# Почерк времени

Константин Гуркин

У письменного стола была неправильная толщина столешницы. Больше ничего. Заметить такое мог только человек, выросший среди старой мебели. Нехир Онаран заметила.

В тайнике, закрытом полтора века, лежали девять тетрадей. Их с двенадцати лет и до самой свадьбы вёл мальчик из дома над Пушечным двором: считал пароходы из окна, прятал стихи в двойном дне. А в канун свадьбы запечатал последнюю страницу и больше не написал ни строки.

Нехир находит его дом — разделённый на квартиры, с закрашенным именем хозяина под лестницей, обречённый на снос, — и выкупает его на свои деньги.

Четыре её подруги берутся найти род и упираются в закон о фамилиях тридцать четвёртого года: до него человек — «сын Ахмеда Махира-паши», после — Йылмаз, каких в городе триста тысяч. Между двумя записями нет ниточки, её никто не проводил.

Она отыщется не в архиве, а в шкатулке, которую пять поколений женщин передавали друг другу, не зная, что передают.

Вторая книга Стамбульского цикла. Читается независимо от первой.

## Глава


Константин Гуркин

Стамбульский цикл. Книга вторая

## ПОЧЕРК ВРЕМЕНИ

Мой почерк, мне говорили, читается только терпением. Значит, ты умеешь смотреть.

— из тетрадей, писано в канун свадьбы, 1301 год хиджры1[1]

## ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

### Глава первая. НЕХИР

Утро начиналось с моста — так Нехир говорила себе каждый раз, хотя никакого моста по дороге из Левента в Бейоглу не было. Мост был внутри: между домом, где она проснулась, и городом, ради которого просыпалась.

Сентябрь стоял тот самый, стамбульский — когда лето уже сдалось, но ещё не признало этого вслух. Солнце поднималось над азиатским берегом неспешно, как человек, которому некуда торопиться ближайшую тысячу лет, и стеклянные башни Левента ловили его первыми — холодно, зеркально, не впуская внутрь. Нехир пила кофе у окна родительского дома и смотрела, как свет сползает по фасадам вниз, к старым кварталам, — туда, где его умели принимать иначе: впитывать в камень, в черепицу, в морщины стен, ничего не отражая и ничего не отдавая обратно.

В доме уже пахло рабочим утром — заваренным в два этажа чаем, поджаренным хлебом, оливками, которые мать высыпала в голубую пиалу не глядя, ровно столько, сколько нужно: будничный завтрак, сокращённый до формулы, но даже в формуле у матери оставалась её рука. Отец, стоя, допивал свой чай и одновременно говорил по телефону — судя по терпеливым паузам, с прорабом; мать за большим столом раскладывала веером листы с обмерами, и по тому, как она их выравнивала — не глядя, кончиками пальцев, — было ясно, что мыслями она уже там, внутри какого-то дома, за какой-то стеной, под каким-то потолком, которому лет двести и который ей предстоит уговорить постоять ещё столько же. В их семье все разговаривали с неодушевлённым. Отец — с бетоном и сметами, строго. Мать — со старыми домами, вкрадчиво, как с недоверчивыми стариками. А дед… дед просто слушал, что вещи говорят сами. Этому он и её учил — всю жизнь, сколько Нехир себя помнила.

— Вечером не жди, — сказала она матери в дверях, — у меня девочки.

— Пятница, — согласилась мать, не отрываясь от обмеров, и это слово в их доме давно означало и вопрос, и ответ, и «передавай привет всем троим».

В метро Нехир всегда вставала у дверей — не из нетерпения, а чтобы видеть людей. Это дед научил её, сам того не зная: смотри не на вещь — смотри на следы. На то, как потёрта ручка портфеля у мужчины напротив: с правой стороны, у замка, — значит, правша, значит, открывает часто, значит, бумаги, много бумаг, и все срочные. На то, как женщина в синем платке держит свёрток — от себя, на отлёте, бережно: свежее, из пекарни, кому-то ещё тёплым. Люди были как мебель в дедовой лавке — каждый со своей биографией, вписанной в потёртости. Нужно было только уметь читать.

Читать её учили дважды. Сначала буквам — в школе, как всех. А потом настоящему чтению — в лавке на спуске к Топхане, где буквы оказались старше, красивее и упрямее школьных, где они прятались в узорах на крышках часов, перетекали в цветы и обратно в слова и убегали справа налево, как убегает вода. Ей было шесть, когда дед впервые поставил перед ней шкатулку с перламутром и провёл её пальцем по вязи на крышке: «Смотри, кызым2[2]. Это не узор. Это слова». С того дня мир перестал быть немым. Слова оказались всюду — на ободках чашек, на лезвиях ножей, на надгробиях, мимо которых шли к парому, на медных подносах, которые дед позволял ей натирать до солнца. Город, набитый словами по самые крыши, — и почти никто вокруг не умел их слышать.

