботы мало волновали.

– Плевать! С ними после нас рассчитаешься. Сколько всего?

– Пятьдесят две тысячи.

– Печать! – Сергей протянул руку.

– Нет печати. Ребята Севы Звенигородского забрали, сказали, отдадут, когда все долги верну.

– Ладно. Хрен с тобой! Михаил, дай мой кейс!

Мишка с готовностью выполнил указание шефа. Сергей достал несколько чистых стандартных листов бумаги, шариковую ручку, положил все на кейс и передал Сазонову.

– Расписку пиши: «Я, Сазонов Никита Сергеевич, возвратил ООО “МВК” пятьдесят тысяч долларов США, которые без согласования с другими учредителями общества взял из кассы для удовлетворения собственных потребностей». Подпись, число.

Расписку Сазонова Нестеров вложил в заранее приготовленную бумажную папочку.

– Дальше. На каждом листе, внизу, вот здесь, – Сергей пальцем указал место, – подпись с расшифровкой: фамилия, инициалы. Дата не нужна.

Подписав листы Никита, заикаясь, спросил:

– А зачем вам это нужно?

– Не знаешь? Четвертую фирму потрошишь и не знаешь. Что смотришь? Удивляешься? Да я всю твою подноготную наизнанку вывернул. – «Бухгалтер» от волнения сглотнул набежавшую слюну и со страхом посмотрел на Нестерова, а тот, как ни в чем не бывало, продолжал. – Объясняю, сволота поганая. Если вздумаешь хоть какую-нибудь пакость против нас сотворить, за твоей подписью в прокуратуру уйдет заявление о криминальной деятельности известного всей Москве Севы Звенигородского, и пусть с тобой потом братва разбирается. Можно, конечно, чистосердечное признание в предумышленном убийстве сочинить, но первый вариант мне больше нравится. Они тебя хорошо помучают. Понял? Так что сиди и не питюкай!

Подписанные листы Нестеров аккуратно вложил в папочку, которую определил в свой чемодан и, посчитав дело закрытым, сказал:

– А теперь, засранец, пошел вон! И не попадайся мне больше! Урою, сволочь, так, что мать твоя долго плакать будет!

Сазонов, прижав к груди сумку-портфельчик, суетливо выбрался из машины и, закрывая дверь, кланяясь, расплылся в счастливой улыбке.

– Поехали, Миш! – cкомандовал Сергей; улыбка Никиты не выходила у него из головы. Проехав два квартала, он понял. – Вот же гад!

– Вы это о ком, Сергей Владимирыч? Все ж нормально?!

– Сумку у Никиты не проверил, а там у него наверняка еще деньги были. Он потому и про две штуки баксов промолчал.

Мишка резко взял вправо и затормозил у тротуара.

– Вернемся, Владимирыч! Никуда он не денется! Тряхнем кабанчика по полной! – В голосе звучали радость и боевой задор.

– Нет! – припечатал Нестеров. – Что сделано, то сделано. Свои мы вернули, компенсацию за моральный ущерб получили, а остальное – не наше. Или ты хочешь с хорьком сравняться, чужое забрать? – Увидев реакцию Волкова, добавил. – Правильно головой мотаешь, лучше Кириллу позвони, обрадуй кореша.

Мишка побежал звонить, а Нестеров опустил стекло и закурил – после всего, что произошло, ему нужна была пауза. Прислушался к себе. Восторга от совершенного «подвига» не было, на душе только кошки скребли. Ну чего полез? Дал бы ребятам сведения на Сазонова, и пусть бы сами разбирались с этим дерьмом. Нет! Все-то ему больше других надо.

Мишка шлепнулся на водительское кресло.

– Кирилл аж крякнул от радости! Сказал, как освободится, сразу в офис к нам рванет. Просил тебя… извините… вас подождать его.

Когда добрались до Кутузовского, Мохов был уже там. Довольный, на радостях немного выпивши, в кожаном черном пиджаке, фирменной итальянской водолазке, весь в образе генерального директора автосервиса «Вольво». Сразу взял быка за рога.

– Здорово, мужики! Ну молодцы! Сергей Владимирович! Мишка мне в красках все разрисовал. Наш вам респект и уважуха! – С этими словами Мохов открыл свой кейс с золотыми замками, вытащил бутылку заморского пойла и со стуком поставил на стол. – НО! – Кирилл сделал акцент. – Фирмы, подписывающей с западным партнером контракт на поставку автозапчастей, нет! Паленую, родную, нашу с тобой, Миха, «МВК», надо срочно закрывать? Чего они там наштампуют и печатью скрепят, неизвестно, а нам потом расхлебывать. Пока мы другую контору сварганим, контракт наш уплывет. Поэтому предлагаю испросить разрешения у нашего дорогого хозяина офиса и начиная с этого момента работать через известную нам всем фирму Сергея Владимировича ООО «Гарде», где он останется генеральным директором. НО! – Кирилл сделал еще один акцент. – В отличие от прежней жизни, где он на зарплату сам горбатился, мы его приглашаем на новую работу с окладом тысячу долларов в месяц, не считая премиальных, конечно. Как, например, сейчас. Две тысячи долларов премиальных – ваши, Сергей Владимирович…

– Это которые я у «хорька» взял? – С иронией спросил Нестеров.

Мохов – тоже не промах – намек понял.

– Я же говорил про премиальные. А те, которые вы, Сергей Владимирович, совершенно справедливо конфисковали у Никитки, это – ваши законные, заработанные, на них никто не посягает. Итого: четыре тысячи «зеленых» за один заход. – Мохов не жадничал, у него на кону больше стояло. Из кармана он достал две пачки, видимо, заранее приготовленных, и положил на стол. – Что скажете, Сергей Владимирович?

И куда деваться Нестерову? Такие деньги на дороге не валяются. Да и от добра добра не ищут. А дальше пошло, поехало, завертелось, закрутилось так, что временами вздохнуть некогда было.

Мохов давал заказчиков на подержанные автомобили из Голландии и запчасти, гарантировал поставку, качество и сервис. Закордонную работу вел Мишка Волков. У Нестерова – вопросы компании в Москве, их тоже хватало – хотя… зачастую отделить одно от другого было невозможно. Работали без ругани и подстав, в дела друг друга не лезли. В этот раз Сергей поехал аварийным перегонщиком вместо водителя-профессионала Федорчука. Бедолага по «скорой» залетел в больницу с гнойным аппендицитом, подмены нет, не было и не будет – условия не те, чтобы бездельников плодить, действующая виза только у Нестерова. Так что без вариантов.

Разместились в гостинице, где команда останавливалась в прошлый раз. Мишка с Сергеем заняли полулюкс, четырех водил определили в большой однокомнатный номер. Пусть не очень комфортно, зато бюджетно. Нестеров с Волковым еще вещи толком не разобрали, как раздался стук в дверь.

– Это кто там такой интеллигентный пацан? – с одесским акцентом спросил Михаил.

Дверь приоткрылась, и появилось симпатичное озорное курносое лицо Костика-«Велогонщика», в прошлом члена сборной СССР по шоссейным гонкам. Он был знаменит еще тем, что из каждой гостиницы, куда их устраивал Волков, он «уводил» банное полотенце, зачем и почему, объяснить или не мог, или не хотел.

– Извиняйте, конечно. Вы тут прибираетесь, а я здесь со своими несурьезными вопросами. – Костик, уловив интонацию старшего товарища, тоже перешел на одесский жаргон. – У нас сегодня свободный вечер, или мы болтаемся по рынкам в поисках нестыдной тачки?

– Для интеллигентных людей вечер свободный, любознательный юноша. Вы это хотели услышать?

– Вы ловите мои мысли, господин-товарищ-барин. Так если не надо шмонаться по рынкам, может, проведем вечер культурно, не по-босяцки?

– Так, кто бы был против, я так даже «за». Сбор в холле через полчаса, форма одежды почти парадная.

Костя растворился моментально.

– Может, переведешь ваш одесский диалог? – заинтересованно спросил Сергей.

– Владимирыч! Я разве не рассказывал вам про культурную программу прошлого заезда? Вот балда! Это, значит, я Кирюхе наши приключения живописал.

– Ну! Ближе к делу, мой закадычный друг.

– Тогда уж не к делу, а к телу.

– Не понял…

– А чего тут понимать? Еще в позапрошлый приезд, после полбутылки вискаря, наш партнер, благообразный голландец Хенк, раскололся и дал мне адресок публичного дома, куда он сам иногда заглядывает. Я сходил, попробовал. Слушайте, приличное заведение! Девки нормальные, не уродины какие-то, полный интернационал, и черненькие, и беленькие, и желтенькие, работу свою знают. На другой заход предложил ребятам, с оговоркой, конечно, чтобы за свой счет, так им это только давай, они на это дело с большим удовольствием. По мне так все лучше, чем водилам водку жрать и с похмелья за руль садиться. Вы как, с нами?

– Нет, конечно! – машинально ответил Сергей и тут же пожалел.

Он ни разу в публичном доме не был, только в кино видел, и с проститутками не спал, хотя с ними, говорят, не спят, чтобы деньги зря не тратить. Может, сходить? Когда еще такой случай выпадет? Необязательно же трахаться. Можно, наверное, постоять где-нибудь в холле, пивка попить, на интерьерчик посмотреть.

Мишка между тем ничуть не расстроился его отказом. Другого ответа он, честно говоря, и не ждал. Серега – он же Феликс, железный Феликс. Все знают: и водилы, и Кирюха. Опять же Любаня, жена его, ждет. Взглянув еще раз на себя в зеркало и убедившись в своей неотразимости, Волков стал спускаться к трудовому народу. Нестеров после коротких размышлений пошел за ним. В холле четыре водилы, стриженные под горшок, одетые по блатной московской моде в спортивные костюмы, в белых, как один, китайских кроссовках, ждали своего вождя в состоянии повышенной готовности. Чтобы занять время, рабочий люд обменивался впечатлениями от предыдущего похода за дамскими прелестями.

– Ну что? – Бодрым голосом спросил главный «ходок» Михаил Волков. – Вперед?!

– Пошли! – загудело общество и двинулось на выход.

И тут Нестеров, спускаясь по лестнице, громко объявил:

– Мужики, я с вами!

Внизу пятеро, будто споткнулись, встали и закрыли рты.

– Это что? Шутка такая, Сергей Владимирович? – Спросил Костя-«Велогонщик».

Нестеров одним взглядом увидел глаза всех. Они смотрели на него, как дети на отца. Да! Он такой же, как они, но не такой! Он же – ОТЕЦ!!! И Сергей мгновенно понял, что не может их обмануть.

– Что? – он криво, неуклюже улыбнулся. – Уж и пошутить нельзя?

Мужики выдохнули, зашумели и двинулись к голландским жрицам любви: хохлушкам, полькам, француженкам и прочим представительницам самой древней профессии. Нестеров остался в холле, ругая себя последними словами за нерешительность и трусость, бессмысленно наблюдая по местному телевидению последние известия, где что-то талдычили про русскую мафию и показывали, как полиция пакует в арестантские вагончики мужиков с бандитскими рожами в костюмах «Адидас».

Машины, машины… Вторые сутки на двух подержанных «японцах», взятых напрокат еще в аэропорту, они мотались по магазинам и автостоянкам в поисках автомобилей, заказанных им еще в Москве. На пять машин у них были конкретные заказы и деньги под них: одна – полугрузовая, типа Форд-транзит, и четыре легковушки – марки, цвет, объем двигателя, все было оговорено. Шестой заказ – Волкова. Что он должен купить, не знал никто, даже Нестеров, по своему статусу – старший команды. И вот аукцион. Может здесь удастся взять что-то подходящее.

Волков и Нестеров неспешно шли, переговариваясь, по рядам машин, как вдруг Мишка сделал стойку – замер, как гончая собака, поймавшая запах долгожданной дичи. Он завертел своей маленькой головкой и наконец заметил через бродивших посетителей то, что его интересовало. Мишка взял Нестерова за локоть и, ничего не объясняя, потащил в нужную ему сторону. Они подошли к группе людей, окружавших какой-то автомобиль. Судя по внешности интересантов, одежде и речи это были арабы, а предмет их интереса с первого приближения стал более чем понятен.

Темно-темно коричневый, почти черный, отливающий блестками пятисотый «Мерседес-Бенц» – четырехместный кабриолет с открытым верхом. Бежевый кожаный салон; панель, ручки отделаны ценными породами дерева, все блестит, сверкает, приятно ласкает взгляд любого, кто понимает в автомобильной красоте и роскоши. Сергей заметил, как у Мишки загорелись глаза, скользящей танцующей походкой он пошел вокруг «мерина», слегка касаясь кончиками пальцев полированных поверхностей крыльев и капота. На пути его движения, к своему несчастью, оказался арабской наружности пузатый господин, одетый в бурнус из тонкого белого войлока, Волков отодвинул его велением руки.

