# Ложь на тонких ножках

Марина Сергеевна Серова

Частный детектив Татьяна Иванова берется за исчезновение сына состоятельного клиента, но быстро понимает: это дело куда запутаннее обычного похищения. След приводит ее в заснеженный Тарасов, где за тишиной аккуратного дома и соседской вежливостью скрываются давние обиды, семейные секреты, шантаж и опасная игра на деньги. Чем глубже Татьяна погружается в расследование, тем яснее становится, что в этой истории никто не говорит всей правды, а само похищение может оказаться лишь частью тщательно разыгранной схемы. Чтобы добраться до истины, ей придется распутать клубок лжи, ревности и чужих страхов, прежде чем он затянется окончательно.

© Серова М. С., 2026

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

## Глава 1. Нежданный гость с душком лжи

Третий час я пялилась в экран, пытаясь заставить себя составить отчет по делу о краже коллекции фарфоровых кошек. Дело было выиграно, клиентка счастлива, а у меня начиналась клиническая смерть от скукоживания мозга. Кофе в чашке остыл и покрылся мерзкой маслянистой пленкой. Я уже подумывала отправить его в утиль вместе со своим энтузиазмом, как в прихожей раздался оглушительный трезвон.

Вздрогнула так, что едва не опрокинула злополучную чашку. Клиентов сегодня не ждала. А те, кто звонит без предупреждения в девять вечера, под занавес ноябрьского ливня, обычно приносят одни проблемы. Хотела проигнорировать, но звонок повторился – настойчивый, нервный.

– К черту, – пробормотала я, потянувшись к кнопке домофона. – Кто там?

– Откройте! Иванова, это важно! – Мужской голос, сорванный и сдавленный, будто человек бежал или долго плакал.

– Имя и дело. Без этого – до свидания.

– Фомин! Николай Фомин. У меня сына… Моего сына… – Голос оборвался, послышались всхлипы. – Прошу вас!

«Отлично, – подумала я. – Истеричный папаша. То, что нужно под дождливый вечер».

Щелчок замка прозвучал как приговор моему спокойному ужину. Через минуту в мою квартиру ввалилась промокшая до нитки гора в дорогом, но безнадежно помятом пальто. Это был мужчина лет пятидесяти, с лицом, на котором паника и усталость вывели глубокие борозды. От него исходил запах дорогого парфюма, приправленный потом и страхом. Интересно, откуда он знает мой адрес? Обычно потенциальные клиенты находят меня по телефону, а встречаемся мы с ними на нейтральной территории. В крайнем случае сама могу к человеку на работу или домой подъехать. Но чтобы так…

– Вы Татьяна Иванова? Частный детектив? – выпалил он, не здороваясь.

Глаза бегали по комнате, цепляясь за мебель, будто искали хоть какую‐то опору.

– Он самый. Вернее, она, – кивнула я, отодвигая отчет с кошками. – Присаживайтесь, господин Фомин. Снимайте пальто, а то тут и без вас сыро. И будьте добры, расскажите, как вы узнали мой адрес.

Он машинально стянул пальто, бросил его на стул и сам рухнул напротив. Руки его тряслись мелкой дрожью.

– Адрес… Мне подсказал друг, он к вам обращался уже. – И он назвал фамилию. И впрямь с полгода назад я выручила одного бизнесмена. – Сначала я по телефону пытался звонить, только он отключен был. – Я машинально ткнула в экран мобильника, но – увы! – гаджет когда‐то успел разрядиться. – Позвонил ему, он мне адрес и подсказал. Ну, я и подумал, что если вы не на задании, то дома должны быть.

Я кивнула, удовлетворенная таким объяснением, и предложила переходить к делу.

– У меня сын пропал. Алексей. И его друг тоже. Четвертый день уже как. Полиция… – Он махнул рукой, и в этом жесте была вся беспомощность. – Полиция в тупике. А сегодня пришло это.

Он лихорадочно полез во внутренний карман пиджака, вытащил смартфон. Пальцы его не слушались, он едва не уронил дорогую игрушку. Включил и сунул мне в руки, на экране было открыто видео в мессенджере.

– Смотрите, – прошептал он, а в его глазах застыл ужас.

Я нажала кнопку «play». Камера дергалась, снимая какое‐то темное помещение – подвал или склад. В центре кадра находился молодой парень, привязанный к ржавой трубе. Лицо в ссадинах, под глазом – темно-багровый синяк, но смотрел он при этом не испуганно, а зло, вызывающе.

– Пап… – Голос парня был хриплым. – Слушай их… Они требуют пять миллионов наличными. И чтобы никакой полиции… Иначе…

Внезапно в кадре мелькнула рука с каким‐то темным предметом, раздался глухой удар. Парень ахнул, его голова дернулась, камера приблизилась к его лицу. На секунду он посмотрел прямо в объектив. И в этом взгляде я увидела не страх, а холодную, почти расчетливую ярость, как у зверя в капкане. Затем голос за кадром, явно искаженный программой, рявкнул: «Жди инструкций. Не пытайся быть героем», – и видео оборвалось.

Я медленно опустила телефон на стол. В комнате повисла тишина, нарушаемая лишь стуком дождя по стеклу.