На «Шишхане» она вышла из-под земли у Тюнеля3[3], и город принял её, как принимал всегда, — сразу весь. Утренняя Истикляль ещё не проснулась в туристку: жалюзи подняты наполовину, у пассажей пахнет мокрым камнем, из первой открывшейся пекарни тянет кунжутом — симитчи4[4]выставляет на лоток золотые кольца, ещё дышащие печью, и этот запах здесь вместо будильника. Старый трамвай простучал мимо, красный и важный, пустой в этот час, как театральная декорация до спектакля.

Она шла по левой стороне — по теневой; по солнечной пойдёт вечером, обратно, — это была её личная договорённость с улицей, одна из многих. Договорённостей у неё с Истикляль было множество, и все — молчаливые. С тяжёлой оградой русского консульства, например: замедлить шаг. За оградой стоял в глубине двора палаццо цвета слоновой кости — работа братьев Фоссати5[5], тех самых, кто когда-то реставрировал Айя-Софию, и Нехир каждый раз думала об этом с профессиональной нежностью: одни и те же руки держали и величайший купол земли, и это посольское крыльцо, — у старых мастеров не бывало мелких заказов. С церковью Санта-Мария Драперис договорённость была другая: не пропустить. Её вообще пропускали все — храм прятался ниже уровня улицы, в нише, и от Истикляль к его дверям вели ступени вниз, будто в трюм: церковь старше самой улицы и потому сидит глубже — город за века нарос вокруг неё, как кольца на дереве. Вещь, которую надо уметь заметить, — Нехир любила её именно за это.

А вот Сент-Антуан не заметить было нельзя — да он и не просил. Красный, кружевной, неоготический, самый большой католический храм города стоял в своём дворе-подкове открыто, по-итальянски, и на его ступенях уже сидели первые голуби и первые уставшие. Из ворот выходила старушка, крестясь и одновременно ища что-то в сумке, — и в этой одновременности было всё Бейоглу: здесь никогда не делали что-то одно. Улица посольств, церквей и пассажей — Нехир скользнула взглядом в стеклянное горло Аврупа-пасажа, где между кариатидами ещё горели ночные фонари, — эта улица век назад называлась Гранд рю де Пера и с тех пор так и не решила, на каком языке ей сниться.

У Галатасарайского лицея она свернула, как сворачивала тысячу раз, — и улица сразу сменила голос. Истикляль осталась за спиной греметь, а здесь, на Турнаджибаши, начиналась тишина другого сорта — обжитая, домашняя, со стуком посуды из открытых окон и запахом стирки, натянутой поперёк переулка. Слева проплыл Галатасарайский хамам6[6]— пять с лишним веков пара и мрамора; из его дверей, как всегда по утрам, выходил распаренный, розовый, заново рождённый человек и щурился на свет. Дальше улица клонилась вниз — и Нехир отдалась спуску, как отдаются течению. Спуск был из тех, что сам решает, куда тебя вывести: мимо второго хамама, Ага-хамама, помнившего, если верить кварталу, ещё времена Завоевателя; мимо первых антикварных витрин, которые открывались не сразу, а постепенно, как открывается шкатулка с секретом, — сначала лавка с медью, потом окно, за которым громоздились люстры, словно замёрзший фейерверк, потом зеркала — старые зеркала, выставленные лицом к улице, в которых прохожий на миг шёл сам себе навстречу сквозь мутноватую, честную старость стекла.

Чукурджума открывалась ей, как открывалась всю жизнь, — по нарастающей, и на самом дне этой волны, там, где улица делает колено, стояла деревянная мечеть. Мятно-зелёная, скромная, Мухйиддин Молла Фенари — из работ великого Синана, о чём она сама молчала так упорно, что квартал звал её просто Чукурджума Джамии. Напротив дремал фонтан Омера Аги, переживший на два века и агу, и его врагов. А наискосок от мечети, через колено улицы, стоял дом — четыре этажа, палисадник, из которого выплёскивались на тротуар статуи и старые двери, и у входа, по обе стороны, — два мраморных льва, вытертых до тёплого блеска тысячами ладоней. На вывеске над дверью, старой, с потемневшей позолотой букв, значилось: «Nehir Antika Evi».

Туристы, узнав, как её зовут, неизменно умилялись: лавку назвали в вашу честь! Нехир не спорила — объяснять было долго. Лавка была старше её на целую жизнь; это её назвали в честь лавки, и когда она спрашивала деда, почему антикварный дом зовётся рекой, дед отвечал по-разному, и все ответы были правдой не до конца. Правду до конца знала бабушка — но бабушку уже не спросишь.