– Миш! Миша! – Позвал его Нестеров. – Очнись, Миш!

Волков вздрогнул и повернулся к Сергею.

– Владимирыч! Ты не поверишь! Я его во сне видел, ей-богу! – Мишкины глаза горели, как угли.

– Тебе-то что? Он, может, тысяч сто долларов стоит, если не больше.

– Ты не понимаешь! – От волнения Волков забылся и перешел на «ты». – Именно такую тачку заказали мне в Москве очень серьезные, солидные люди: марка, цвет, отделка… Я думал, нигде не найду такую: кабриолет, пятисотый мерс, и чтобы все прибамбасики были. А тут на тебе, пожалуйста! – Мишка находился в состоянии эйфории, но про насущное не забыл. – Деньги я найду, не проблема, у Хенка возьму, если своих не хватит. В Москве все вернем.

Волков сбросил маску очарованного мальчика и стал самим собой – смесью русского, татарина и еврея, причем в равных пропорциях.

– Проблема, Сергей Владимирович, совершенно в другом. – Он вернулся к обычной форме обращения к Нестерову. – Знаете, как здесь проходит аукцион? Думаете, стоит за стойкой дядька с молотком и кричит: «Кто больше?»

– Разве бывает по-другому?

– Еще как бывает. – Мишка повернулся лицом к ангару, где будет происходить аукцион. – Продавец сразу ставит на машину завышенную цену, ведущий объявляет, и, за редким исключением, машину никто сразу не берет, здесь дураки не работают. Цену снижают, если опять не берут – еще снижают, и так до тех пор, пока не объявится покупатель. Но не до бесконечности. Есть заранее оговоренный предел, ниже которого без согласования с продавцом опускаться нельзя. Если доходят до этой черты, лот снимается с торгов. Иногда на одну машину объявляются два и больше покупателей, тогда они торгуются между собой, повышая цену. Бывает, доходят до первоначальной цены, но это крайне редко. Представление называется: аукцион на понижение цены. – Волков был серьезен и сосредоточен. – Вторая особенность – участвовать в торгах могут только аккредитованные лица.

– Вроде тебя? Ты же не первый раз на аукционе?

– Не первый, а толку? Для аккредитации есть несколько условий, которые мы пока выполнить не можем. На сегодня я так, сбоку припека, наблюдатель. На аукционе за нас выступает господин Роберт Хенк.

– Второй раз слышу это имя. Чем он хоть занимается?

– Машины, запчасти… Мы, собственно, и сошлись на этой почве, встретились, поговорили, пивка попили, нашли общий язык. У него в Бреде фирма, которая закрывает все дырки отделений ЮНЕСКО в машинах и запчастях. А мне это дело только давай. Чем бегать, собирать по крохам заказы, лучше брать все у одного. Тем более у Хенка все для этого есть: склады, бронирование заказов, персонал, управление – сам увидишь.

Они отошли от «Мерседеса» и встали недалеко от центральной аллеи.

– А как ты на аукцион вышел?

– Я про эту штуку давно слышал, но как к ней подобраться, даже не представлял. Один раз к слову пришлось, я и говорю: «Господин Хенк! А хорошо бы попасть на аукцион машин секонд хенд, посмотреть, что там творится, какие цены, условия». Смотрю, молчит. Значит, думаю, ему это не интересно. Оно и понятно, он и так занят по горло, ему еще только аукциона не хватало. И… ошибся. К следующему моему приезду он весь расклад выдал: кто может работать на аукционе, в какие дни проводят, какую предпродажную подготовку машин делают и много чего еще. Мало того, в тот же день мы съездили, посмотрели торги, и за кружкой пива…

Волков остановился, что-то или кого-то, высматривая на площадке перед собой.

– Ну, чего замолчал?

– Хенка нет. А скоро, как говорится, третий звонок, начало аукциона. Так, о чем это я? – Мишка нахмурил свой невысокий лоб.

– И за кружкой пива… – напомнил Сергей.

– …он предложил мне схему мерверштоера, возврата НДС. Из двадцати процентов стоимости каждой машины, купленной с его помощью на аукционе, себе он забирает пятнадцать, нам, соответственно, оставляет пять. Поторговались, конечно, и сошлись на тринадцати ему и семи нам.

– Подожди, Миш. Я так ничего не пойму. Разъясни мне, дураку непонятливому, с самого начала.

– Рассказываю. Машину на аукционе продали, здесь же оформляется документ, где указывается: кто покупатель, а покупатель г-н Роберт Хенк, и что купил: марка, цвет, номер кузова, прочие выходные данные, указывается цена. На границе с Беларусью на основании этого счета и доверенности заполняется таможенная декларация. Так?

Нестеров согласно кивнул.

– Таможенники штампуют оба документа. При этом счет, выписанный иностранным продавцом, для дальнейшего оформления машины на нашей территории не нужен. Важно, чтобы на счете стоял штамп польской таможни, подтверждающий, что товар вывезен за пределы Европы и белорусской таможни, что товар въехал на территорию Беларуси. Отштампованные документы я в свой следующий приезд отдаю Хенку и ему, как покупателю, возвращается мерверштоер, НДС по-нашему. А это, дорогой Сергей Владимирович, двадцать процентов от зафиксированной стоимости машины. Потом уже семь процентов Хенк отдает нам. Теперь понятно?

– Понятно. Но ведь это же грабеж!

– Да, кто б спорил?! Только без Хенка мы бы и этого не получили, и что бы тогда делали? Как в этот раз, в самом начале, мотались по рынкам и стоянкам и покупали кота в мешке? – Волков со знанием дела защищал разработанную им схему. – А чтоб вы знали, уважаемый Сергей Владимирович, аукцион – это проверка юридической чистоты машины и гарантия нормального технического состояния аппарата. И, если ты взял машину на аукционе, можешь быть спокоен, до Москвы доедешь без приключений, аппарат не подведет. С другой стороны, заказчик спокоен, он своими глазами видит документы и понимает, сколько денег он дал и сколько потрачено. А в чем наш интерес, ему абсолютно все равно.

– Давно ты Хенка знаешь?

– Года полтора.

– И что он за человек? Откуда, семья, дети?

– Что могу сказать… – Мишка немного задумался. – Про семью ничего не знаю, разговора не было. Чем раньше занимался, тоже не знаю. Вообще, он человек замкнутый, неразговорчивый. Хладнокровный, расчетливый, лишенный эмоций. Голландец, одним словом. Чего он со своим темпераментом в публичном доме делает, не представляю.

– То же, наверное, что и ты. – Тон Сергея изменился, стал жестким. – Плохо работаешь, товарищ капитан. Полтора года общаешься с человеком, денежные вопросы решаешь и ровным счетом ничего о нем не знаешь. – Волкова будто вернули на оперативную стезю, он почувствовал себя виноватым и слегка потупился. – Так в чем проблема, Михаил? Хенк, насколько я понимаю, должен быть заинтересован, чтобы мы взяли «Мерседес». Денег-то он больше получит.

– Это конечно. – Мишка вернулся в свой обычный образ. – Но как это сделать? Наши главные конкуренты, арабы, денег не считают. Назовут заоблачную первую цену – мы даже рта не успеем открыть, как они заорут: «Берем! Наша!» И мы с тобой в пролете, товарищ начальник.

– Не мы, а ты! Я под это дело не подписывался…

– Владимирыч, давайте не будем считаться! Вы же спрашивали, какие проблемы? Я отвечаю: у нас проблема одна – вырубить арабов из торгов по нашему «мерину». Как это объяснить Хенку, не знаю. Скорее всего, не поймет, еще и пошлет куда подальше. О! Вот он, кстати! Явился, не запылился.

По центральной дорожке аукционной площадки широкой размашистой походкой с легкой улыбкой на лице шел высокий, представительный, хорошо одетый худощавый мужчина лет пятидесяти. Всем своим видом, манерой поведения он вызывал уважение и доверие к себе. Нестеров еще подумал: «И как это Мишка, ветрогон, сумел найти подход к такому человеку? Все-таки чувствуется чекистская школа».

Волков пошел к нему, и они встретились почти напротив того места, где стоял «Мерседес»-кабриолет. Пожали друг другу руки, поулыбались; Мишка взял голландца под ручку и, проявляя настойчивость, расталкивая публику, подвел его к своей «сокровенной мечте». Начал что-то объяснять, Хенк слушал его, как показалось Нестерову, с легкой снисходительностью, потом жестом прервал и сам стал что-то ему втолковывать. Сергею было видно, как с каждым словом голландца падало настроение Волкова. Потом он очнулся и, вспомнив наконец правила приличия, повел Хенка знакомиться с Нестеровым.

После короткого обмена любезностями Хенк, в руке которого был проспект, продолжил тему, которую обсуждал с Михаилом. В мягкой убедительной манере объяснил Сергею, что покупка легковых машин и «Форда-транзита» не вызовет сложностей: спектр машин, представленных на торги, достаточно широк, есть из чего выбрать; выделенные для этого деньги позволяют маневрировать и совершить выгодные покупки. Другое дело запрос господина Волкова. Выбранный им экземпляр, по-своему, уникален. Это кабриолет – «Мерседес “Марбелла”», их выпустили всего сто девяносто штук, ручная работа, они делались на заказ, в первую очередь для богатых людей Америки и Ближнего Востока. Конкуренция со стороны арабов будет жесткая, для них это престиж, удача. Господину Волкову не выдержать – какую бы цену ни объявили, они с любой согласятся.

Разговор прервал выскочивший, как черт из табакерки, Костик-«Велогонщик».

– Люди! Люди! Какого я «Гольфá» поймал, залюбуешься! – с ударением на последней букве завопил он. – Миха! Пойдем, покажу! Нельзя упустить! Красненький, спортивный, GTI, движок – один и шесть. Не машина, конфетка! Мечта любой девочки-содержанки! Михаил! Друг мой! Ну пойдем, покажу!

Костик-«Велогонщик», не обращая на окружающих никакого внимания, в азарте тянул за собой Волкова.

– Да отвяжись ты! Не до твоего «Гольфá»! – Мишка в сердцах специально сделал ударение на последнюю букву.

Обиженный Костя, стриженный «под горшок», в плохо сделанных китайских кроссовках и китайском «адидасе», косолапя, поплелся к соседнему ряду машин. Голландец с интересом смотрел ему вслед.

– И много у вас таких?

– Еще трое.

– Сидят все вместе?

– Конечно. Куда они друг без друга?

Прозвучал сигнал к началу аукциона, участники и зрители потянулись в большой ангар со сквозным проездом и скамейками, поднимавшимися амфитеатром. Реальные покупатели, среди которых были Хенк, Волков с Нестеровым, арабы, другие участники, расположились в одной стороне; зрители, где обращала на себя внимание сплоченная группа русских, в другой. Действо шло своим чередом, одну за другой выкатывали машины. С помощью голландца без особых усилий взяли «Фольксваген-гольф», безумно понравившийся Костику, и белый полугрузовой «Форд-транзит» с кузовом в металле. Наступила самая интересная часть «спектакля»: «Мерседес»-кабриолет. Публика зашевелилась. Водилы были в курсе страстного желания Волкова и переживали за него.

Пока не начались торги кабриолета и шла музыкальная заставка, ничего не объясняя, встал и спустился к арабам на три ряда ниже Хенк. Наклонившись и обращаясь к старшему по возрасту, он произнес несколько фраз на английском языке, кивая головой в сторону русских зрителей во главе с Костиком, и с непроницаемым лицом вернулся на свое место. После его визита арабы, яростно жестикулируя, стали что-то обсуждать между собой. Выкатили кабриолет «Марбелла» – четверо русских, Костик с товарищами, сидевшие обособленно, зашевелились; арабы внимательно следили за ними. Объявили не такую уж высокую начальную цену – тишина. Ведущий аукциона сделал шаг на понижение – тишина, второй шаг – та же реакция, вернее, отсутствие ее. Третий шаг, главные претенденты – арабы – молчат. Ведущий позвонил, видимо, продавцу, после чего сделал еще один шаг на понижение, скорее всего, последний. Арабы возбужденно загалдели, замахали руками, обращаясь к старшему по возрасту. Тот, не повышая голоса, сказал несколько слов, и они замолчали, понурив головы. Хенк поднял вверх свою карточку. Машина продана! Арабы, сверкая глазами на сидящих с довольными лицами русских, спотыкаясь и путаясь в бурнусах, пошли к выходу, хотя аукцион еще не закончился. Нестеров, наблюдавший эту картину, вспомнил слова голландца о сильной конкуренции и с ехидцей, через Волкова, спросил:

– Господин Хенк! Позвольте поинтересоваться: какое волшебное слово вы сказали нашим господам с Ближнего Востока, если они на торгах кабриолета даже рта не открыли?