– Это ваш сын? Алексей?

– Да. – Фомин кивнул, сжав кулаки так, что костяшки побелели. – Ему девятнадцать.

– Почему пришли ко мне?

– Полиция ничего не делает! – Он выкрикнул и сразу же сник, понизив голос: – Извините. Они ждут, ведут «оперативную разработку». А эти твари… они его бьют! Каждый час для меня – пытка. Я слышал о вас, знаю, что вы раскрутили ту историю с нефтяником. Я заплачу любые деньги.

Он говорил страстно, но где‐то в глубине его глаз, за завесой отчаяния, металась тень. Что‐то было не так. Слишком громко, слишком драматично.

– Любые деньги – это звучит заманчиво, – сказала я, откидываясь на спинку кресла и изучая его.

Дорогой костюм, но рубашка мятая. Часы швейцарские, но на ремешке глубокая царапина. Человек не спал, не ел, но нашел время и силы добраться до меня. Не просто отчаявшийся отец. Отец, который чего‐то боится даже больше, чем смерти сына.

– Но расскажите все сначала. Кто ваш сын? Где жил? С кем дружил? И почему похитители уверены, что вы найдете пять миллионов наличными?

Фомин вздохнул, провел рукой по лицу.

– Алексей жил на окраине Балаковска, – назвал он город-спутник нашего Тарасова, расположенный на другом берегу реки. – Жил последний год в доме моей покойной матери. Я узнал о нем недавно. Мы с его матерью расстались очень давно, в общем, он вырос в детдоме. Я пытался весь последний год наверстать упущенное, помогал.

«Ага, – зашевелилась во мне детективная жилка, – внезапно объявившийся незаконнорожденный сын. Классический источник семейных войн».

– Жена знает? – спросила я прямо.

На его лице промелькнула краткая, но красноречивая судорога.

– Светлана, конечно, не в восторге, но она здесь ни при чем! И она в Петербурге.

– Разумеется, – кивнула я, делая большими буквами первую пометку в блокноте: «ЖЕНА». – Вернемся к городу Балаковску. У кого есть ключи от дома?

– У соседки, бабы Вари, и еще у одной женщины, Ульяны. Они присматривали за домом.

– И что они видели?

– Ничего! Никто ничего не видел! – Он снова вспыхнул, и это было уже похоже на истерику.

Я подняла руку в успокаивающем жесте.

– Спокойно. Так никто ничего не видел? Совсем? В частном секторе, где все друг у друга на виду?

– Я не знаю, полиция их опрашивала.

– Полиция полицией, а я хотела бы услышать их сама, – сказала я, закрывая блокнот.

Решение созрело мгновенно, как всегда в таких случаях. Сидеть тут было бесполезно. Мельком глянув на циферблат часов, я поняла, что ехать и впрямь стоит сейчас, а не ждать утра. До нужной точки добраться – пара часов. Утром же, по пробкам, моя поездка может растянуться до бесконечности. Там – в гостиницу, а с утра пораньше, пока люди еще на работу не отправились, порасспрашивать местных.

– Мне нужно в Балаковск сегодня же, осмотреть дом, пообщаться с этими присматривающими.

– Я еду с вами! – Он резко поднялся.

– Вы будете только мешать, – отрезала я. – Вы – ходячая мишень, если там есть чужие глаза, ваше появление их спугнет.

– Это мой сын! – И хотя голос его сорвался, в нем прозвучала стальная нота, которую я услышала и у парня на видео: упрямство и гнев.

– Именно поэтому, – холодно парировала я, вставая, – ваша задача – быть здесь на связи, ждать инструкций от этих типов и не совать нос в мою работу. Моя задача – найти зацепку. Договорились?

Мы снова измерили друг друга взглядами. В его – буря, в моих, надеюсь, – ледяная решимость. Он первый отвел глаза и сдавленно кивнул.

– Договорились.

– Хорошо. Дайте мне все контакты: эти соседки, друзья Алексея, его коллеги. Фото дома.

Наконец все контакты были получены, договор подписан, и на мою карточку упал аванс.

– Но вы же не знаете местность и как выглядят все эти люди, – разумно подметил Фомин.

А он прав. Простой поиск домов и выяснений достоверности лиц может отнять массу времени.

– Ладно, едем вместе, но при жестком условии: слушаете меня, как йоги своего гуру. Ни шагу без моего ведома, иначе я сразу отказываюсь от этого дела и аванс не верну. И еще важный момент: возьмите с собой новый телефон, купите новую симку и пока никуда и никому с нее не звоните.

Через пятнадцать минут после того, как промокший Николай Фомин покинул мой кабинет, я стояла посреди своей квартиры с ощущением, что мои планы рушатся как карточный домик. На столе лежала упакованная сумка: ноутбук, блокноты, диктофон, зарядки, фонарик и прочий детективный скарб. Рядом – термос, наполненный до краев крепким кофе, мое главное топливо на предстоящие два часа ночной дороги до Балаковска. В голове уже строились планы: по приезде найти гостиницу, с рассветом – к дому, к соседкам, в полицию.