Ставни лавки были ещё закрыты: дед открывал по азану7[7], как открывали его отец и его дед, и утренний намаз в Молла Фенари служил лавке часами вернее любых часов. Нехир, проходя, положила ладонь на голову левого льва — того, на котором сидела верхом всё детство, — привычным жестом, каким здороваются, не останавливаясь. Сегодня она шла не к деду. Сегодня были заказчики, образцы тканей, спор с поставщиком света и ещё десяток дел, из которых состоит жизнь человека, обставляющего чужие жизни.

Работала она не по часам — по приливу. В фирме отца это называлось «режим Нехир» и далось ей не сразу и не даром: первые два года она отсидела в офисе от звонка до звонка, как все, вычертила три объекта, которые отец принял без единого слова похвалы, — и только на третьем году, когда заказчик с Бююкада при отце сказал, что за такой интерьер прощают любые сроки, отец объявил ей своим обычным тоном, каким сообщают о поставке паркета: «Работай как тебе работается. Спрашивать буду результат». С тех пор она могла просидеть над раскладкой тканей до четырёх утра и прийти в офис к полудню — и приходила к полудню с готовой раскладкой; могла исчезнуть на день в лавки и вернуться с тем самым единственным зеркалом. Отец не спрашивал, где она была. Отец смотрел, что она принесла. В его системе координат это и было доверие — самой высокой пробы, которую он выдавал: сдельное.

Про себя она называла свою работу именно так — обставлять чужие жизни. В этом не было горечи, почти не было. Она умела то, чего не умели ни архитекторы, ни декораторы из глянцевых портфолио: она умела расслышать, каким дом хочет быть, — и не мешать ему. Чужие квартиры слушались её, как слушается оркестр дирижёра, приглашённого на один вечер: блистательно — и не её. Вечером она отдавала ключи, и дом начинал жить дальше без неё, с чужими шагами по паркету, который она выбирала три недели, с чужим утренним кофе у окна, ради которого она передвинула стену.

А своего у неё не было. То есть был — примерно четвёртый год подряд, во всех подробностях, вплоть до латунных петель на кухонных шкафах, — но существовал он пока только в её голове и в одной тайной папке на ноутбуке, которую она не показывала никому, даже девочкам. Маленькая квартира где-нибудь здесь, на этих улицах, стекающих к Топхане. Обязательно старый дом — можно совсем усталый, она не боится. Высокий потолок. Одно большое окно на вечернюю сторону. И тишина того сорта, какая бывает только в старых стенах, — выдержанная, как дедово вино из Бозджаады. Она обставит её медленно, за годы, вещь к вещи, и ни одна не попадёт туда случайно. Смешно: дочь строителей, внучка антиквара — многие дома города прошли через руки её семьи, а ей всё не находилось своего. «Сапожник без сапог», — смеялась Асли. «Просто твой дом тебя ещё не нашёл», — говорила Эйлюль, и в её устах это звучало не утешением, а справкой из архива: мол, проверено, задокументировано, ждите.

Телефон дрогнул в кармане на середине спуска, ниже мечети, там, где между домами впервые блеснула вода. Нехир глянула на экран и улыбнулась: женсовет, как всегда, начинался задолго до вечера. Писала Гёкче — по-адвокатски, без единого лишнего слова: «Сегодня в восемь. Не опаздывать. Повестка есть». Следом, через секунду, Асли: «Повестка у неё, видите ли. У меня, между прочим, новости поинтереснее любой повестки». И Эйлюль, миротворица: «Девочки, я возьму у мамы пирог. Нехир, ты ближе всех к нормальному кофе — с тебя кофе».

«Ну конечно же, кофе с меня, — написала Нехир, переступая выщербленную ступеньку, которую помнила ногами с детства. — И у меня тоже новость. Большая. Вечером».

Она убрала телефон и посмотрела вниз, туда, где улица, сузившись, впадала в блеск Босфора, как впадает в море всякая река, знающая своё дело. Внизу, у воды, просыпался Топхане: белый бок круизного лайнера медленно вставал над крышами Галатапорта — корабли швартовались теперь там же, где швартовались веками, только паруса у них стали двенадцатипалубными. Новость и правда была большая — вчера вечером отец сказал ей вскользь, между чаем и телефоном, как говорят о вещах, важность которых понимают не сразу: новый заказ, и заказ приличный: фирма «Онаран» третий год не брала ничего в Бейоглу, а тут — Бейоглу, старый дом, конец девятнадцатого века, огромная квартира — «и наполнение всё твоё, кызым, от паркета до последней ложки. Справишься?»

Справится ли она. Нехир улыбнулась Босфору — далёкому, лаковому, в утренней дымке — и пошла вниз, навстречу своему дню, ещё не зная, что несёт он не работу, а судьбу, и что старый дом в Пере уже ждёт её — так, как умеют ждать только старые дома и старые слова: терпеливо, весь свой век.

Впрочем, о том, что вещи умеют ждать, ей было известно лучше многих. Этому её тоже научил дед.