– Ничего особенного, господин Нестеров! – Судя по интонации, с которой начал говорить Хенк, Сергей понял, что голландец далеко не прост. – Вы видели утренний выпуск газет? Нет? У всех изданий на первых полосах огромные статьи с фотографиями об очередном преступлении русской мафии, убийстве целой семьи русских эмигрантов, включая стариков и детей, жестоких пытках, которым подверглись жертвы. Газеты лежат повсюду, во всех киосках. Вообще, эта тема у нас крайне популярна.

Сергей вспомнил позавчерашние телевизионные новости и сегодняшние утренние газеты в киоске у центрального павильона.

Хенк, наблюдая за реакцией своих собеседников, продолжил рассказ – Волков, почувствовав остроту момента, напрягся и переводил синхронно.

– Я подошел к господам, как выяснилось, из Объединенных Арабских Эмиратов, и сказал: «Вы видите людей с одинаковыми прическами в спортивных костюмах? Это русские мафиози. Да-да, я не шучу. На этом аукционе я выполняю их разовое поручение. Мы с вами цивилизованные люди, поэтому хочу вас предупредить. Господа! Они заказали «Мерседес “Марбелла”», если проиграют, закажут и вас!» Обратную реакцию вы видели. Их можно понять: семьи, дети, особенно у старика. Кто знает, сколько у него жен?

Довольный собой, Хенк широко улыбнулся, оставив Сергея с Михаилом в полной уверенности, что они не хотели бы оказаться на месте арабов. Как можно не поверить такому солидному, представительному мужчине, как Хенк?

В течение следующего часа они взяли еще три машины и закрыли все свои потребности. Еще минут сорок ушло на получение бумажных временных номеров и оформление необходимых бумаг. Завершив формальности, голландец крепко пожал руку Сергею, Михаила задержал немного, что-то объясняя и поглядывая на Нестерова.

– Сергей Владимирович! – Волков натянул на себя маску официального лица и повернулся к своему партнеру. – Господин Артур Роберт Хенк приглашает нас на ужин в девятнадцать часов к себе домой, обмыть, так сказать, наши приобретения.

Хенк, улыбаясь и коверкая русский язык, подтвердил свое приглашение.

– Йя, йя… Опмыть…

– Обмыть? – переспросил Сергей, голландец закивал головой, – это правильно, это по-нашему, по-русски. Скажи, Михаил, будем!

Волков перевел Хенку, еще раз пожали руки и разошлись. Когда шли к купленным машинам, Мишка задумчиво сказал:

– Может, вы какой-то особенный, Сергей Владимирович? Только познакомились с Хенком, и он вас сразу домой тянет. Я вон полтора года с ним работаю, но он ни разу меня к себе не пригласил. Принимать партнеров по бизнесу, да еще русских, у себя дома – это вообще не в традициях голландцев, так же, как и немцев. В кабак, по кружке пива и рюмке шнапса – это да, это по-ихнему. Но чтобы домой…

– Да брось ты! Нашел из-за чего расстраиваться. Лучше подумай, как мы с твоим сокровищем-«Марбеллой» через четыре границы домой попадем.

Они разошлись, чтобы через два часа вновь встретиться в холле гостиницы, сесть в машину, которую прислал за ними голландец, и через полчаса оказаться в тихом зеленом пригороде Бреды, в скромном одноэтажном просторном доме. Ужинать сели в небольшом садике, на свежем воздухе, на зеленой лужайке. Несколько ламп освещали стол, накрытый белой бумажной скатертью, с тарелками, приборами, стаканами и легкими закусками. Бутылка виски, белое и красное вино. Нестеров добавил от себя еще бутылку водки. В некотором отдалении от питья и еды стояла электрическая жаровня с крышкой. Мишка с Сергеем видели такую штуковину в первый раз. На ней жарились всякого рода сардельки-колбаски. Хозяйка, а может прислуга, миловидная, но бесцветная женщина, за весь вечер появилась только раз или два, молча добавила закусок и поменяла посуду. Пили немного, Хенк – по своей, западной манере, а Нестеров с Волковым – специально, завтра за руль. Разговор шел вроде как ни о чем: погода в России, как ходят машины зимой, состояние дорог, качество топлива и прочие околоавтомобильные темы. Тем не менее нет-нет да звучали вопросы от Хенка, которые, если пользоваться терминологией спецслужб, можно отнести к разряду сбора сведений личностного характера. Какая семья, сколько детей, где учились, работали, в каких странах бывали, чем там занимались, увлечения спортом и многое всякое разное. Вопросы звучали ненавязчиво, вписывались в общую канву беседы и были обращены главным образом к Нестерову. Сергей сам бы задавал такие вопросы, если бы оставался на оперативной работе и человек представлял для него интерес. Хотя… Может, все это им надумано, плод болезненного воображения? Как это называется у психологов: профессиональная деформация личности?

Наступило время раскланяться, и повторился прежний ритуал. Хенк попрощался за руку с Нестеровым, вложив в рукопожатие все свои теплые чувства, и задержался на короткий разговор с Михаилом. В машине, отвозившей гостей в гостиницу, Волкова как прорвало: говорил не умолкая, восторгаясь хитростью и смелостью Хенка.

– Нет, но как он их, а? «Видите людей, с одинаковыми прическами в спортивных костюмах? Это русские мафиози». Слышали бы Костик с ребятами, со смеху сдохли бы. Мафиози?! Да они наших настоящих мафиози не видели…

Так продолжалось до самого отеля, слава богу, ночная дорога оказалась совсем короткой. Выйдя из машины, Сергей, которому Мишкина болтовня порядком надоела, чтобы прервать поток славословия, спросил:

– А чего тебе Хенк на прощание сказал?

– Да ерунда! Сказал, что наш груз запчастей разбросан по разным ангарам, и, чтобы погрузиться поскорее, помогать нашим водителям как переводчик будет Рудольф Якимов, он с нами уже работал. Вроде вы можете знать его.

– Рудольф Якимов? А с чего он решил, что я его знаю?

– Спросите чего попроще.

– Попроще не получится, а вот на полном серьезе скажу тебе, Миша. – Нестеров сделал небольшую паузу, чтобы Волков собрался и воспринял информацию по возможности серьезно. – Очень легко ты относишься к вопросам, которые напрямую затрагивают наши общие интересы: твои, мои, Кирилла. К счастью, за все время, пока мы ехали, ты только и делал, что восторгался своим голландским другом. Было бы наоборот, ругал, например, трудно было бы тебе, а значит, и нам с ним работать. – Видя недоуменный взгляд Волкова, Сергей добавил: – Водитель машины – русский или белорус, он весь наш разговор, вернее, твою болтовню, Хенку передаст.

– Да ну? – недоверчиво протянул Михаил. – Вы-то откуда знаете, что он русский?

– Я наблюдал за его реакцией, пока ты восхищался Хенком. Очень выразительная спина у человека. А Хенк, может, и не Хенк вовсе, а мистер Дуглас из штата Вашингтон. Скорее всего, я даже уверен, бывший сотрудник Центрального разведывательного управления США, хотя в этой профессии бывших не бывает. – У Сергея никаких доказательств своего заявления не было, он просто хотел подурачиться, одернуть Мишку, заставить серьезней относиться к своим словам, но тут его понесло. – У америкосов не как в наших родных пенатах. У нас вышел разведчик на пенсию, положили ему сто долларов в месяц, и гуляй, Вася! Живи как знаешь, крутись как белка в колесе, выживай. У них другой порядок, дорогой мой капитан Волков! Они каждого человечка перед выходом на заслуженный отдых обласкают, обогреют, в хорошее место устроят. Вдруг какая-никакая необходимость по работе возникнет, тогда можно будет к нему обратиться и не задумываться, поможет он или нет. Конечно, поможет. Они людьми дорожат, и разведчики отвечают тем же. Я, например, ничуть не удивлюсь, если выяснится, что Хенка после знакомства с русскими активировали, и ты уже давно в разработке ЦРУ. Жди, мой дорогой, скоро к тебе постучат, придут и предложат работать на американскую разведку. Естественно, не за спасибо. За доллары. Ты же любишь доллары, Миш? Можешь не отвечать, сам знаю! Любишь! Только помни про карающий меч революции! Гляди, не забывай! А то – вжик, и голова с плеч! – Мишка стоял, как ошарашенный – Сергей решил, что на сегодня достаточно. – А теперь, мой дорогой друг, хватит разговоров, спать пора. Пошли!

За время пламенной, импровизированной, в чем-то не очень логичной речи Нестерова Мишка несколько раз менялся в лице.

– Нет! Вы погодите, Сергей Владимирович! Наговорили мне тут тридцать бочек арестантов и после этого так спокойненько говорите: «Пошли спать!» Нет, вы скажите: вы что, шутки так шутите? Или чего-нибудь знаете про меня?

Сергей почувствовал, что перегнул палку: будет теперь Волков о плохом думать, а завтра за руль, так и до аварии недалеко, надо спасать положение.

– Ну ты что, Миш? Повелся? Это я так шучу, дорогой ты мой! Шучу! Не бери в голову!

– Ну и шуточки у вас, Сергей Владимирович! – Обиженно протянул Мишка. – Назвали меня потенциальным предателем, склонным к измене родине человеком. Вы же как старший товарищ должны понимать, что такими вещами не шутят…

– Ладно, все! Извини. Пойдем лучше спать. – Нестеров приобнял немного упирающего Михаила за плечи и повел к дверям гостиницы. Что-то внутри подсказывало: Волков этот прикол запомнит. Хорошо это или нет, Сергей пока не знал.

Следующим утром в ресторане Нестеров заметил, что Костик-«Велогонщик», вопреки всегдашнему жизнерадостному настроению, грустный и неулыбчивый.

– Что случилось, Костян? Ночные кошмары замучили?

– Да, нет. Просто задумался. Я уже пятый раз на перегоне, а привыкнуть к здешней жизни никак не могу, скучно здесь, Сергей Владимирович. Достала меня эта тишина болотная. Во где все! – Он рубанул ладонью поперек горла.

– Не понял. Что значит «тишина достала»?

– А то! Ходят, как мухи сонные, ездят четко по правилам, пешеходов пропускают. Где это видано, чтоб пешеходов-дебилов пропускать? Все у них тихо, мирно, благородно. Болотное царство! Ничего не происходит! Тягомотина какая-то. То ли дело у нас: откроешь газетку, включишь радио или телевизор – красота: этого из автоматов в клочья порвали, этого в тюрягу засадили, там авария на заводе случилась – тридцать два трупа. Жизнь бьет ключом! А здесь? Ничего! Скучища! Раз в год приедут наши, порядок наведут, со своими разберутся, так они от страха десять раз на толчок сбегают. Хилый народец, неинтересный. Домой хочу, к нашим.

– Ничего, дорогой! Приедешь в свое Коньково-Деревлево, развеешься! Ты мне лучше скажи: имя Рудольф Якимов тебе что-нибудь говорит?

– Рудя? Есть такой хрен с картошкой, крутится у голландцев, в основном на переводах подрабатывает.

– Он что, русский?

– Советский. Мы, как первый раз приехали, он к нам в гостиницу пришел, познакомиться. Рассказал, что приехал сюда еще в конце восьмидесятых на стажировку в университет, название у него какое-то мудреное, сейчас не помню. Поучился, пожил, понравилось. С девчатами местными шуры-муры закрутил, только одна тяжеленькая стала, а у них тут строго. Не повезло, конечно, Руде – страшна девица, как термоядерная вспышка. Прости меня, Господи! – Костик то ли в шутку, то ли всерьез широко перекрестился. – Домой возвращаться не захотел, холодно и голодно у нас. Написал заявление в парламент или, может, куда повыше, что на родине его гнобят за любовь к демократии и, как вернется, сошлют в Сибирь, в лагерь, вместе с беременной женой-голландкой. Попросил, значит, убежища. А им что, жалко? Им девку свою и будущего ребенка жалко – дали ему это убежище. Пенсию назначили нехилую. – Костик запил свой спич соком и хотел продолжить, но Нестеров его перебил.

– Ты-то откуда про все это знаешь?

– Рудя сам рассказал. Мы ему налили нашей беленькой, и он после третьей рюмки разоткровенничался. Даже в одном месте, когда маму вспомнил, слезу пустил.

– Так у него мама в Москве осталась?