И тут мой взгляд упал на диван. На бархатной подушке цвета бургунди, свернувшись в идеальный рыжий калач, спал кот Мурчик. Не просто кот, а целое живое мурлыкающее и вечно голодное осложнение.

Мысль ударила как обухом по голове. Я собиралась уехать на неопределенный срок. На день? На два? На неделю? Дела о похищениях, особенно такие мутные, с папашами, от которых пахнет ложью сильнее, чем дорогим парфюмом, и сыночками, которые, вместо того чтобы паниковать и истерить, пышут нелогичной в подобной ситуации яростью, не решались по щелчку пальцев. А кто будет кормить этого пушистого иждивенца? Кто будет вычищать его лоток?

«Да что ж такое, – мысленно отругала я себя. – Совсем вылетело из головы».

Мурчик появился в моей жизни полгода назад, как временное явление. Подруга Лена, яркая и непредсказуемая, собралась «на две недельки перезагрузиться в Таиланде» и, забежав на пять минут перед вылетом, всучила мне переноску с недовольным рычащим комком внутри: «Тань, ты же просто ангел! Он некапризный, ест все, лоток знает. Я скоро вернусь!»

«Скоро» растянулось на месяц, затем пришло восторженное голосовое: «Тань, тут такая энергия, я не могу уехать! И познакомилась с интересным человеком…» Потом – фотография с помолвкой на фоне заката. Потом – счастливое: «Мы решили остаться! Оформляю документы! Мурчик, мое солнышко, как он там?»

Так Мурчик из временного постояльца превратился в постоянного, тихо оккупировав диван, сердце и график кормлений. Я, всегда считавшая себя одиночкой, к своему удивлению, обнаружила, что его молчаливое самодостаточное присутствие меня не раздражает. Он был тихим свидетелем моих ночных бдений над делами, грел колени холодными вечерами и смотрел на мир с невозмутимостью философа, видевшего все, но не считавшего нужным комментировать.

Но сейчас эта философская невозмутимость стала проблемой. Оставить коту миски с едой и водой на несколько дней? Не вариант. Автоматическая кормушка? Ее нужно было купить и настроить еще вчера. Приют или гостиница для животных? Время позднее, все уже закрыто, да и мысль тащить кота в чужое место, когда самому нужно быть собранным и сконцентрированным, вызывала отторжение.

Оставался один, проверенный в чрезвычайных обстоятельствах вариант – Галина Петровна.

Галина Петровна была идеальной соседкой, живущей снизу: предсказуемой и питающей к Мурчику нежную, почти бабушкину любовь. Иногда, встретив меня в лифте, она спрашивала: «А как наш рыжик? Не обижаете?» – И в ее глазах светилась надежда, что вот-вот ей предложат его потискать. Я несколько раз пользовалась ее помощью, оставляя кота на день-два. Но сейчас речь шла не об одном дне. И будить пожилую женщину поздним вечером было верхом бесцеремонности, но вариантов немного.

Я взглянула на часы. Фомин, наверное, уже метался по своему шикарному особняку, ждал звонка похитителей, а я решала кошачий вопрос. Ирония ситуации была горьковатой. Спасаешь чьего‐то сына, а своего (пусть и временного, пушистого) «ребенка» пристраиваешь к соседке.

«Нет выбора, – решила я. – Буду извиняться».

Подойдя к дивану, я осторожно погладила Мурчика между ушей. Кот потянулся, выпустил коготки в бархат, лениво открыл один зеленый глаз.

– Прости, дружок, – прошептала я. – Для тебя план «Б».

Я насыпала ему в миску побольше корма, зная, что это ненадолго успокоит его кошачье негодование по поводу смены обстановки, и вышла в подъезд. Лестничная клетка тонула в тишине, лишь гул лифта изредка нарушал ночной покой. Спустившись на этаж ниже, я остановилась перед дверью с табличкой «Семенова Г. П.». Из-под двери струился тусклый свет ночника. Значит, Галина Петровна уже проснулась или плохо спала, это немного смягчало чувство вины.

Я нажала кнопку звонка – коротко, один раз. Внутри послышались осторожные шаги, шуршание цепочки.

– Кто там? – донесся встревоженный, но знакомый голос.

– Галина Петровна, это Таня Иванова, соседка сверху. Простите, что ночью, без предупреждающего звонка. У меня срочное дело.

Цепочка звякнула, дверь приоткрылась, в щель показались лицо в морщинках и бигуди, но глаза были ясные и внимательные.

– Танечка? Что случилось? Входи, входи, не стой на холоде.

Через минуту я, чувствуя себя неловко, сидела на краю узкой кухонной табуретки в уютной, пропахшей чаем и геранью квартирке. Галина Петровна, накинув халат, уже ставила на стол чайник.

– Не надо чая, Галина Петровна, я буквально на минуту. У меня чрезвычайная ситуация. Мне нужно срочно уехать в командировку на несколько дней. И Мурчика я не могу взять с собой. Не приютите ли вы его снова? Я понимаю, что это наглость, но…

Галина Петровна махнула рукой, отказываясь от извинений.

– Что ты, что ты! Какой разговор! Мой Степан, царство ему небесное, кошек обожал. У меня тут тихо, скучно. Рыжик скрасит мои дни. Он же у вас ангел, а не кот.