## Глава вторая. ПЯТНИЦА

Крыша Асли держала последние дни сезона, как держит осаду гарнизон, знающий, что подмога не придёт: ещё две, от силы три пятницы — и лодос8[8]с дождями сгонит их вниз, в зимний штаб, к Хайри-бею в Джихангире, за угловой стол у запотевшего окна. Но сегодня сентябрь был милостив. Город лежал под ними до самой воды — черепица, спутниковые тарелки, простыни на верёвках, минареты Джихангира и дальше, за провалом Босфора, огни азиатского берега, зажигавшиеся вразнобой, как зрители, подтягивающиеся к началу спектакля.

Квартира досталась Асли от двоюродной тётки — вместе с крышей, скрипучей металлической лестницей на неё и котом Мюэззином, который сейчас сидел на парапете спиной к городу и лицом к столу, потому что из всего Стамбула его интересовал только пирог.

— Не смотри на меня так, — сказала ему Эйлюль, разрезая бёрек9[9]на ромбы. — Это мамин. Мама заворачивала его в три утра, у неё теперь бессонница, и она говорит, что юфка любит тихий дом. Тебе, между прочим, тоже отрезано, твой кусок остывает у лестницы.

Бёрек был шпинатный, с той самой маминой юфкой — тонкой до прозрачности, до пергамента, — и пах так, что разговор сам собой отложился до второго куска. На столе уже стояло всё, что полагается пятнице: белый сыр в оливковом масле, дыня, последние помидоры сезона, которые Гёкче торжественно объявила «последними приличными помидорами до июня», стручки жареного зелёного перца, принесённый Нехир кофе — и повестка.

Повестка существовала на самом деле. Гёкче составляла её каждую пятницу, в заметках телефона, пунктами, и каждую пятницу зачитывала вслух под общий стон. Это началось как шутка на третьем курсе, когда они втроём завалили бы сессию, если бы Гёкче не расписала им подготовку по дням, — и за несколько лет шутка отвердела в ритуал, как и всё, что они делали вместе дольше трёх раз.

— Пункт первый, — сказала Гёкче, отставляя стакан. — Новость Асли, которая поинтереснее любой повестки. Цитата. Пункт второй: большая новость Нехир, заявленная в письменной форме сегодня в десять ноль четыре. Пункт третий — разное. По регламенту…

— По регламенту я сейчас умру, — сказала Асли. — Который год, ханым-эфенди10[10], вы читаете нам повестку, и который год в ней стоит пункт «разное», и ни разу — ни единого раза! — мы до него не дошли.

— Потому что вы не соблюдаете регламент.

— Мы — журналист, дизайнер и архивистка. Мы не соблюдаем регламент, мы его документируем. — Асли подлила себе вина и повернулась к Нехир. — Так. Раз я пункт первый, начну с тебя, потому что моя новость требует разогретой публики. Что за большая новость? Ты продала почку? Ты выходишь замуж? У тебя клиент без дурного вкуса?

— Последнее ближе всего, — сказала Нехир. — Но по порядку не выйдет, потому что если я скажу, вы не дадите мне доесть.

— Мы и так не дадим.

— Отец передал мне объект. — Нехир выдержала паузу, которой позавидовал бы дед, продающий сомневающемуся покупателю зеркало эпохи Абдул-Хамида. — Целиком. Бейоглу, старый дом, конец девятнадцатого века. Квартира — двести с лишним метров, потолки четыре двадцать. Реставрацию ведут родители, а всё наполнение — моё. От паркета до последней ложки, так и сказал.

Стало тихо — той короткой, самой дорогой тишиной, которая случается между близкими людьми, когда новость слишком хороша, чтобы сразу шутить.

— Ох, — сказала Эйлюль, и глаза у неё сделались, как у Мюэззина при виде бёрека. — Конец девятнадцатого. Пера. Там подлинные полы? Печи? Лепнина живая?

— Печей две, изразцовые, одна разбита. Лепнина под тремя слоями краски, мама говорит — снимут. Полы вскрываем на той неделе.

— Стоп, — Гёкче подняла ладонь. — До того, как вы обе уплывёте. Полномочия тебе оформили? Письменно? Ты подписываешь сметы, ты принимаешь работы, ты отвечаешь перед заказчиком — на каком основании? «Отец сказал» — это не основание, это тост.

— Гёкче.

— Что — Гёкче? Я с лицея Гёкче. Семейный бизнес — это прекрасно, пока все живы, здоровы и не поссорились, а потом приходят ко мне, и я смотрю на их лица и на их бумаги, и бумаг нет, а лица — лучше бы их тоже не было. Доверенность. Приложение к договору. Одна страница. Я сама составлю, бесплатно, в счёт пирога.

— За пирог ты будешь должна маме отдельно, — вставила Эйлюль.

— Внесу в повестку. Пункт «разное».