– Не, он не москвич, из какой-то тьмутаракани, а на периферии жизнь намного хуже.

– Матери хоть помогает?

– А черт его знает! Мутный он, скользкий. Он, когда пришел, помощь свою предложил: за десять евро с носа город показать, по магазинам пройтись. Мы же первый раз, ничего не знаем, согласились. Деньги взял. А чего там город показывать? Это же не Амстердам с каналами, церквями, супермаркетами – обыкновенная глушь под названием Бреда. В магазинах половина продавщиц полячки или хохлушки, никакого переводчика не надо…

Разговор прервал Волков.

– Эй, народ! Хватит жрать! Слушай сюда. Собираемся и с вещами на выход, обязательно номер проверьте, кто что забудет, считай, пропало, возвращаться не будем. Через десять минут встречаемся на стоянке у гостиницы. Все понятно?

У отеля Михаил объявил порядок движения.

– Я на «Мерсе» иду первым, за мной Сергей Владимирович на «Форде», потом Славик на «Транзите», за ним Николай на «Пежо», потом Кирюха на «японце» и замыкающим-подгоняющим – Костян на «Гольфé»! – Волков не преминул еще раз подколоть «Велогонщика», сделав ударение на последний слог. – Сейчас за мной в том порядке, что назвал, едем на склад к Хенку, грузимся; рядом заправка – перед выездом заливаемся под горло и, как говорили проклятые фашисты, а теперь наши лучшие друзья немцы, «дранг нах Остен»! К ночи надо быть в Польше.

Минут через сорок они были на складе. Мишка не соврал, хозяйство у Хенка действительно приличное. Заасфальтированный участок территории обнесен забором с колючей проволокой и сигнализацией, телекамеры, шесть ангаров со стеллажами под потолок, все расписано, подписано, электрокары ходят как заведенные. В стороне – административный корпус.

Пока выбирали и грузили запчасти в «Форд Мондео», которым рулил Сергей, он вышел на воздух, перекурить. Почти одновременно открылась железная дверь соседнего ангара, и появился человек. По одежке вроде местный, но что-то неуловимо русское в нем проскальзывало. Увидел Нестерова, заулыбался и скорым шагом направился в его сторону. Видимо, Сергей тоже принадлежал к касте неистребимых русских, которых при наличии определенного опыта и сноровки узнаешь всегда. По крайней мере, приветствие пришельца прозвучало на родном для обоих языке.

– Добрый день! Мы еще не знакомы?! Рудольф! – В том, как он говорил, Нестеров услышал тщательно скрываемый, но известный ему вологодский говор.

– Сергей! – ответил он.

– Вы из группы Волкова?

– Да.

– Первый раз? Раньше вас не видел.

– Я приезжал, в самом начале. – Сергей перехватил инициативу. – Вы давно здесь?

– Пятый год.

– Работаете у господина Хенка?

– В основном. А вообще-то где придется.

– Что так? По всему видно, человек вы образованный, язык наверняка знаете. Что, так тяжело найти постоянную работу?

Рудя увел глаза в сторону – Сергей понял: сейчас будет врать.

– Знаете, я по образованию физик-теоретик. Найти здесь работу по специальности просто невозможно, потому и перебиваюсь с хлеба на воду.

– Хлеб да вода – не пища, а на голодающего вы мало похожи, – с улыбкой на лице и злой иронией в голосе сказал Нестеров и начал «шутить». – Из политэмигрантов? Новый Ленин?

Стрела попала в цель – Рудя изменился в лице.

– Напрасно вы так. Я…

– Сами-то с Вологды будете или как? – Не обращая внимания, Нестеров перебил его и включил вологодский говор. – Может, из села какого?

Рудольф смутился.

– Зачем из села-то? Из Тотьмы, однако, – уже не скрывая вологодской манеры, ответил Рудя.

– Родители живы?

– Мама.

– В Тотьме?

– Да.

– В Москве с продуктами плоховато, а в Тотьме, думаю, и того хуже. Матери помогаешь?

– Помогаю, – неубедительно промямлил Рудя и неожиданно для Нестерова робко попросил, именно попросил. – Можно, я пойду?

– Иди! – с досадой сказал Сергей, хотелось еще помучить хлопчика своими вопросами.

Рудя встал, сделал шаг, и тут Нестеров, с чего-то вспомнив чекистскую манеру, добавил жестким тоном.

– Свободен. ПОКА.

На слове «пока» русский голландец вздрогнул, втянул голову в плечи и побежал к «своему» ангару. Сергей, глядя ему вслед, подумал, что парень наверняка что-то накосячил, или дома или здесь, но совесть у него явно нечиста. «Да хрен с ним! Пусть живет, если сможет», – он с чувством «простился» с сигаретой и отправился за своим Фордом.

Через час все собрались на заправке. Нестеров думал, что Рудя придет попрощаться, и он бы ему еще пару вопросиков подкинул для прояснения личности, но не тут-то было.

– Костя! – Позвал Сергей «Велогонщика», парень лучше всех знал обстановку в группе. – А куда это наш Рудя запропастился?

– А черт его знает! На погрузке, еще в ангаре, спросил про новых русских в группе, я сказал про вас, дал направление, он и пошел. Вернулся пришибленный, как пальто, молью побитое. Вы там, Сергей Владимирыч, небось, хвоста ему накрутили. А? Накрутили хвоста-то? – Костик, как всегда, шутил, ерничал.

– Да вроде нет. Начали говорить спокойно, как люди: я выяснил, что он из Тотьмы Вологодской области, про маму спросил, и он тут же сник.

– Понятно. – Константин отбросил шутовской тон. – Я тогда не успел вам всего рассказать. Рудя говорил, что, когда документы на оформление подавал, по чьей-то просьбе статьи всякие писал, на радио выступал, наверное, гадости про нас всякие говорил и с тех самых пор опасается, как бы его чекисты, то есть вы, Сергей Владимирович с товарищами, не пришибли. В отместку, так сказать, за всю подлянку, что он сделал. А тут вы, как специально, со своими вопросами, вот он испугался и сбежал. Понял, с кем дело имеет.

– Да, брось! У меня, что на лбу написано: «КГБ»?

– Бывает, что и написано, товарищ полковник. Особенно для тех, кто читать умеет. А так ничего, хорошо маскируетесь…

Содержательную беседу адресно прервал Волков.

– Сергей Владимирович, для вас говорю, остальным повторяю: если не туда свернули, проскочили развязку, потерялись, одним словом, ждать на первой же заправке по ходу вашего движения, мы найдем и обратно затолкаем в нашу дружную семейку. Если же что-то с машиной или самому плохо стало, подаете сигналы светом и клаксоном. Все понятно? – Народ согласно закивал. – Тогда в сортир и по машинам. Движение по моей команде.

Трое побежали в туалет, Волков любовался «Марбеллой», сдувал пылинки, а Нестеров с Костей продолжали прерванный разговор.

– То, что Рудольф – дерьмо порядочное, сомнений нет.

– Согласен, Сергей Владимирович.

– Но с мозгами у него явная проблема. Он что, Троцким себя возомнил? Решил, что за ним чекисты по всей Европе бегать будут?

– Заскоки у него бывают, не один раз замечали.

– Ну и хрен с ним! Сдвинется по фазе – его выбор, его дорога. – Нестеров увидел, как Волков сигналит рукой. – Погнали, Костян! Труба зовет!

Водилы стали рассаживаться по машинам. Михаил, красуясь, стоя в «своем» роскошном кабриолете с открытым верхом, контролировал процесс. Наконец тронулись. На границу с Германией вышли примерно через час с небольшим. Быстро пройдя формальности, выбрались на автобан и погнали. Уже на подходе к Берлину на плавном повороте увидели впереди открытый белый «Мерседес»-кабриолет и в нем двух благообразных старушек, каких рисуют в мультфильмах и на рождественских открытках. Соломенные шляпки с лентами, седые кудряшки, покрасневшие от ветра щечки, маленькие кругленькие очочки в металлической оправе. Прелесть, а не старушки! Едут, улыбаются, видно, что наслаждаются своим путешествием. Михаил, чтобы не тормозить движение своей колонны аккуратно перестроился и обошел «старушечий» «Мерседес», еще ручкой им махнул из своего кабриолета: «Привет, мол! Счастливо оставаться!» Тот же маневр совершил Нестеров на «Форде Мондео», правда, ничем не махал, из закрытого кузова все равно не видно. За ним Славик на своем «грузовике» тоже стал готовиться к маневру – поворотник включил. Однако обгон «Мерседеса», крейсера немецкой автомобильной промышленности, не состоялся. При подходе Славика на «Форде Транзите», а за ним были видны еще три машины с транзитными номерами, старушки обменялись короткими фразами, улыбки у них пропали, и белый «Мерседес»-кабриолет за несколько секунд оказался в левом ряду, перекрыв путь полугрузовику «Форду Транзиту». Затем «бабушкин Мерс» без всяких усилий стал набирать скорость и одного за другим обошел Нестерова, а потом и Волкова на его пижонской «Марбелле». Мало того, в начале маневра старушка-пассажирка, придерживая левой рукой шляпку с лентами, торжествующе выбросила в сторону колонны правую руку с оттопыренным средним пальцем и так и ехала, пока не миновала нахалов. Через несколько минут белый «Мерседес» на очередной развязке ушел из поля зрения российской команды.

Стоянку с короткой ночевкой, не доезжая до польской границы, Михаил устроил на немецкой территории в заранее прикормленном месте. Так было спокойней. Поляки, как и белорусы, шалили в приграничных районах. В операциях по отъему денег у проезжавших богатеев у них участвовали все, от мала до велика. На длинном светофоре мальчишки с грязными тряпками в руках, не спрашивая согласия, подлетали к машине и превращали стекла в непрозрачное грязное месиво. Пока не дашь пятьдесят центов или евро, грязь не смоют. Откажешься – кинут камень в стекло или сделают глубокую царапину от капота до багажника. Захочешь поймать и наказать, выскочишь, а они – врассыпную, а тебе дальше надо ехать.

Проснулись засветло. На этот раз до белорусской границы прошли без приключений. Как Михаил договаривался с таможенниками, Нестерова не интересовало, у него своих секретов хватало. Но надо отдать Мишке должное. Зная, кто что везет, Волков чуть ли не за ручку ходил с мужиками по таможенникам, и если нужно, объяснял, что запчасти, которыми забита машина, его, водителя – человек везет для себя, для второй своей машины. Все это, конечно, было шито белыми нитками, обе стороны прекрасно понимали ситуацию, и все равно таможня закрывала глаза на происходящее, и запчасти ввозились по себестоимости. А это означало, что одна и та же лампочка или целый агрегат на фирме «Гарде» стоили на порядок, если не на два ниже, чем на рынке. Уладив формальности, к девяти утра пять машин стояли на площадке за пунктом пропуска «Домачево» и ждали задержавшийся кабриолет Волкова. Таможню Мишка проходил последним. У него были свои расчеты с таможней.

Нестеров стоял, курил в своей компании, слушал треп водителей, и неожиданно почувствовал, как кто-то осторожно, но настойчиво, подойдя сзади, трогает его за рукав куртки. Обернувшись, увидел мужчину своих лет, светловолосого, с широким улыбчивым лицом и небольшими серыми глазами.

– Простите! – Мужчина достал из нагрудного кармана пиджака удостоверение и показал его в открытом виде: Генеральная прокуратура, Республика Беларусь, фото владельца, бумага с государственной символикой, срок действия документа. Должность – старший следователь по особо важным делам Управления по борьбе с коррупцией и организованной преступностью Севастьянов Феликс Георгиевич. Внизу шрифтом помельче приписка: «Всем организациям, должностным лицам оказывать содействие в выполнении служебных задач». Еще Нестеров увидел знакомый по работе в КГБ СССР вкладыш-разрешение к удостоверению на хранение, ношение и использование огнестрельного оружия. Сергей, не зная истинной причины обращения сотрудника прокуратуры, на всякий случай тоже представился представителю местной власти. Из внутреннего кармана куртки достал удостоверение Ассоциации ветеранов внешней разведки России, которое получил прямо перед поездкой в Голландию. Собираясь в дорогу, он взял документ с собой, считая, что так будет спокойней и привычней, мало ли что. И правильно сделал, пригодилось.

– Ого! – С неподдельным интересом отреагировал белорус. – Я такого еще не видел. Можно?

Он взял удостоверение в руки.


С уважением, которое читалось на его лице, вернул красную книжечку.

Они обменялись быстрыми взглядами, разговор начал Нестеров.

– У нас проблемы, Феликс Георгиевич?

– Да нет, что вы. Просьба есть.