– Он своеобразный, – честно предупредила я. – Может потребовать еду в пять утра. И диван ваш может облюбовать.

– Пусть себе облюбовывает! – обрадовалась соседка. – Он же теплый, живой. Все лучше, чем когда бездушный телевизор бубнит. Когда уезжаете?

– Прямо сейчас. Я его спущу к вам с вещами? У него лоток, миски, корм, игрушка-мышка.

– Неси, неси, родная. Я тут приготовлюсь.

Вернувшись в свою квартиру, я застала Мурчика у пустой миски. Он смотрел на меня укоризненно.

– Все, поехали, аристократ, – предложила я, доставая из шкафа знакомую переноску.

Увидев клетку, кот моментально проникся подозрением. Обычная его тактика – залезть под диван и наблюдать оттуда, из безопасного убежища. Но я была к этому готова. Я вскрыла пакет с новым влажным кормом, аромат которого был соблазнителен без шансов на сопротивление. Пока кот, преодолевая внутренние противоречия, приближался к миске, я бережно, но со стремительной неумолимостью водворила питомца в переноску.

– Мяу! – прозвучало из клетки уже не укоризненно, а с чувством глубокого возмущения: на кошачьем языке это означало, что его подло предали!

Через десять минут Мурчик, выпущенный в гостеприимной квартире Галины Петровны, без особого любопытства обследовал новую жилплощадь и заинтересовался расставленными для него мисками с разнообразным кормом. Старушка смотрела на него с обожанием.

– Не волнуйся, Таня, все будет в порядке. Ты по делу‐то серьезному?

– Да, – коротко ответила я, записывая на листочке график кормлений и номер ветеринара. – Очень серьезному. Если что, мой номер вы знаете, но связь может быть плохая. Я буду звонить, как только смогу.

– С богом, дочка. – Галина Петровна перекрестила ее наспех. – Делай свое дело. А пока рыжик будет у меня как у Христа за пазухой.

Забрав пустую переноску, я вернулась к себе, чтобы сделать последние приготовления. Время приближалось к полуночи. Тишина в квартире теперь была иной – густой, пустой, не нарушаемой тихим похрапыванием с дивана. Я выключила свет, проверила окна и, уже выходя, бросила последний взгляд на пустую бархатную подушку.

Нелепая бытовая заминка отняла драгоценные часы. Но странным образом она не расслабила, а, наоборот, вернула ощущение реальности. За мутной историей с Фоминым, его паникой и деньгами, за лицом избитого парня на видео существовала обычная жизнь с котом, соседкой, бытовыми обязанностями. Эта жизнь была хрупкой и нуждалась в простой, понятной защите: покорми, приюти, не оставь. Возможно, где‐то в Балаковске, в доме с фарфоровыми кошками или в темном подвале, Алексей Фомин тоже когда‐то мечтал о такой надежной защите. И не получил ее. А может быть, все совершенно иначе. Мне не давало покоя выражение лица «узника», за которого требуют серьезную сумму в пять миллионов. Страх? Да, это нормально. Жертвы всегда боятся, это инстинкт. Если тебя похитили, ты не знаешь, что они еще могут придумать. Но злость? Странно.

Я плотно закрыла дверь, щелкнув замком. Чувство вины перед котом растворялось, трансформируясь в холодную решимость. Я взялась за это дело. Теперь нужно было довести его до конца, размотать клубок лжи, который Фомин принес на порог. И заняться делом следовало с того места, где все началось, – с тихого городишка Балаковска, где каждый знает каждого и где наверняка кто‐то что‐то видел.

Сумка с оборудованием и термосом уже лежала на пассажирском сиденье. Я села в машину, вдохнула знакомый запах кожи и старой бумаги, завела мотор. Рыжик в безопасности. Теперь можно погрузиться в темноту чужой беды. Я выехала на пустынную ночную улицу, где фонари растягивали в лужах длинные дрожащие блики.

«Ложь, – повторила я про себя, набирая скорость. – Она здесь с самого первого звонка. И стоит она, как та хрустальная ваза, на тонких‐тонких ножках семейных секретов. Будем смотреть».

## Глава 2. Дорога в прошлое, хвост в настоящем

Дождь сменился колючей, пронизывающей наледью, которая хлестала по лобовому стеклу с таким усердем, будто хотела стереть в порошок и дорогу, и мое желание куда‐либо ехать. Моя машина, темный внедорожник, который повидал на своем веку не одну такую поездку, покорно стояла у заправки, глотая бензин и выдыхая в салон струю горячего сухого воздуха. Я пролистывала карты на планшете, мысленно уже проклиная и федеральную трассу, и разбитую региональную дорогу, и себя за то, что опять ввязалась в историю с семейным подтекстом. Опыт подсказывал: там, где замешаны родственные чувства, вина и потенциальное наследство, пахнет не только домашними пирогами, но и большой кровью. Чаще всего в таких историях всплывает наследство, за которое бьются разные претенденты. Причем некоторые юридически и прямого отношения‐то не имеют к оспариваемым деньгам или иным активам. Но именно они и бьются не на жизнь, а на смерть за чужое богатство. В общем, разбираться и разбираться еще в этой ситуации. Ровно в полночь, как и договаривались, к заправке подкатил черный «Мерседес». Он вильнул на скользком асфальте, и из него вылез Фомин. Махнул рукой, отпуская водителя, и осмотрелся, выискивая взглядом мою машину. Я просигналила фарами.