— Значит, и это мы не обсудим никогда, — сказала Асли. — Так, я всё ещё пункт первый, между прочим. Но сначала — заказчик. Кто? Что за человек ставит двести метров под потолками четыре двадцать и отдаёт наполнение девочке из Левента?

— Девочка из Левента понятия не имеет. Отец говорит — бизнесмен, купил квартиру год назад, до этого она сорок лет стояла разделённая, там жили три семьи. Он выкупил все части и восстанавливает в исходных границах.

— Одинокий?

— Асли.

— Что? Это профессиональный вопрос. Я журналист, мне важен бэкграунд.

— Тебе важен компромат.

— Компромат — это и есть бэкграунд, доведённый до ума… Ладно. — Асли отодвинула тарелку, положила локти на стол и обвела их взглядом, каким, должно быть, обводила редакцию перед летучкой. — Моя новость. С понедельника у меня рубрика. Своя. Называется — внимание — «Уходящий город». Раз в неделю, разворот и видео: ремёсла, лавки, места, которых через десять лет может не остаться, — и люди, на которых всё это ещё держится. Последний мастер по починке зонтов. Последняя джезвяная11[11]мастерская. Хамам, который закрывается, потому что внукам он не нужен. Я год это пробивала, мне говорили — депрессивно, не кликается, кому нужны старики… А теперь у них, видите ли, стратегия на ностальгию, и я внезапно провидец.

— Асли, это же прекрасно! — Эйлюль даже привстала. — Слушай, а приходи к нам в архив, у нас как раз…

— Приду. Вы у меня в списке между точильщиком ножей и последним каллиграфом. — Асли произнесла это со всей возможной небрежностью, но она крутила стакан, и небрежность эта была напускная: рубрика для неё — не строчка в резюме. — За «Уходящий город», девочки. Чтобы он уходил помедленнее.

Выпили. Город внизу поддержал — где-то в переулке засмеялись, звякнуло стекло, с минарета Джихангира поплыл вечерний азан, и все четверо, не сговариваясь, переждали его молча, как пережидают дождь под навесом, — даже Мюэззин, обязанный этому азану именем.

— Кстати об уходящем, — сказала Асли, когда азан стих. — Расскажи про имя.

— Нет.

— Расскажи про имя!

— Асли, здесь нет новеньких. Здесь все слышали это тридцать раз.

— А я хочу тридцать первый. Это мой любимый жанр: человек рассказывает семейную легенду и делает вид, что ему надоело. Расскажи стенам. Вон, коту расскажи, он не слышал, он при тётке жил.

Нехир вздохнула — как вздыхала все тридцать раз, и все тридцать раз этот вздох был частью представления, и все за столом это знали, и в этом знании было уютно, как в старом свитере.

— Меня назвали в честь магазина, — сказала она коту. Кот моргнул. — Да. Я единственная девушка в Стамбуле, названная в честь антикварной лавки. Не лавку в честь меня — заметь, это важно, все путают. Лавка старше меня. Лавку назвала бабушка, ещё когда мамы на свете не было: дед хотел что-то солидное, «Османлы» какое-нибудь, со львами и позолотой, а бабушка сказала — нет, будет «Нехир». Река. Дед спорил неделю: какая река, ханым, у нас антиквариат, у нас всё старое и стоит на месте! А бабушка сказала: вот именно. Вещи через лавку текут — приходят и уходят, а дом стоит. Дом — берег. И дед, конечно, сдался, потому что… — Нехир пожала плечом, — потому что дед всегда ей сдавался, только делал вид, что это стратегическое отступление. А через двадцать лет родилась я, и надо было выбирать имя, и дед сказал маме: назови Нехир. Мама удивилась — в честь лавки?! А дед сказал: должна же в семье антиквара быть хоть одна вещь, которая течёт.

— Обожаю, — сказала Эйлюль тихо.

— А бабушка что сказала? — спросила Гёкче, хотя знала ответ, как знали все.

— А бабушка засмеялась. Мама говорит — засмеялась и ничего не ответила, только посмотрела на деда. И вот этого взгляда, — Нехир подняла палец, копируя дедовскую интонацию, — мне никто никогда не объяснит, потому что мама его не поняла, а дед делает вид, что не помнит.

Она сказала это легко, той самой отполированной скороговоркой, которой рассказывают анекдот, отшлифованный десятилетием, — и только где-то на самом дне, под тридцатью слоями привычки, шевельнулось всегдашнее: правду до конца знала бабушка. Но бабушку уже не спросишь.

— За бабушку Лейлу, — сказала Асли неожиданно серьёзно, и стаканы сошлись над столом в четвёртый раз.