– Чем могу, – и через паузу, кивнув на спрятанное Севастьяновым удостоверение прокуратуры, добавил, – тем более, я же должен оказывать содействие…

– Сергей Владимирович…

– Просто Сергей.

– Хорошо, Сергей! Вы же на Москву, всей компанией? – Нестеров, ответив утвердительно, внимательно наблюдал за поведением и манерой общения прокурорского, чем-то от него веяло родным, чекистским. – По ходу, до Барановичей не подбросите?

– Без вопросов. А к чему такая конспирация?

– По дороге расскажу. Этот тоже ваш? – Он кивнул на затормозивший рядом кабриолет и, не выдержав, бросил: – Ничего не скажешь, хороша машинка! Дорого, наверное.

Вопрос повис в воздухе. Волков с озабоченным лицом быстрым шагом направился к своим; Нестеров, оставив прокурорского, тоже присоединился к общей компании.

– Значит, так. – Михаил был сосредоточен и серьезен, как и положено настоящему «командиру боевой группы». – Времени потеряли до хрена, таможенники – рвачи и сволочи. – Никто ничего не понял, возмущение было воспринято, как должное. – Рвем от границы по трассе как можно дальше. Заправляться будем за Минском. Все понятно? Вопросы есть? Вопросов нет. Тогда вперед!

Все пошли к своим машинам. Нестеров, воспользовавшись моментом, задержал «командира».

– Миш! Тут человек до Барановичей просится. Возьму? – полуутвердительно спросил Сергей.

Волков вспыхнул, как спичка.

– Вы же знаете, Сергей Владимирович, чужих не берем! Сами предупреждали. Нет! Пусть себе других попутчиков ищет.

– Михаил! Это – важняк из Генпрокуратуры Белоруссии. Нам что, плохо такое знакомство иметь? Опять же прикрытие хотя бы до Барановичей.

– Ладно, – Волков сбавил обороты. – У Барановичей пост ГАИ, остановимся, там вы его и высадите.

Они разошлись по машинам, и через минуту «поезд» вышел на промежуточную к трассе дорогу.

Белорусский гость, положив на колени черную дерматиновую папку на молнии, с комфортом устроился на переднем пассажирском сидении «Мондео». После того как колонна тронулась, Нестеров не удержался:

– Давно папочка в работе?

– Четвертый год. А что?

– Я с такой в контрразведке в общей сложности лет семь отбегал. И к руководству, и в город по делам…

– Так вы, значит, еще и в контрразведке работали? Круто! Уважаю. – Севостьянов улыбнулся Нестерову в зеркало заднего вида. – Вижу, вы меня давно раскусили, Сергей Владимирович.

Нестеров только улыбнулся, но этого хватило Севастьянову.

– Ну что ж, тогда от печки. Думаю, руководство не осудит.

– А мы ему не скажем, – с легкой улыбкой сказал Сергей.

Феликс шутку оценил и тоже улыбнулся.

– Наши кадровики еще в университете меня присмотрели: в армии отслужил, на юрфак поступил, член сборной университета по волейболу, опять же имя говорящее – Феликс. Сразу после выпуска вышел на работу в комитет, параллельно учился на вечерних курсах, потом окончил нашу, Минскую школу, еще учился в Москве, квалификацию повышал. Дослужился до заместителя начальника отдела центрального аппарата. Тут грянула независимость, от кого и зачем, никто толком не понял, пошли преобразования, но не так, как у вас. Я с москвичами много говорил, у нас такого беспредела, как у вас, не было, зарплату платили, пусть небольшую, но платили, никто не уходил, ну почти. А куда уходить? Производство встало, колхозы еле-еле работали. В головах разброд и шатания, работали по накатанной. Высокое руководство менялось как перчатки. Криминал откуда-то вылез, буйным цветом пошел. У оперсостава установок нет, как действовать, никто не знает. Ворье, бандиты, как волки на глазах плодятся и в стаи сбиваются. Один Наум чего стоил. Не слышали про такого? Целую армию собрал, несколько тысяч бойцов. Под себя погранпункты, таможню, железную дорогу, основные трассы и много чего другого подмял. Три года назад его в тюрьму посадили, а через несколько месяцев при невыясненных до конца обстоятельствах, – Севастьянов саркастически улыбнулся, – умер бедолага. Но все равно, народу, желающего хорошо пожить за чужой счет, меньше не стало. Бандючья еще хватает, даже с избытком. Я потому и выбрал вас, москвичей, чтобы до Барановичей спокойно доехать.

– А как вы…

– Давайте на «ты»?

– Добро. А как ты в прокуратуру попал?

– У меня мой первый наставник, он сейчас председатель Совета ветеранов, предложил руководству комитета укрепить нашими кадрами линию соблюдения законности в правоохранительных органах, в первую очередь прокуратуру. А то много сомнительных личностей появилось и в милиции, и у нас тоже. В качестве кандидатов предложил меня и еще одного мужика из управления по борьбе с организованной преступностью.

– Понятно. – Сергей внимательно следил за дорогой. – И что, так и боретесь, в кавычках, с криминалитетом?

– Это ты зря, Сергей! Как можем, так и воюем с этой сволочью. У них же, гадов, все козыри на руках: стреляют без предупреждения, не так, как мы: «Стой! Стрелять буду!», и не отчитываются за каждый патрон. В милиции много народа легло, наших тоже. Но теперь все! Сейчас новый закон вышел по борьбе с преступностью и коррупцией, хоть руки нам развязали. Мы же их, субчиков, всех знаем. Где живут, что едят, с кем спят, нам все известно. Прижмем так, что ни вздохнуть – ни пер-ть.

– Флаг вам в руки и барабан на шею, дорогой товарищ Феликс! Только, как поет Пугачева, это будет завтра, а сегодня? Что мы имеем сегодня на дорогах? Шалят соловьи-разбойники?

– Еще как! А у вас, кстати, такая конфетка – кабриолет. Думаю, братва в курсе, наверняка весточка еще из-за рубежа прилетела. У них связь налажена, так что они теперь до самого Минска посты расставили.

– А мы только у Барановичей на посту ГАИ остановимся, тебя высадим и дальше пойдем, заправляться будем уже за Минском.

– Молодцы! Предусмотрительные. Это у вас черненький живчик так спланировал?

– Да. Михаил. Тоже наш, из военной контрразведки. – Из приемника в «Форде» зазвучала душещипательная песня про длинную дорогу к дому. – Феликс, а ты женат?

– А то! Как же можно без боевой подруги?

И разговор тут же перешел на семейную тему: жены, дети, старики-родители, тещи. Последнее особенно зацепило.

– Да ты что? – Феликс ушам своим поверить не мог. – Ты тоже с «ненаглядной мамой» живешь?

– А ты думал, ты – один такой «счастливчик»? Ты лучше скажи: тещу в тупик ставил? – Вопрос был задан Нестеровым напрямки.

– Это как?

– Ну, например, когда ты по всем статьям прав, и аргументов в свою пользу у нее нет?

– Было раз. – Вспоминая, Феликс даже зажмурился от удовольствия. – Она мне все свою дочку расхваливала, какая, значит, она хозяйка хорошая: и приготовит, и постирает, и сама из себя красавица, а тебе, дурню, хоть бы хны по деревне. Другой бы молился на такую жену, а ты, говорит, все на проклятущей своей работе пропадаешь, да ни одной рюмки не пропускаешь. Надоела она мне своими разговорами, как хрен в огороде, я возьми и врежь ей промеж глаз. А шить, говорю, ваша ляля не умеет. Как не умеет? Аж взвилась она! А так, говорю. У меня в самый ответственный момент костюмные брюки по шву разошлись, мне на совещание важное идти, а ваша Клава, говорю, не то что на машинке, на руках зашить не может. А другого парадного костюма у меня нет. Пришлось самому, через край; на совещание, конечно, опоздал, и меня за это премии лишили. А ведь хотел, говорю, любимой жене новое пальто справить. – Феликс довольно ухмыльнулся. – Про премию я, конечно, загнул, но сработало. Мама ненаглядная как взовьется: «Быть такого не может! Чтоб моя дочь не умела шить? Брешешь ты все!» «Я брешу? Сами, говорю, спросите!» Развернулась «мама», хвостом вильнула, и ушла в свою комнату. Прихожу вечером, а она Клавдии курсы кройки и шитья проводит. Хорошо, конечно, только растянулась эта проклятая учеба, и я три вечера без ужина оставался.

– Я смотрю, твоя теща по сравнению с моей – золото. Прислушивается и отношения корректирует. А моя так вывернет, что ты при всех своих правдах еще к ней придешь, в ножки поклонишься и прощения просить будешь.

– Это как?

– А так! Ее по жизни ничем не удивишь. И переубедить тоже невозможно, хоть ты расшибись. Когда уже, как говорится, против фактов никуда не попрешь, она эдак скрестит руки под хилыми грудями, отвернет голову в сторону и, будто делает одолжение, бросает: «Ну, не знаю!» И столько обиды у нее в голосе, что, честное слово, не по себе становится. Я тебе сейчас расскажу для примера. – Нестеров, не отвлекаясь от дороги, вспомнил случай недавних лет. – На следующий день после ГКЧП по команде начальника отдела я с отдельным поручением поехал на нашу дачу, жену, конечно, с собой взял. Настроение, сам понимаешь, ни к черту. Теща, добрый человек, не удивилась, даже обрадовалась. О, говорит, как раз к обеду. Я вас сейчас оладушками накормлю. Я голодный, двое суток – с хлеба на воду. Салат из помидоров, редиски, огурцов, куриный супчик пролетели только так. И тут теща несет оладушки с клубничным вареньем собственного приготовления! Первый горяченький кругляшок, с пылу с жару, прошел у меня сам по себе, без добавок. Второй беру рукой, обмакиваю в варенье и откусываю больше половины. Начинаю жевать и чуть зубы не сломал, что-то металлическое попалось. Изо рта за шляпку вытаскиваю гвоздь, миллиметров тридцать пять. Зажимаю его в пальцах правой руки, так, чтоб и теще и жене было видно, смотрю на «любимую маму» и спрашиваю:

– Это что такое?

Теща сразу в несознанку:

– Не знаю! – говорит.

– Гвоздь, ядрена Матрёна!

– Не знаю, как он туда зашел! – подбородок вздернула, губки поджала, ручки под грудями скрестила.

– Может, спрашиваю, вы и в варенье их напихали? – Я на взводе для проформы переворачиваю чайной ложкой клубнику в розетке, и вдруг вижу, что-то там блеснуло. Подхватываю и вытаскиваю сантиметра на два осколок баночного стекла.

– Вы что, бабуля?! Вот этим своих любимых внуков кормите? Или только мне такой подарочек приготовили? Надеялись, небось, проглочу осколочек и быстренько так окочурюсь?

– Ничего не знаю! – Хватает розетку с вареньем, прижимает к груди и со страхом в глазах смотрит на меня как на убийцу.

Честно скажу: убить, не убить, но хорошенько врезать по сопатке очень хотелось. А кому врежешь? Жена да теща. От бессилия вскочил я и так с чувством, с толком, с расстановкой, как приговор читаю, говорю:

– Сама жри свои оладушки с гвоздями, злыдня старая! – Она швырк и нет ее, а я пошел хозяйством заниматься.

Вечером, когда вдвоем с женой сели ужинать на нашем месте в лесу за оградой, Любовь моя популярно мне объяснила, что мама ни в чем не виновата. Гвозди в муку она бросила, чтобы черви не завелись, – они после войны все так делают – а просеять муку забыла. Стекло в варенье у нее случайно попало. Банка, когда мама ее открывала, лопнула, она перелила в другую посуду и не заметила, как осколок попал – зрение-то уже не то. И вообще, она так расстроилась, когда ты закричал на нее. Потом стала моя любимая женушка на жалость давить и объяснять, каким я несдержанным бываю. В общем, на следующий день пришлось идти и как бы извиняться.

– Да, чего только в жизни не бывает… Сергей, извини, спросить хочу. Ты так вскользь сказал про ГКЧП, но я понял, что ты в это время в Москве, в самом здании комитета был?

– Не совсем. Первые два дня – в командировке в одной из наших «братских республик». Мы там все сделали, как надо. Просто приходи и бери власть, на блюдечке ее принесли, а у нас сначала связи не было с руководством, они, как в подполье ушли, а потом вообще поступила команда сворачиваться и возвращаться в Москву. Обидно было. Но в последний день и ночь я уже на рабочем месте в здании комитета сидел и своими глазами видел, как сдергивали, вешали нашего Дзержинского.

– Как вешали? Казнили, что ли?