Мой заказчик переоделся в темные джинсы и дорогую дубленку, но этот камуфляж не скрывал главного – он был натянут как струна. Состояние неестественной собранности, за которой читалась паника. В руках он нес объемистый кожаный портфель, прижимая его к себе, как дипломат с государственными тайнами.

Я щелкнула замком. Фомин втиснулся на пассажирское сиденье, принеся с собой запах морозной ночи, дорогого парфюма и чего‐то эмоционально кислого – чистого, неразбавленного стресса.

– Все, что вы просили, здесь. – Он швырнул портфель на заднее сиденье, его пальцы слегка дрожали. – Едем?

– Пристегнитесь, – коротко бросила я, включая поворотник. – Не хотелось бы, чтобы вы разбились в случае аварии. Мы еще даже не приступили к расследованию.

Первые полчаса мы ехали в гробовой тишине, если не считать воя ветра и шуршания щеток стеклоочистителей. Я чувствовала, как мой клиент дергается, нервничает, как пульсирует в нем энергия. Его пальцы отбивали нервную дробь по колену. Он смотрел в окно, но взгляд был пустым, направленным куда‐то глубоко внутрь себя, в тот самый черный ящик, где хранились все его ошибки.

Терпеть это молчание дальше было выше моих сил. Мне нужна была картина, а не просто испуганный клиент.

– Расскажите про мать Алексея, – нарушила я тишину, резко включив дальний свет на пустом участке трассы. – Вы обмолвились, что вошли в его жизнь только после ее смерти. Кем она была?

Фомин вздрогнул, будто его ткнули в открытую рану.

– Таня была доброй, слишком доброй для этого мира. Мы были очень молоды. Я уехал в Питер покорять мир, а она осталась в Балаковске. Я не знал, что она беременна. Клянусь.

– А ваша мать знала? – спросила я, уже чувствуя подвох.

Резкий короткий выдох, полный горечи.

– Да. Узнал это уже после ее смерти. Она знала, но не сказала мне. А когда Таня пришла к моей матери за помощью, она ее прогнала.

В его голосе звучала каменная непробиваемая горечь. И направлена она была не на себя, а на покойную родительницу.

– А что, матушке не понравилась невестка? – уточнила я, мысленно уже дорисовывая этот банальный и оттого особенно мерзкий сюжет.

– Гордыня проявилась, – прошипел он. – Чистейшей воды амбиции. Она готовила для меня «достойную партию», а Таня была из простой семьи, работала в библиотеке. Для моей матери это было клеймо, позор для нашей «династии». – Он произнес последнее слово с такой ядовитой иронией, что в салоне стало тесновато.

– А вы? – не отпускала я. – Вы пытались ее найти? После отъезда?

Он замолчал надолго. За окном в снежном вихре мелькали желтые огни фур.

– Нет, – наконец выдавил он, – не пытался. Устроился, женился, погрузился в бизнес с головой. Убедил себя, что она нашла другого, что не хочет меня видеть, что все к лучшему.

– Удобная позиция, – заметила я, не скрывая сарказма.

Он резко повернулся ко мне, и в темноте я почувствовала, как вспыхнул его взгляд.

– Что удобного?!

– Думать, что она не хотела, это снимает с вас ответственность. Вы не бросили – вас отвергли. Чувствуете разницу?

– Вы не имеете права… – закипел он, и в голосе зазвенел металл.

– Имею полное право, – холодно перебила я. – Вы наняли меня не для утешений, а чтобы докопаться до сути, а суть начинается с вас, с ваших поступков. Вы уехали, ваша мать прогнала беременную молодую женщину, ваш сын вырос в детдоме. Это факты. Мне все равно, что вы чувствуете – вину, гнев, раскаяние. Мне важно, как это все видел Алексей. Он мог вас ненавидеть еще до личной встречи, и для этого были все основания.

Фомин откинулся на сиденье, сжав виски пальцами так, будто хотел выдавить из себя боль.

– Он не ненавидел, я бы понял, – прошептал он. – Сначала был холоден, отстранен, но потом пошел на контакт. Я очень старался наладить отношения: давал деньги, предоставил дом, оплатил учебу в колледже.

– Пытались купить расположение? – спросила я безжалостно.

– Я пытался наверстать упущенное! – крикнул он, ударив ладонью по пластику торпедо. Звук получился глухим и жалким. – Вы не понимаете! Когда я впервые увидел его, был шокирован, потому что он вылитый я в его годы. Та же улыбка, тот же взгляд, даже жест, когда он поправляет волосы. И я захотел исправить все упущенное. Все!

– А ваша супруга? – плавно перевела я разговор. – Как она отреагировала на «вылитого вас»?

Он замолчал. На этот раз пауза была тягучей, болезненной.

– Светлана не может иметь детей, это наша общая трагедия. Появление Алексея стало для нее ударом ниже пояса. Она увидела в нем живую иллюстрацию моего прошлого. Моей измены.