Потом был кофе — Нехир сварила его внизу, в тёткиной джезве Асли, на медленном огне, как учил дед: «кофе не варят, кызым, кофе уговаривают», — и они пили его уже в темноте, среди огней, и Гёкче так и не добралась до пункта «разное», и Эйлюль рассказывала про архив, где опять протекла крыша над фондами, которые сто лет никто не запрашивал, — «понимаешь, их никто не читает, но пока они лежат, они как будто ещё могут быть прочитаны, в этом всё дело», — и Асли вдруг перестала жевать, отобрала у Гёкче телефон с недописанной повесткой, сказала «погоди-погоди: крыша. Архив. Бумаги, которые ещё могут быть прочитаны, и ведро под потолком — Эйлюль, это же готовый первый выпуск, это заголовок, я его вижу» — и записывала что-то себе в телефон для рубрики, и город внизу медленно остывал, как остывает джезва.

Уже на лестнице, прощаясь, Эйлюль придержала Нехир за рукав.

— Слушай. А в этой твоей квартире… ну, в той, которой конец девятнадцатого века. Ты уже была внутри?

— Завтра еду. А что?

— Ничего. — Эйлюль улыбнулась своей всегдашней улыбкой человека, который полжизни провёл среди документов и знает, что самые важные из них находятся случайно. — Просто старые дома не любят пустовать. Когда в них наконец кто-то приходит, они начинают отдавать. Ты уж там… смотри внимательно.

Нехир засмеялась, обняла её и побежала вниз по гулкой лестнице, унося с собой запах маминого бёрека, кофейной гущи и последнего тепла сезона, — и назавтра, в пустой гулкой анфиладе, об этих словах даже не вспомнила.

## Глава третья. ОБЪЕКТ

Офис фирмы занимал бывший склад тканей в Каракёе — отец купил его в кризис, когда никто не понимал, зачем реставратору двенадцать метров под потолком, а отец понимал: чтобы двери стояли в полный рост. Двери были всюду. Они встречали посетителя от порога — ореховые, сосновые, дубовые, с резьбой и без, снятые с петель умерших домов, — и стояли вдоль кирпичных стен, прислонившись друг к другу, как люди в очереди, у которых много времени и общее прошлое. Мама называла это «приютом», отец — «библиотекой». Заказчиков вели между ними, как между стеллажами, и заказчики понижали голос.

В субботу офис был пуст, только из глубины, из-за перегородки, слышался голос отца — он опять говорил по телефону, и по тому, что пауз почти не было, Нехир поняла: не прораб. Поставщик. С прорабами отец был терпелив, как с погодой, — с поставщиками воевал.

— …нет, дорогой мой, это не патина. Патину делает время, а это делал твой мастер вчера, морилкой, и у него дрожала рука… Хорошо. Жду во вторник. Настоящую.

Он вышел из-за перегородки, увидел дочь и сделал то, что делал всегда, сколько она себя помнила: посмотрел на неё так, словно проверял несущие конструкции. Осмотр занял секунду.

— Не выспалась. Пятница?

— Пятница.

— Хорошо. — В его системе координат «пятница с девочками» проходила по разряду профилактических работ: дорого, но дешевле капитального ремонта. Он взял со стола связку ключей — старую, тяжёлую, с картонной биркой, надписанной маминым почерком, — подбросил на ладони и не отдал. — Поедем вместе. Хочу сам тебе его показать. Потом он твой.

«Он» — отец говорил о домах только так. Мама говорила «она», о любом доме, даже о бетонной коробке. Родители прожили тридцать лет, так и не согласовав род существительного «дом», и Нехир подозревала, что на этом несогласии их брак отчасти и держится.

Ехали через Топхане, вдоль стены Кылыч12[12]Али-паши, и отец всю дорогу молчал — он вообще говорил о важном только глядя на дорогу или на стену, никогда в лицо. У светофора сказал:

— Гёкче твоя звонила. В девять утра. В субботу.

— Ох.

— Доверенность, приложение к договору, зона ответственности. Полчаса меня допрашивала. — Он помолчал и добавил с непонятной интонацией: — Толковая. Я подписал.

— Ты не сердишься?

— Я сержусь, что сам не сделал. — Светофор мигнул, машина тронулась. — Когда я начинал, у меня партнёр был, Недждет. Всё на слове, всё на чае, двадцать лет дружбы. Потом объект на Бююкада, деньги, суд… — он дёрнул плечом, как отряхиваются от воды. — Слово — хорошая вещь, кызым. Просто у него нет второго экземпляра.

Это было самое длинное высказывание отца о Недждете за всю её жизнь. Нехир знала эту историю по маминым обмолвкам — и знала, что продолжения не будет: отец рассказывал прошлое, как платят по счёту — ровно сумму, без сдачи.

Дом стоял в Томтом, в переулке между Истикляль и спуском в Чукурджуму, — пять этажей конца девятнадцатого века, фасад с эркерами, над входом — картуш с датой, которую Нехир не успела прочесть, потому что отец уже отпирал дверь, и подъезд выдохнул им навстречу свой запах. Каждый старый дом пахнет по-своему, но в основе всегда одно: остывший камень, пыль, чужие обеды за сто лет — и что-то ещё, чему Нехир не знала имени и что про себя называла терпением.