– Извини, это мое личное мнение. Таких слов, конечно, никто не говорит, но, честно скажу, по мне, так оно и было. Смотри сам! Рабочие просунули тросы под мышку памятника, потом другим тросом петлю накинули и, как приговоренному к смертной казни, затянули под подбородком. Краном дернули. Со второго или третьего раза получилось. И повис Феликс Эдмундович в петле над всей площадью. Висит и так медленно поворачивается, как бы оглядывает все, что творится внизу. А эти кричат, свистят, радуются, в ладоши бьют. Знаешь, какая-то абсолютно нереальная картина, мне даже показалось, что он не повешен, а просто сверху, как человек, смотрит на этих уродов, не понимающих, что они делают…

– Сергей! – Феликс перебил рассказ. – Смотри!

Из кирпичного здания стационарного поста ГАИ «Барановичи» наперерез движения бежали трое: два сержанта-милиционера с автоматами и офицер. Достигнув намеченной точки, сержанты встали поперек трассы с автоматами наизготовку и между ними – офицер с поднятым жезлом. Волков, идущий головным на «Марбелле», еще до всех этих телодвижений стал снижать скорость – знаки же видны за километр. Он, как и все члены команды, был в полном недоумении, кому нужны такие крайности, они же не банда, идущая на прорыв. Как бы то ни было, Михаил поставил колонну на обочину, и по указанию офицера – старшего лейтенанта, якобы остановившего колонну, с документами на все автомобили и водителей пошел в его сопровождении к начальнику поста, туда же направился и Севастьянов.

Примерно через полчаса первым вышел «прокурор», сопровождал его все тот же старший лейтенант, обмундированный с иголочки и с полосатым жезлом в правой руке. Милиционер, шагая чуть впереди, что-то говорил Севастьянову, и тот, судя по выражению лица, внимательно слушал. Они встали на краю трассы, еще какое-то время поговорили, и офицер начал тормозить машины для «прокурорского». Севастьянов оглянулся, нашел взглядом Нестерова, кивнул ему, и тот не мешкая подошел. Говорил в основном Феликс, Нестеров задавал редкие вопросы и принимал ответы. Наконец старший лейтенант поймал машину, которая шла в центр города, куда и нужно было Севастьянову. Прощаясь, Феликс, крепко пожал руку Нестерову и так, чтобы слышал старший лейтенант, сказал:

– Легкой вам дороги до самой Москвы! Спасибо, что подвезли. Думаю, еще встретимся!

Когда машина с Севастьяновым уже выехала на трассу, из здания поста ГАИ вышел Волков и сразу направился к Нестерову. Начал возмущаться, говорить, что не понимает, какого рожна их задержали, зачем начальник поста сделал копии всех документов на автомобили. По словам мента-начальника, гневно вещал Волков, они якобы всей колонной нарушили скоростной режим, не остановились по требованию сотрудника подвижного поста, чего и в помине не было.

– Вообще-то это ваша работа, Сергей Владимирович, разбираться с этими уродами, – Волков решил перевести стрелки на Нестерова.

– Заткнись, трепло, и слушай, что я скажу!

Мишка опешил.

– Я тебе еще в Бреде говорил, попрыгунчик хренов: «Подумай, как будем кабриолет через четыре границы тащить?» Говорил или нет? – От поста ГАИ они отошли порядочно, до своих тоже не близко, говорить можно было спокойно, не боясь чужих ушей.

– Говорили…

– Подумал?

– Подумал. – Голос у Мишки дрожал, выдавало волнение. – По всем моим расчетам, неприятности могут быть только до Минска, так всегда было, дальше братва вроде не работает.

– Вроде… Это же «Марбелла»! Не дешевка какая-нибудь. Один из здешних авторитетов сразу сделал заказ, еще в Польше, и кабриолет ведут от самой границы. На всех заправках в полной готовности – группы захвата. У тебя есть варианты, как сохранить «Марбеллу», нас с тобой, мужиков наших? Им ведь свидетели не нужны, закопают всех.

Мишка опустил голову. Нестеров понял, что от него толку мало, придется самому все решать. Как это происходит, он сам не понимал, но в критических ситуациях у него что-то щелкало в голове, высвечивались давно забытые вещи, имена, разного рода ситуации. Сейчас он вспомнил, как два года назад, когда голландский проект по машинам только начинался, они сидели с Кириллом, Волков тоже, кстати, был, выпивали – а как без этого – и прорабатывали варианты возможных действий на случай нападения или попытки захвата автомобиля. Мишку эта тема тогда мало интересовала, слушал вполуха. А зря, в тот момент они нашли неплохой вариант, как можно упредить и выйти сухим из воды при наступлении чрезвычайной ситуации.

– Помнишь, как мы с Кирой обсуждали, что делать в час «Х»?

– Смутно.

– То-то и оно, что смутно. Зови Костяна!

Без возражений Волков пошел к машинам, вытащил из красного «гольфа» изнывающего от вынужденного безделья «Велогонщика» и представил его «пред светлые очи» Нестерова.

– Товарищ полковник, по вашему приказанию прибыл! – Как всегда, с шуткой-прибауткой, «доложил» Костя.

– Во-первых, я – не полковник, и ты прекрасно знаешь об этом, а во-вторых, оставь свой юмор до лучших времен, сейчас не до этого. – Костик, взглянув на Нестерова, понял, что зубоскалить – себе дороже.

– Слушаю вас, Сергей Владимирович!

– Вот и хорошо, что слушаешь. – После слов Нестерова «Велогонщик» подтянулся, лицо стало серьезным, вечная ухмылка исчезла. – Константин! За Минском нам готовят «горячую» встречу. Надеюсь, растолковывать, что и зачем, тебе не надо. Сколько будет машин и людей на захвате, пока неизвестно, скорее всего, две, и седоков человек семь-восемь. С оружием, конечно. Главная задача наших «друзей» – отобрать «Марбеллу». Именно отобрать – мягко, без стрельбы и таранов, чтоб ни одной царапинки на машине не было. Если кабриолет пострадает, да еще серьезно, кому он будет нужен, этот коцаный «Мерседес»? Механикам, слесарям на запчасти? А здесь от серьезного человека в Беларусии заказ поступил. Деньги совсем другие. Так что их заботы по сохранности машины понять можно. Портить эксклюзив нельзя. И слава богу! Потому что для нас это зацепка, возможность обыграть их. – Перед тем, как сказать главное, Нестеров сам подтянулся. – Костя! Я предлагаю тебе стать нашим щитом и мечом. Будешь защищать этот гребаный кабриолет и нас всех, как жизнь свою; наказывать будешь это бандючье поганое. Если они остановят нас, то постреляют всех. Костя, вся надежда на тебя!

Наступила небольшая пауза.

Всего, чего угодно, но только не таких слов ожидал Константин от Нестерова. Полковник доверяет ему жизнь свою, жизни мужиков, с которыми не один пуд соли съели, в дороге чего только не было. Безотносительно к нынешним делам Костя почему-то вспомнил один из последних чемпионатов, как они бились на горном этапе гонки с итальянцами, а в голове его, как раскаленный гвоздь, сидел наказ Васильича, тренера: «Костя! Не пускай ты этого засранца Пьетро Луиджи, не дай ему вырваться». И сейчас такая же ситуация, ему доверяют главное – жизнь человеческую. А разве забудешь гимн, поднимающийся флаг Советского Союза, и ребят, с которыми он стоит обнявшись на ступеньке пьедестала. Сейчас, конечно, гимна не будет, но все равно…

Нестеров по-своему расценил молчание «Велогонщика».

– Кость, ты о деньгах не беспокойся, мы заплатим, как надо…

– Сергей Владимирович! – Голос у Кости дрогнул. – Деньги – штука хорошая, без них не проживешь. Только я же с ними, гадами, за жизнь нашу – свою, вашу, мужиков – биться буду. До крови! Порублю сволоту, как капусту. Говорите: что конкретно надо делать? Я готов!

– Тогда, давайте ко мне поближе, и обсудим порядок действий. – И они сошлись в три головы, предлагая, отвергая возможные варианты развития событий.

Через двадцать минут колонна машин двинулась в направлении Минска. Начальник поста, капитан, лично вышел на крыльцо, «проводить». При первой же возможности вне зоны визуального контроля гаишников в составе колонны произошли изменения: два водителя поменялись машинами, и в порядке следования автомобилей произошли перестановки.

По окружной дороге они обошли белорусскую столицу, бензин был на исходе. Волков сделал еще одну попытку избежать нежелательной встречи. Кто-то из своих мужиков нашел у поста ГАИ в Барановичах местную карту, и Михаил увидел на ней поселок городского типа, а на окраине его – полнокровную АЗС. Уже через два километра они были на месте. Залившись под завязку, снова вышли на трассу. Дальше, до Смоленска остались только две заправки, но бензина у них достаточно, останавливаться было незачем. Первая по ходу АЗС стояла метрах в ста от трассы. Ее колонна прошла на скорости, однако это не помешало Михаилу, Костику и Сергею заметить, как две «девятки», одна за другой вывернули от АЗС и на скорости пошли им вслед. Начинались леса, дальше, километров через тридцать-сорок, трасса была как на ладони, там особо не забалуешь.

Машины шли на предельно возможной скорости, стараясь особо не растягиваться. Первым гнал Мишка на красавице «Марбелле», потом Костик на грузовике «Транзите», последним – Нестеров на мощном «Мондео». Одна из «девяток» белорусов обогнала машины москвичей и пошла параллельно с кабриолетом, временами выходя на встречную полосу. Другая осталась в конце колонны. На первой справа опустились стекла, чтобы все видели: в машине люди с оружием. С переднего пассажирского сидения жигулей почти по пояс высунулся мужчина с пистолетом в руке и стал показывать водителю «Марбеллы»: «На обочину, сворачивай на обочину!» Михаил сделал вид, что не понимает, чего он хочет, и, когда «Жигули» попытались прижать его, попробовал обойти «девятку» слева. Этого мужик с переднего сидения стерпеть не смог. Он выстрелил в воздух и заорал, как недорезанный: «Ставь, сука, машину, пока цел! Убью, падла!» Деваться некуда – Волков резко берет вправо. И тут из-за его «спины» со второй позиции с открытыми окнами на тяжелом с железным кузовом «Форде Транзите» вперед вырывается «Велогонщик». Он встает борт в борт к «девятке» и как танк начинает «давить» легковушку, оттирать ее туда, где за ограничительной линией – крутой откос и лес. Водитель «девятки», не ожидавший такого разворота событий, как заговоренный, то тише, то громче, запел одну и ту же песню: «Что ж ты делаешь, гад? Что ж ты делаешь, падла?» Его напарник с пистолетом в руке понял, откуда им грозит главная опасность, прицелился и выстрелил в водителя «Транзита». Но то ли прицел сбился, то ли кочка была виновата, пуля пошла мимо в открытые окна. Костик, поняв, что дальше тянуть невозможно, прижав до предела «жигули» к обочине, не обращая внимания на мат-перемат водителя и угрозы «седоков» открыть по нему огонь, заорал во всю немалую мощь своих легких: «Убью, козлы дремотные!!!» Всем корпусом, «вместе» с рулем, он резко «падает» вправо, будто хочет бампером ударить «Жигуль». Водитель «девятки», принимая все за чистую монету, пытаясь уйти от столкновения, повторяет движение Костика – его машина срывается и, кувыркаясь, улетает вниз в глубокий кювет. «Форд Транзит» выходит на встречную полосу и резко разворачивается. Волков выравнивает «Марбеллу» и прибавляет скорость.

Вторая «девятка» белорусов, не зная, что происходит впереди, идет себе спокойно в хвосте. Братки ждут, когда остановится колонна, чтобы приступить к своей части «работы» – разборке с машинами и людьми. В жигулях плотно сидят, так, что не повернуться, пятеро с оружием. Для них время идет в обычном режиме. Вот, правда, справа мелькнули чьи-то жигули в кювете, жаль, скорость большая, не успели рассмотреть. Когда же работать начнем? Давно пора остановиться, а вместо этого колонна почему-то стала ускоряться. Водитель «девятки» пробует прорваться вперед, но ему мешает «Форд Мондео» Нестерова. У жигулей опускается заднее стекло и появляется ствол автомата. Сергей на ходу включает «аварийку» и уходит вправо, уступая место. «Девятка» на пределе возможностей двигателя бросается в открывшуюся наконец брешь. На начавшейся горке машина набирает скорость, и вдруг водитель видит, что по встречной полосе ему лоб в лоб летит «Форд Транзит» москвичей. Этот танк сомнет их, как нечего делать! Пытаясь избежать смертельного удара, «девятка» белорусов на скорости резко уходит в сторону, чтобы пройти по самой обочине встречной полосы, но переднее колесо повисает в воздухе, автомобиль срывается и падает под откос. Издалека стали слышны сигналы гаишных машин и скорой помощи. «Феликс с бойцами, – подумал Нестеров. – Хоть к шапочному разбору, но успел. А если бы он меня не предупредил, валяться бы нам сейчас с простреленными головами в кювете». С последней позиции он обходит свои машины и по ходу движения рукой в открытое окно подает общую команду: «Ходу! Ходу! Вперед!» Колонна, послушная воле командира, набирая скорость, уходит на Смоленск.