– Она считает ваш старый роман изменой? Хотя вы тогда еще не были вместе?

– Для нее не имеет значения «тогда». Есть факт: у меня есть сын от другой женщины, а у нее вообще нет детей.

В его голосе прозвучала не жалость к жене, а усталая жалость к ситуации, в которую они все угодили.

– Она с ним общалась? Виделась?

– Только один раз. Я уговорил ее приехать в Балаковск познакомиться. Она была с сыном холодно-вежлива, как с официантом в дорогом ресторане. Алексей пытался шутить, растопить лед между ними, но у него не вышло. Он потом сказал, что чувствовал себя лабораторным образцом под стеклом.

– И после этого визита конфликты у вас участились?

– Что вы хотите услышать? – Он раздраженно провел рукой по лицу. – Да, ссоры стали нашим основным времяпрепровождением. Она требовала, чтобы я выбрал: или он, или она. Кричала, что я забросил бизнес, что теряю голову. Возможно, я и терял, но выбирать точно не собирался.

– А она могла сделать выбор за вас? – спросила я почти шепотом, глядя прямо на дорогу.

Машину на миг повело на заиндевевшей колдобине, я резко выровняла руль. Фомин смотрел на меня, и в свете приборной панели его лицо казалось высеченным из серого потрескавшегося камня.

– Нет, – сказал он, но в его голосе не было прежней железной уверенности, – не могла. Она не жестокая девочка. Обиженная, разочарованная, но не преступница.

– Вы повторяете это как заклинание, – заметила я. – Но верите ли вы в это сами?

Он не ответил. Полез в карман, достал сигарету, затем замер, вспомнив, где находится.

– Курите, если хотите, – сказала я, приоткрыв его стекло. – Мои нервы сегодня тоже не сахар.

Он закурил, глубоко затягиваясь, и дым тут же был вырван струей ледяного воздуха и унесен в темноту.

– Что вы надеетесь найти в Балаковске? – спросил он после паузы. – Дом пуст. Полиция все обыскала, сняла отпечатки.

– Я буду искать то, что полиция даже не пыталась найти, – ответила я. – Они разыскивали следы преступления: кровь, взлом, признаки борьбы. А я буду искать следы жизни: кто приходил в дом в последние дни, о чем говорили соседи на лавочке. Что он покупал в местном магазине, с кем спорил, с кем смеялся. Всякая ложь, господин Фомин, имеет оборотную сторону – правду, которую пытаются прикрыть. Я буду эти покровы сдирать медленно и, возможно, даже с удовольствием.

– Бабка Варя знала Таню, дружила с моей матерью. Это она после похорон рассказала мне про Алексея. Без ее участия я бы так и остался в неведении.

– Хранительница семейных тайн, значит, – кивнула я. – Интересный персонаж. И почему она решила расколоться только после смерти вашей матери, а не раньше?

– Мать взяла с нее слово молчать, хотела унести эту тайну в могилу с собой. Но у Вари, видимо, совесть заговорила или что‐то еще.

– Или что‐то еще, – повторила я за ним. – У нее есть семья?

– Внучка Катя, примерно ровесница Алексея. Она… – Он запнулся, подбирая слова. – Кажется, он был к ней неравнодушен, и она к нему тоже.

«Новая ниточка, – подумала я. – Романтика – вечный двигатель проблем и источник дурно пахнущих историй».

– А друг Аркадий? Как он относился к Кате?

Фомин нахмурился, вглядываясь в темноту за окном.

– Не знаю. Думаю, нормально. Он всегда держался в тени, помогал по дому, чинил технику. Иногда у меня было чувство, что для Алексея он был, скорее, верным оруженосцем, чем равным другом. Хотя сам Алексей это яростно отрицал.

– Ревновал бы Аркадий, если бы Алексей и Катя стали парой? – спросила я прямо.

Вопрос повис в воздухе, наполненном табачным дымом и напряжением. Фомин медленно, почти ритуально потушил сигарету в пепельнице.

– Возможно, – наконец выдавил он. – Он очень привязался к Алексею. Как к брату, к единственной настоящей семье. Появление девушки могло изменить баланс.

– Баланс, – кивнула я, – люблю это слово. Именно из-за нарушения этого самого баланса обычно и летят головы. А что за фрукт Ульяна, которую вы упомянули?

Фомин поморщился, будто откусил лимон.

– Соседка, моя бывшая одноклассница, между прочим. Веселая, громкая, одинокая. Муж сбежал от нее, еще когда мы в институте учились, она неисправимая кокетка до мозга костей. К ребятам по-своему приставала – то обедом накормить, то постирать предложит. Алексей отшучивался, а Аркадий, бывало, помогал ей по хозяйству. Но она ему по возрасту в матери годится.

– Тем не менее женщина она привлекательная? – настаивала я.

– Для своих лет – да, не спорю. Но Аркадий не мог с ней… встречаться. – Он запнулся, поймав мой выразительный взгляд. – Черт, не знаю. Все могло быть: он молод, она одинока, гремучая смесь.

– Полиция проверяла ее алиби на время исчезновения?

– Проверяла. Сотрудники говорят, была дома одна, но это никто не подтвердил.