Лифта не было. Была лестница — мраморные ступени с ложбинами, выношенными посередине, кованые перила с чугунным литьём, и свет, падавший сверху, из светового фонаря над пролётом, — субботний, пыльный, косой. Отец поднимался первым и говорил через плечо, короткими техническими фразами, и это была его форма нежности:

— Перила родные. Литьё — мастерские Перы, у нас на двух объектах такое же клеймо… Ступени менять не дам, пусть с ложбинами. Ложбины — это жильцы. Их не реставрируют.

Четвёртый этаж. Двустворчатая дверь — новодел, поставили временно, родную отец обещал найти «в библиотеке». Ключ повернулся дважды, и они вошли.

Квартира была пуста той особенной пустотой, которая наступает после строителей: черновые работы закончены, мусор вывезен, и дом остался наедине с собой — впервые за сорок лет. Анфилада уходила от прихожей вглубь, комната за комнатой, и в каждом дверном проёме стояло по параллелограмму света: окна здесь были высокие, в человеческий рост с поднятой рукой, и сентябрьское солнце входило в них не спрашивая, по старой памяти, как входят к давним знакомым.

— Двести восемнадцать метров, — сказал отец. — Потолки четыре двадцать. Сорок лет тут жили три семьи: перегородки, три кухни, два счётчика, антресоли. Мы всё сняли. Он теперь такой, каким был.

Нехир пошла по анфиладе одна. Шаги отдавались от стен и возвращались с опозданием — комнаты были такие высокие, что эхо в них жило на верхних ярусах, под лепниной, и спускалось неохотно. Лепнина шла по всем потолкам — гирлянды, розетки, по углам что-то растительное, — задушенная тремя слоями масляной краски, но живая: мама была права, снимется. В третьей комнате стояла печь — изразцовая, до потолка, цвета морской волны с золотыми прожилками, и Нехир застыла перед ней, как застывала в детстве перед витриной деда. Вторая печь, в дальней комнате, была разбита — кто-то из трёх семей выломал изразцы до половины, наверное, под трубу буржуйки, и она стояла, как человек с ободранным рукавом, стараясь держаться прямо.

— Починим, — сказал отец сзади. — Мастер по изразцам есть, в Кютахье. Дорогой, собака.

Но Нехир уже не слушала про мастера. Она стояла у окна последней комнаты — угловой, с эркером, — и смотрела. Внизу лежали крыши: черепица, ржавое железо, спутниковые тарелки, чей-то самовольный мансардный этаж с геранью, — крыши сбегали по склону вниз, к Топхане, и между ними, в прорези переулка, стояла вода. Босфор был виден куском — небольшим, с ладонь, — но этого куска хватало: по нему как раз проходил сухогруз, длинный и медленный, и за ту минуту, что Нехир стояла у окна, он так и не прошёл весь. А правее, над крышами Галатапорта, поднимался белый борт лайнера — высокий, многопалубный, нахальный, — и Нехир подумала, что полтора века назад из этого самого окна кто-то смотрел на этот же кусок воды, только корабли были другими, и ждать их приходилось дольше.

— Ну, — сказал отец. Он стоял в дверях, привалившись плечом к косяку, и смотрел не на Босфор — на неё. — Что скажешь.

Она обернулась. В пустой комнате её голос прозвучал выше обычного:

— Он должен быть таким, каким был. Не стилизация, не «под старину», не бутик-отель. Ему сто сорок лет — значит, в нём должны стоять вещи, которым место в этих стенах. Подлинные. Я буду собирать его, как собирают… — она поискала слово, — как возвращают семью.

Она снова повернулась к эркеру. В квартирах этого века, в этом квартале, у этого окна не могло не быть кабинета — с книгами до потолка, с креслом у печи, с местом, где хозяин дома писал письма и смотрел на воду. Эта комната и была кабинетом, она поняла это только что и сразу окончательно, как понимают чужое имя, услышав его один раз. Значит — библиотека вдоль глухой стены. Значит — стол. Настоящий, того времени, у окна. С него и надо начинать: дом такого возраста собирается вокруг письменного стола, как семья вокруг старшего.

Отец кивнул — один раз, коротко, как принимают этаж.

— Заказчик прислал референсы, — сказал он. — Посмотри вечером, я переслал. Отели, лобби, что-то из журналов. Ты посмотри — и сделай по-своему. Он не знает, чего хочет. Он знает, что хочет дорого. Твоя работа — сделать так, чтобы дорого совпало с правильно.

— А он какой вообще?

Отец подумал. Он подбирал слова про людей дольше, чем про дома.

— Занятой, — сказал наконец. — Купил квартиру год назад, был на объекте два раза. Оба раза — по двадцать минут, в телефоне. Про дом спросил одно: когда. — Он оттолкнулся от косяка. — Но платит без разговоров и в срок. Для нашего дела, кызым, это почти любовь.