## Марбелла

Первая половина октября, осень медленно идет к закату. Кое-где лист еще держится за ветки, но основная масса густо, ковром, лежит на мокром асфальте. Нестеров на «Форде Мондео», который месяц назад гнал из Голландии, подъезжал к офису на Кутузовском. Машину пришлось взять, уступив уговорам Мишки и Кирилла. Он неплохо себя чувствовал в жигулях четвертой модели, не переживал, что ездит не на иномарке, но две недели назад его «стукнули», и прилично. Машина побита, впору на запчасти отдавать. И тут человек, заказавший «Мондео», который тянул с окончательным расчетом и не забирал машину, отказался от автомобиля – деньги ему, видите ли, понадобились на что-то другое. Понимая, что подставил контору, он даже от аванса, который уже заплатил, отказался. И тут Мишка с Кириллом пристали к Нестерову: «Сергей Владимирович! Хорошая машина, цена супер, берите! Хватит вам на жигулях позориться, несолидно для вас». Еще на бархатный пиджак уломали, чтоб выглядел солидно, как настоящий воротила гласных и негласных торговых операций. Слава богу, хоть с цветом Сергею повезло – Любочка постаралась, нашла темную вишню, а не малину, как у большинства деловой братвы. Нестеров первый раз сегодня надел обновку: размер его, сидит как влитой, и все равно неуютно, не его это все.

На тротуаре веред офисом машин стояло немерено, прямо как на съезд правящей партии собрались. Пришлось Сергею свой «Форд» вдалеке поставить и пройтись пешком. Внутри обстановка была не лучше, народу – яблоку негде упасть, и дым коромыслом. «Надо запретить курить в помещении, спалят офис “курилки”». – Мысль пролетела и оформилась в решение. – Пусть дымят на улице, я им там урну поставлю».

Проходя по коридору, Сергей заметил, что Мишка в переговорной что-то обсуждает с посетителем. Мужик ведет себя нервно, встает из-за стола и, брызгая слюной, грудью напирает на Волкова. Нестеров его уже видел, почти год назад он у Мишки машину заказывал. Волков еще сказал, что это его друг, они в Германии вместе служили. Но, судя по всему, дружба трещину дала, разговор был неприятный.

Механики тоже без дела не сидят, спускают со второго этажа, где у них склад, запчасти, пришедшие из Голландии. Заказчик стоял здесь же. В общем, на фирме «Гарде» все шло в штатном режиме.

Другая часть арендаторов, «колбасники», собрались в офисе чуть ли не всей своей конторой: одни сортировали мясные деликатесы – балыки к балыкам, шейка к шейке; другие переклеивали этикетки на больший срок годности, а генеральный директор со своим замом, Сашкой Неклюдовым, «варганили» сертификат качества на копченую колбасу. Сергей как-то поинтересовался у Неклюдова, с которым работал в одном отделе в Ясенево: «Саня! А вы не боитесь, что из-за просрочки народ потравите? Найдут вас и на куски порежут или в тюрьму посадят». А тот без нервов, как давно решенное, ответил: «Владимирыч! Вся жратва, что делают наши во Франции, имеет двойной временной запас годности. Просто у них требования к срокам хранения другие, не в пример нашим. Не боись, товарищ! Мы себе не враги, сами едим, сами закусываем». И заржал, как мерин. С Сашкой у Нестерова был небольшой гешефт на два миллиона рублей по поставке из Одессы и продаже в Москве кабачковой икры. Вроде, беспроигрышный вариант, потому как нет сейчас этого деликатеса в столице, хоть убейся! Днем с огнем не найдешь кабачковой икры в Москве. Под склад они приспособили рекреацию в неработающем детском саду. Правда, товар расходится ни шатко ни валко. А если честно, плохо. И посредников нет, они же первый раз занимались этой ерундой. Ну ничего: бог не выдаст, свинья не съест!

По негласной договоренности стол Нестерова никто не занимал, так что он спокойно устроился и занялся подготовкой отчета в налоговую. Вообще-то всегда этим занималась Люба, которая была в его фирме главным бухгалтером, но в этот раз они поцапались, Люба фыркнула и сказала, чтобы отчет готовил сам. А для него эти цифры, циферки, разделы и подразделы – темный лес. Он же гуманитарий. У него еще со школьной скамьи проблемы с арифметикой, математикой и всеми остальными точными науками. А уж бухгалтерия?! Сергей на всю жизнь запомнил свою сделку по безналичному расчету с Яшей Михельсоном из Верхнеюганска. По результатам их совместной торговой операции Яша остался должен Нестерову миллион рублей, и прожженный ханты-мансийский еврей с небесным лицом херувима спрашивает: «Вам, Сергей, миллион на счет в банке бросить, или возьмете половину наличными?» Сереже бы не жадничать, взять наличными, а дальше гори оно огнем, но жаба задушила – миллион, хоть и по безналу, все равно в два раза больше, чем пятьсот ассигнациями. «Нет, – говорит он, – давайте на счет». Кто его за язык тянул? Нет чтобы узнать, справки навести, проконсультироваться со знающими людьми, так нет: «Давайте на счет», – передразнил он со злостью самого себя. Потом оказалось, что его фирма как посредник должна будет заплатить налогов больше миллиона рублей. С колоссальными потерями, с помощью профессионалов по бухучету еле выбрался из той ситуации, для себя удалось сохранить только сто пятьдесят тысяч, и все.

За воспоминаниями и усилиями по подготовке отчета Сергей не упускал из вида, как уехали механики с запчастями и заказчиком, растеклись по рынкам и магазинам все до одного «колбасники», ушел расстроенный вконец сослуживец Волкова. Глядя, как он не может сообразить, в какую сторону открывается дверь, Нестеров, вспомнил, что год назад, перед оформлением машины для однополчанина, Мишка поехал к умельцам скручивать у нее спидометр. Сергей, предчувствуя недоброе, предупреждал: «Смотри, Михаил! Доиграешься!» А Мишке все трын-трава: «Ничего, Владимирыч! Мы с ним старые друзья. Договоримся!» Вот и договорились. Волков, кажется, тоже засобирался.

– Миш! Ты уходишь?

Волков, пряча глаза, только буркнул: «Ага», и направился к двери.

– Что там с твоим сослуживцем, все в порядке?

– Все! – отрезал Мишка, явно не расположенный к разговору по душам.

– Ты чего смурной такой в последнее время. Случилось чего? – не отставал Сергей.

– Все нормально, – чуть ли не по слогам ответил Волков и с усилием поскорее открыл массивную входную дверь.

«Темнишь, брат!» – Мишкину натуру Нестеров знал хорошо: бессовестно врет деляга. Ладно, бог с ним! Главное, чтобы не влез в историю, откуда его без экскаватора не откопаешь. Он опять погрузился в бумаги, с трудом разбираясь в тонкостях бухучета. Так прошло с полчаса, пока перед парадным входом со скрипом тормозов не остановились две легковушки «BMW»: представительская «седьмая» и расхожая «трешка». Через стекло парадной двери Сергею было видно, как из «бэхи» попроще выскочили три человечка плотной комплекции и заняли позиции рядом с «BMW» представительского класса. Почти в то же время распахнулась передняя пассажирская дверь этого шикарного авто, и отработанными движениями из нее шустро выбрался средних размеров и спортивного телосложения мужчина в приличном костюме, не сковавшим движения, встал у машины, взглядом оценил окружающую обстановку, включая ситуацию на крыше, и распахнул заднюю дверь. Такие «маневры» Нестеров видел только в исполнении сотрудников девятого управления КГБ СССР при выездах особо важных персон. Где-то внутри заскребло, но Сергей все еще надеялся, что пронесет и эти люди не по его душу. На всякий случай он достал из подмышечной кобуры свой «Вальтер», снял с предохранителя и положил в верхний ящик стола. Чем черт не шутит. Оставалось наблюдать и ждать.

Первый охранник, он же главный, целевым назначением направился к парадной двери офиса, который занимали Нестеров с командой и «колбасниками». Черный ход был свободен, можно было смыться, но… гордость не позволяла, хотя предчувствие было нехорошим. За охранником, задрав свою нечесаную голову, вышагивал БОСС. Высокий, массивный, с хорошо намеченным брюшком мужчина, одетый в длинный черный кожаный плащ, руки – в карманах. Охранник зашел первым, быстро осмотрел помещение, зафиксировал Нестерова, и потом, придерживая дверь, пропустил своего шефа. Из-за спины «хозяина» в холле появились и встали у него по бокам и чуть сзади два других охранника, напоминавших то ли братву, то ли ментов в штатском. Втроем: БОСС впереди, шавки сзади, они пошли на Нестерова, сидевшего за столом лицом к входу. Главный охранник остался у парадной двери, контролируя помещение и входную дверь. БОСС, не спрашивая разрешения и не вынимая рук из карманов плаща, сел и развалился на стуле напротив Сергея, скрестив и вытянув ноги. Он первым начал разговор.

– Ты кто?

– А ты кто? – по возможности спокойно, вопросом на вопрос ответил Нестеров.

– Разговорчивый, – протянул «гость», и некое подобие злобной улыбки мелькнуло на лице. – А так?

Он вытащил правую руку из кармана плаща, и Нестеров увидел ствол пистолета, направленный ему в лицо. Не торопясь, не опуская пистолета, мужчина встал.

– Не будешь говорить, грохну тебя прямо здесь! Понял? – Лицо незваного гостя перекошено, глаза ненормальные, вроде как под кайфом. – Последний раз спрашиваю: ты кто?

Нестеров понял: грохнет, у него не застоится.

– В верхнем кармане, – Сергей еще держал себя в руках, и голос не дрогнул.

– В каком кармане? Ты чего, ваньку валяешь? – БОСС взвел курок и приставил пистолет Нестерову между глаз.

«Все, конец!» – мелькнуло в голове, а вслух, не выдавая своего истинного состояния, ровным голосом сказал:

– Удостоверение, в верхнем кармане, вот здесь. – Сергей глазами указал место.

– Ты что, из ментовки, что ли? – почти радостно спросил ненормальный бандит, а татуированные пальцы уже тащили к себе красную книжицу. Он только взглянул на разворот, и выражение ассиметричного от злости лица изменилось. Рука с пистолетом пришла на помощь другой руке: взяв удостоверение двумя руками, бандит сравнил фотографию с оригиналом, и, еще не совсем доверяя глазам своим, спросил:

– Ты чего, разведчик?

– Ветеран службы.

– Какой, на хрен, ветеран? Тебе небось лет сорок всего!

– Сорок семь. У нас служба год за два, и время такое, много чего непонятного происходит. Я в отставку по здоровью в сорок четыре вышел. Пенсию в сто долларов определили, потому бизнесом и занимаюсь. Есть надо, семью кормить. У меня жена, дети-студенты.

– Понятно. – БОСС повернулся к старшему охраннику. – Северов! Забери ребят. Идите, покурите на воздухе. Надо будет, позову, – и повернулся к Нестерову. – Я – Сева Звенигородский. Знаешь меня?

– Наслышан.

– И то хорошо. У тебя есть какой-нибудь диванчик или кресла, чтоб поговорить по-людски.

– Да вон! За спиной у тебя.

Они уселись в коридоре на диване, благо в офисе никого не было, и никто им не мешал.

– Здесь-то чего делаешь, разведка? – Интонация, манера разговора у Севы были совсем другими, чем несколько минут назад, хотя агрессии еще хватало.

– Генеральный директор компании «Гарде»: автозапчасти, машины секонд хенд из Голландии…

– Погоди. – Голос изменился и Звенигородский стал прежним, плюющим на все и всех крутым бандитом, и заговорил опять с угрозой. – А Мишка? Он что, разве не директор «Гарде»? – Не получив ответа, Сева задумался, попытался собрать складки на лбу, потом улыбнулся, если это можно было назвать улыбкой, и сам себе ответил, дав оценку фигуре Волкова. – Вот сучонок!

Сергей промолчал, предпочитая выждать и выяснить ситуацию, которая, видимо, возникла в отношениях Звенигородского с Волковым.