– Значит, может и врать, уже интересно. А кавалеры у нее водились? Кто‐нибудь ревнивый?

Фомин на секунду задумался.

– Говорили, что к Ульяне похаживал охранник из местного супермаркета. Фамилия Столбцов, кажется, угрюмый такой детина.

– Вы его видели? Он мог ревновать Ульяну к вашим ребятам?

– Видел мельком, и да, вполне возможно. Взгляд у него мрачный, собственнический.

Я перестроилась в правый ряд, обгоняя длинную, как удав, фуру. Мозг работал, раскладывая пасьянс из новых лиц. Ревнивый охранник. Одинокая кокетливая соседка. Тихий друг с неясными чувствами и комплексом «вечного второго». Девушка, в которую влюблен пропавший. И где‐то в Питере – жена, кипящая от обиды и ревности. Мотивов – целый букет. Но где связь с похищением? С выкупом в пять миллионов? Это был либо очень самоуверенный охранник, либо в истории был еще кто‐то, кто пока оставался в тени.

– Слушай, Николай, – перешла я на «ты», чтобы стереть формальности и добраться до сути, – давай рассмотрим и неприятный вариант. Алексей мог сам все это подстроить? Инсценировать похищение, чтобы выжать из тебя деньги? Так сказать, взять своеобразную компенсацию за украденное детство.

Он резко отвернулся к окну, но я успела заметить, как дрогнул его подбородок.

– Нет, – сказал он глухо. – Не мог. Он не такой.

– Ты уверен? Молодой парень, выросший в бедности, внезапно обретает богатого отца. Но отец не может дать ему главного – забрать в новую жизнь из-за скандала с женой. Деньги дает, но свободы по-прежнему нет, семьи тоже. Может, он решил взять свое сам? А синяки на видео просто хороший грим.

– Это не грим! – прошипел он, оборачиваясь, его глаза в темноте вспыхнули. – Я видел эти синяки вживую, когда мы встречались. У него с детства слабые сосуды, частые носовые кровотечения, у меня та же беда. Это точно не краска! И этот взгляд… Ты сама сказала – он не сломлен, он в ярости. Так не играют на камеру!

– Хорошо, допустим, ты прав, – отступила я. – Тогда другая версия. Его похитили те, кто знает о твоих деньгах. Но почему молчит Аркадий? Или он тоже в заложниках? Или он – часть этой схемы, обиженный оруженосец, решивший стать главным героем?

– Нет. – Фомин качнул головой, но в его голосе уже не было прежней слепой уверенности. – Аркадий… он простой, честный, не способен на предательство.

– На войне и в большой денежной игре люди способны на многое, – цинично заметила я. – Особенно если маленький человек всю жизнь чувствовал себя тенью.

Мы снова погрузились в тишину, теперь уже более тяжелую. Снег усилился, превратившись в сплошную белую пелену. Дворники с трудом справлялись, скрипя и хлопая. Я сбросила скорость до минимальной. До Балаковска, если верить навигатору, оставался еще час пути.

– Что будешь делать, когда приедем? – спросил Фомин, прерывая раздумья.

– Сначала проведу тихий осмотр дома, без лишних глаз и полицейских лент. Потом будет душевный разговор с бабкой Варей. Она, как хранительница тайн, должна быть в курсе всех местных сплетен. Затем по плану визит вежливости к Ульяне. А вот тебе лучше нигде не светиться. Кстати, где планируешь остановиться?

– В доме матери.

– Это очень плохая идея, – сказала я твердо. – Если за домом следят, твое появление все испортит. Снимешь номер в самой неприметной гостинице, какую можно найти в Балаковске.

– Я не могу сидеть в четырех стенах и грызть ногти! – взорвался он.

– Можешь. И будешь, – жестко парировала я. – Или я разворачиваю машину прямо здесь и сейчас, а ты ищешь себе другого детектива. Твой сын в руках людей, которые его безжалостно избивают. – Во всяком случае, именно так пока звучала официальная версия, которой придерживается мой клиент. – Моя задача – выяснить, кто они. Твоя задача – не подсунуть им еще одного заложника в твоем лице. Ясно?

Он стиснул зубы так, что послышался скрип. Кивнул.

– Ясно.

– Отлично. Дай мне свой второй телефон, чистый. Не забыл про него?

Он кивнул.

– Связь у нас будет только по нему. Твой основной телефон оставь включенным – на случай, если позвонят те самые «ребята». Все разговоры, абсолютно все, даже с женой или с партнерами по бизнесу, записывай, они могут проговориться.

Он молча полез в портфель, достал простенький кнопочный «кирпичик», вручил мне.

– Здесь сохранен только один номер – мой, – сказал он.

Я кивнула, сунула телефон во внутренний карман куртки, где он пристроился рядом с диктофоном и перцовым баллончиком – стандартным набором для девичьей прогулки по ночным городишкам.

– Теперь опиши дом в деталях: где что стоит, какие есть ходы-выходы.

Он начал говорить монотонно, уставшим голосом, погружаясь в воспоминания. Первый этаж: кухня, заставленная бабушкиным сервизом, гостиная с тяжелой мебелью, кабинет матери, который он так и не решился переделать. Второй этаж: две смежные спальни, где жили парни. Чердак, забитый хламом. Сырой и темный подвал. Старый дом, полный призраков прошлого и, возможно, ключей к настоящему. Я слушала, мысленно рисуя планы злоумышленников, отмечая, где можно что‐то спрятать, а где – подслушать.

Пока он говорил, я мельком взглянула в зеркало заднего вида.

– Николай, – сказала я спокойно, почти буднично, – не оборачивайся и не дергайся. Позади нас, метрах в двухстах, едет серая «Тойота». Номера не местные, питерские. Я заметила ее еще минут сорок назад на выезде на трассу. Но тогда она отстала, а сейчас снова едет за нами.

Он напрягся, как пружина, его рука сжала ремень безопасности.

– Полиция?

– Сомневаюсь. Они бы уже представились по рации или пошли на обгон для проверки документов. Пригнись немного, сделай вид, что спишь.

Он наклонился, прикрыл глаза. Я плавно сбросила скорость и съехала на обочину, будто что‐то проверяя в навигаторе. Серая «Тойота» проехала мимо, не сбавляя хода. На секунду в свете фар я разглядела за рулем крупного мужчину в темной шапке, лица не было видно. Но он был один, уже неплохо.

– Проехал, – сообщила я, снова набирая скорость. – Но это переходит все границы приличия: кто‐то отследил твой выезд из Питера или мой из Тарасова.

– Светлана, – глухо пробормотал Фомин, выпрямляясь, – она могла нанять кого‐то следить за мной, не верила, что я поеду один искать Лешу.

– Или не она, – добавила я, глядя на тающие в снежной мгле задние огни незнакомца. – Твой сын исчез, и кто‐то явно очень заинтересован в твоих перемещениях. Значит, игра идет не только в Балаковске.

Я нажала на газ, увидев вдали тусклый, с размытыми огнями силуэт Балаковска. Городок встретил нас неласково: кромешной тьмой частного сектора, редкими пожелтевшими от времени фонарями и густым колючим снегом, который валил хлопьями.

И вот оно, тут как тут, знакомое тревожное чувство с привкусом адреналина, горького, острого, бодрящего. Оно заставляло сердце биться чуть быстрее, а пальцы – крепче сжимать руль. Здесь, в этой провинциальной заснеженной тьме, кто‐то знал правду, но молчал, а кто‐то лгал. Мне же, как обычно, предстояло пройти по лезвию ножа – между холодной яростью отца, сидящего рядом, и ледяной молчаливой тайной, поглотившей его сына.

– Готовься, – сказала я, сворачивая с асфальта на ухабистую, покрытую снежной кашей дорогу, ведущую в частный сектор. – Приехали. Здесь начнется не только самое интересное, но и, скорее всего, самое неприятное.

## Глава 3. Пыль семейной истории и страхи будней

Балаковск встретил нас спящим, заваленный хрустящим, как капустный кочан, снегом. Улицы частного сектора вились причудливыми петлями, словно их прокладывал пьяный топограф. Деревянные дома, похожие на насупившихся стариков, прятались за высокими, потемневшими от времени заборами. Фомин, сжавшись в кресле пассажира, беззвучно указывал дорогу короткими обрубленными фразами: «Налево», «Прямо», «Вот этот дом». Голос его был глухим, лишенным всяких интонаций, будто он читал инструкцию по сборке мебели.

Дом его матери оказался на самой окраине в конце короткой тупиковой улочки, где тропинки заносило первыми. Двухэтажное строение, обшитое темным, почти черным тесом, с резными наличниками, которые когда‐то, наверное, были белоснежными, а теперь лишь уныло поблескивали в темноте облупившейся потемневшей краской. Дом выглядел не заброшенным, а намертво заснувшим. В окнах – ни огонька, ни намека на жизнь. Калитка скрипнула на ржавых петлях с таким пронзительным звуком, что, казалось, разбудила половину района.

– Я пойду с вами, – сказал Фомин, хватая дверную ручку машины с таким решительным видом, будто собирался штурмовать вражескую крепость.

– Оставайтесь греть сиденье, – категорично остановила я его, уже вылезая наружу. – Если через час я не вернусь и не пошлю сигнал, звоните Гарику Папазяну. Его номер в моем телефоне под буквой «Г». Он хоть и опер, но в душе – романтик, любит спасать дам в беде.

Фомин попытался что‐то возразить, но я уже захлопнула дверь, отрезав его от себя слоем бронированного стекла и своим решением. Морозный воздух ударил в лицо, чистый, колкий, с примесью дыма из печных труб и этой особой ни с чем не сравнимой свежестью, которая бывает только в глухой провинции ночью. Я прошла к дому по узкой тропинке, утоптанной в сугробе. Следов здесь было множество – больших, маленьких, мужских, женских. Место, судя по всему, было проходным двором.

Крыльцо скрипнуло под ногой так громко, что я внутренне сжалась. Достала фонарик и тяжелый старомодный ключ, который Фомин вручил мне в машине со словами: «От матери». Замок, к моему удивлению, повернулся с первого раза, издав громкий удовлетворенный щелчок, будто был рад, что его наконец‐то используют по назначению.