– Ты понимаешь, разведка! Я заказал ему кабриолет, какой у Майкла Джексона. Подруга моя Галиночка, страшно захотела на таком покататься. В кино, что ли, видела? – Сева старался не употреблять блатных словечек, но от привычки никуда не денешься, нет-нет да проскочат. – Мишка тачку привез, ксивы оформил, а ездить ни я, ни Галиночка не можем. На каждом углу гаишники тормозят, документы требуют, грозятся машину на штрафстоянку забрать. Я послал проверить, что за кипиш такой. Через верх мне стукнули, что у них команда прошла – стопорить машину, ссылаться на заморочки с таможней. А мне-то что? Мишка оформлял, пусть до конца и разбирается. Я ему сказал – молчит, сволочь. – Звенигородский молча поиграл желваками. – Я что своими глазами вижу: эта контора – она ТВОЯ, живая, не фуфло пупырчатое. Потому говорю с тобой как с хозяином. – И припечатал. – Если за неделю вопросы по кабриолету не решишь, положишь мне на стол две цены машины, двести тысяч долларов. Я сам все улажу. Не сможешь, раскатаю твою компанию и тебя персонально как блин на сковородке. Мишку не трожь! Я с ним сам разберусь. Усек, разведка?

– Две.

– Чего две?

– Две недели, чтобы разрулить вопросы по кабриолету. – Нестеров старался выдержать свою линию холодного расчета. – Я пустых обещаний не даю и заведомо невыполнимых заданий не беру. Я же не Мишка, чтобы мозги тебе заплетать. Погода сейчас плохая, на кабриолете по городу шастать не с руки. Так что две недели.

– Десять дней, не считая сегодняшний. – Сева сделал жест рукой, как бы отрезая тему. – Говори, откуда знаешь меня?

– Знакомые общие есть.

– Кто такой? Откуда?

– Никита Сазонов. Два года назад бухгалтером на фирме «МВК» работал, тоже по запчастям и машинам.

– А-а-а, – протянул Звенигородский. – Никитос. Помню, жив, курилка. На меня работает. – И вдруг Сева оживился, будто вспомнил что-то хорошее. – Так это ты тот самый чекист, который его разыграл и деньги с прибавкой вернул? Пять штук зеленью сверху срубил, молодец! Так ему, говнюку, и надо!

– Соврал Никитка. Не пять, а две; и не я у него взял, а он сам в расстроенных чувствах передал.

– Вот мутный! Ладно, разберусь. Деньги счет любят. – Маленькие глазки прикрылись в хитром прищуре. – А про пистолетик Никитос тоже приврал?

– Нет. Пистолет был…

– Сейчас с собой? – И, не дожидаясь ответа, отдал команду: – Пиджак открой!

Нестеров распахнул одежку цвета спелой вишни – кобура на месте, но без пистолета.

– В столе, в верхнем ящике держишь, – утвердительно заявил Звенигородский и добавил: – Принеси-ка сюда.

Последнее прозвучало как приказ, и тем не менее для страховки, правая рука Севы опустилась в карман, сжала пистолет и спустила предохранитель. Нестеров движения Звенигородского прочитал и решил не играть в героя. Приемом, исключающим любое подозрение на агрессивные действия с его стороны, доставил требуемый предмет адресату. Довольный Сева взвесил на ладони «Вальтер», подарок Сергею от закадычного друга, чекиста Володи Моренова, удовлетворенно хмыкнул и подвел итог.

– Заберу я эту штучку у тебя, а то еще стрельнешь, попадешь в кого-нибудь и на зону пойдешь. Тебе там делать нечего, ты еще здесь пригодишься.

Оружие скрылось в левом кармане черного кожаного плаща. Звенигородский встал и неторопливой походкой направился к выходу. Уже на выходе остановился, развернулся на сто восемьдесят градусов и оценивающе смерил Нестерова взглядом.

– Первый раз настоящего разведчика вижу. – Хмыкнул и пошел.

Дверь перед Севой открылась будто сама.

Сергей остался сидеть, потом встал и, как заведенный механизм, вернулся за стол. Сколько просидел в оцепенении, он не знал, время для него прекратило свой бег. Очнулся, когда «колбасники» во главе с Сашкой Неклюдовым толпой ввалились в офис. И тут Нестерова отпустило, растаял лед, схвативший его в самом начале. До него только сейчас дошло, что несколько минут назад он совсем рядом был со своей смертью. Это зверообразное существо по имени Сева Звенигородский, уверенное в своей полной безнаказанности, могло запросто нажать на курок, и Серегины мозги растеклись бы по стенке, как раствор по кирпичной кладке. Погибнуть так глупо? Ни за что! Напряжение, которое заставляло его играть, говорить с Севой, реагировать в разных ситуациях и обстоятельствах, притворяться, стараться быть на равных с бандитом, ушло. Исчезло. У него вдруг крупно задрожали руки, потом ноги, заходило ходуном тело, застучали зубы. Ему казалось, что он промерз, холод колотит сверху до низу. Один из «колбасников» заметил, что с Нестеровым происходит что-то неладное, и дернул Неклюдова за рукав, указывая на Сергея. Сашка тут же оказался рядом.

– Серега! – несколько раз, все громче и громче, Неклюдов звал его и тряс за плечи. – Да что с тобой! Очнись, Серега!

Наконец глаза Нестерова стали обретать осмысленное выражение.

– Водка есть? – Запинаясь на каждой букве, преодолевая дрожь, почти неслышно произнес Сергей.

Перепуганные «колбасники» все до одного стояли вокруг его стола. Ошарашенный Неклюдов тоже был не в себе, но все-таки сообразил.

– Ребята! У меня в кейсе две бутылки, тащи сюда!

Неклюдов открыл водку и стал искать стакан или другую посуду, но Нестеров дрожащими руками вырвал бутылку и прямо из горла, захлебываясь и кашляя, стал вливать в себя спиртное. Казалось, водка проникает в каждую клеточку его организма и гасит, сдерживает, успокаивает конвульсии, заставляет стихнуть охвативший его тремор. Сергей оторвался от бутылки, на дне которой остались жалкие граммы, и с силой выдохнул. Обвел взглядом окруживших его «колбасников», слабо улыбнулся и еле выговорил: «Ничего. Все хорошо. Обойдется». Негромко стукнула дверь, все обернулись и непроизвольно расступились – это был Волков, который вошел и сделал несколько шагов вперед. Увидев Мишку, Нестеров сразу вспомнил, что все произошло из-за него. Вспомнил обманутого им сослуживца, других, таких же, как он, облапошенных; бандита Звенигородского, который его чуть не грохнул, и много других подлостей и обманов этого, если так можно сказать, человека.

– А-а-а! – закричал Сергей и выпрыгнул из-за стола.

Еще в полете он со всего маха ударил Мишку кулаком в голову, тот отлетел к стене, ударился затылком и, оглушенный, сполз на пол.

– Убью, сволочь! – Нестеров схватил первое, что попалось под руку – рабочий нож «колбасников», но ударить ему не дали, схватили и силой усадили за стол. Алкоголь начал действовать, Сергей быстро пьянел и начал нести мало понятную окружающим чепуху про бандитов, какую-то Галинку, «мерина» и всякую прочую ерунду. Волков за это время очухался и, придерживаясь за стенку, встал.

– Колись, курилка! – Неклюдов оказался рядом с ним, как черт из табакерки, злой и очень недобрый. – Ты чем так достал Серегу?

– Да не знаю я! Гадом буду, не знаю! Может, у него крыша поехала?

– У Сереги? Ты еще на горшок ходил, когда он за шпионами бегал. Это же как надо было расстроить братца Нестерова, чтобы он зарезать тебя, дурака, хотел. – Неклюдов посмотрел на прячущего глаза Волкова с фингалом в пол-лица. – Ну ничего, Серега оклемается, он из тебя всю правду вытрясет.

После Сашкиных слов Волков, обменявшись парой фраз со знакомым ему «колбасником», быстро испарился, а Александр стал думать, что делать дальше. Он хорошо знал жену Нестерова, его очаровательную Любашу, и мог себе представить ее реакцию, когда она увидит на пороге дома пьяного Серегу. Как выход Саша зарядил бойца из своих, дал денег, чтобы на такси доставил Любу в офис, а здесь он уж сам ей расскажет, чему был свидетелем, – Любаша женщина умная, сообразит, что к чему.

Люба вошла, улыбаясь, что всегда делала на людях, но глаза были строгие и тревожные. Увидев пьяного мужа, криво сидящего за столом, она хотела высказать все, что думает по этому поводу, но Сашка Неклюдов ее опередил.

– Любаш! Можно тебя на минутку? – Он аккуратно взял ее под локоток и отвел чуть в сторону, как позволяла ширина коридора. – Много не расскажу, только то, что сам видел.

Люба была уверена, что Неклюдов, как это водится у мужиков, начнет выгораживать мужа, придумывать нелепые предлоги, почему он дошел до такого состояния, но Саня ее упредил.

– Ты понимаешь, мы товар сдали и приехали. Заходим – он сидит, как истукан. Руки на столе, спина прямая, как аршин проглотил, глаза оловянные. Ну сидит и сидит, мало ли что, вдруг ребята говорят: «Саш! Сереге плохо!» Смотрю, а его всего колотит: челюсть стучит, руки трясутся, под столом ноги тарантеллу пляшут. Я подобное один раз в жизни видел, когда эпилепсия у человека началась. Но у Сереги что-то другое было, точно не скажу, не доктор. Я еле до него докричался, Сергей водки попросил. Когда дали, он из горла без закуски не отрываясь чуть не всю бутылку жахнул, и помогло, хоть колотун прошел, и то слава богу. И тут Мишка Волков появился…

– А его что, не было в офисе, когда вы приехали?

– Я ж говорю, Серега один сидел, – рассказывая, Неклюдов так разволновался, как будто он на месте Нестерова был. – Серега, как Мишку увидел, его как пружиной вверх подкинуло. Перелетел через стол, и со всего размаха Михе в репу – хрясть! Тот башкой об стенку, и сразу с копыт! Серега за нож, а мы на него, если б не удержали – все, кранты Волкову. Убил бы его Сергей. Как пить дать, убил!

Неклюдов тяжело вздохнул, будто сбросил с плеч тяжелый груз.

– Любаш! Ты уж не ругай его сильно. Мы же не знаем, что тут произошло.

– Да нет, я, кажется, знаю. – Она обернулась и посмотрела на мужа, который плохо понимал, где он находится. – Поможешь Сережу домой отвезти?

– Конечно, без вопросов, на вашей же машине и отвезем.

Неклюдов засуетился, стал распоряжаться насчет отправки Нестеровых домой, а Люба негромко, в сторону, сказала:

– Господи! Спаси и помоги! – и со слезами на глазах посмотрела на своего мужа.

Утро следующего дня для Нестерова не было добрым. Алкотоксикос гулял, как хотел: во рту сушь, голова трещит, руки дрожат, мысли вразброд. Только счетчик, заведенный Севой, тикал неустанно. Через связи в МВД Сергей узнал государственный номер «Марбеллы» и отправил данные информационщикам с припиской: «Прошу выяснить обстоятельства оформления автомобиля: таможня, ГАИ и все, что с этим связано».

Тут проснулся и вышел на свет божий младший Нестеров – Олежек, мамина любовь и слабость. Увидев на столе рассол и квашеную капусту, не удержался и с издевкой спросил:

– Мам! Это что? Алконавты на вахту заступили?

Сергей как раз входил на кухню и слышал «выступление» Олега.

– Ты что сказал, нахлебник? – Настроение у Сергея и так было плохое, а тут еще отпрыск на мозоли наступает.

– А что я такого сказал? Если ты принял мои слова на свой счет, твои проблемы, я твое имя не называл.

– Фильтруй базар, умник!

– О-о! Прогресс! Ты уже по фене ботаешь? Или как там у вас, у блатных?

Не отдавая себе отчета, из чувства захлестнувшей обиды, что сын поставил его вровень с ворьем всяким, Сергей рванул к Олегу, но между ними, раскинув руки, встала Люба.

– Все! Мужчины – все! Разошлись! Олег, иди! Садись на свое место! Вон хлеб, масло, сыр. Делай себе бутерброд, чай я заварила! Яйца сейчас будут готовы. – Выгоняя из себя дежурные слова, она бога молила, чтобы не сцепились по-настоящему двое самых дорогих ее сердцу мужчин. – Сережа! Ты чего стоишь? Ты же хотел мне рассказать, что вчера случилось в офисе. – Быстрый взгляд, обращенный к сыну в надежде на понимание. – Иди в гостиную, дорогой! Там поговорим. Я сейчас приду.