Вечером, дома в Левенте, Нехир открыла переписку с отцом и пролистала референсы. Всё было ровно так, как она боялась: лобби стамбульских отелей, латунь, бархат, «османский шик» из глянца — эпоха, пересказанная человеком, который в ней не был. Она закрыла папку и открыла другую — свою, рабочую, куда с весны складывала лоты аукционов: консоли, зеркала, бра. Через час в этой папке прибавилось: онлайн-каталог вечерних торгов, лот сорок третий — пара настенных бра, бронза, конец девятнадцатого века, Пера, — ровно то, с чего начинают собирать семью.

Торги шли медленно, лот сорок третий добрался до неё к полуночи. Нехир вела спокойно, с запасом, перебивая двух вялых конкурентов, и за сорок секунд до закрытия уже мысленно вешала бра по сторонам разбитой печи — когда на табло возник новый участник, номер двести семь, и поднял цену сразу на треть.

Она подняла в ответ. Двести седьмой ответил через три секунды — ещё на треть.

Это была уже не цена бра. Это была цена принципа, и по скорости ставок Нехир поняла, что человек на том конце даже не смотрит на лот — он смотрит на цифру и нажимает кнопку, потому что может. За восемь секунд до закрытия она вышла из торгов и некоторое время сидела, глядя, как лот сорок третий уходит номеру двести семь.

— Чтоб тебе их вешать было некуда, — сказала она номеру двести семь, закрыла ноутбук и пошла спать.

Утром она об этом уже не вспоминала. У неё было двести восемнадцать метров, которым предстояло вернуть семью, — и она знала, с чего начнёт. С лавки, где вещи ждут терпеливее людей и где дед, открыв ставни по азану, скажет ей своё всегдашнее: посмотри в хранилище.

## Глава четвёртая. ЛАВКА

В воскресенье Чукурджума просыпалась позже всего города, и Нехир любила приходить к деду именно в этот час — когда переулки ещё стояли в утренней тени, ставни лавок были закрыты, и квартал принадлежал котам, голубям у фонтана Омера Аги и запаху первого хлеба из пекарни на углу. Ночью прошёл дождь — первый настоящий дождь сезона, — и брусчатка блестела, и деревянная мечеть Молла Фенари стояла над мокрой улицей посвежевшая, мятно-зелёная, как будто её тоже вымыли к воскресенью.

По дороге вниз Нехир, как всегда, замедлила шаг у лавки Садыка-бея. Ставни были закрыты — четвёртый год. Сквозь щель между ними, если наклониться, можно было разглядеть в темноте очертания: горку люстр, спинки стульев, поставленных друг на друга, чей-то мраморный бюст, глядящий в стену. Садык-бей13[13]умер зимой, в самый снег, а наследники — сын в Измире, дочь в Германии — с тех пор не могли договориться ни о продаже, ни о разделе, и лавка стояла, как корабль, вмёрзший в лёд: команда на борту, курса нет. Дед о Садыке говорил редко и всегда одно: «Полвека мы с ним перекупали друг у друга одни и те же вещи. Теперь всё у него, а торговаться не с кем».

С минарета Молла Фенари поплыл азан, и ему, как эхо, отозвались ставни: дед открывал лавку. Нехир завернула за колено улицы и увидела ритуал, который знала наизусть: Рефик, в жилете поверх рубашки, отпирал и разводил в стороны тяжёлые створки, потом выносил и ставил у входа то, что называл «приманкой», — сегодня это были медный мангал и стопка изразцов, — потом оглядывал улицу, мечеть, небо, будто принимал у ночи смену, и последним жестом клал ладонь на голову правого льва. Левый лев был её, правый — его; так повелось.

— Дед.

— Кызым. — Он не удивился, он никогда не удивлялся её приходам, как не удивляются приливу. Только глянул тем же осмотром, что и отец, но с другим итогом: — Похудела. Идём, менемен14[14]как раз злится.

Менемен действительно злился — шкворчал на плитке в подсобке за лавкой, в каморке, где помещались стол, два стула, полка с чаем и фотография бабушки в тонкой латунной рамке. Дед готовил менемен каждое воскресенье, всю жизнь, по одному и тому же порядку: сначала перцы, потом помидоры, тереть, не резать, яйца в самом конце, не мешать, а «подтыкать», и — на чём порядок неизменно спотыкался — щепоть сушёной мяты.

— Опять мята, — сказала Нехир, заглядывая в сковороду.

— Опять.

— Бабушка клала?

— Клала. — Дед подоткнул яйца ложкой, хмуро посмотрел на результат. — Только у неё получалось, чтобы мята была, а привкуса не было. Вкус был, а привкуса не было. Сорок лет смотрел, как она это делает. Не увидел. — Он разложил менемен по тарелкам, сел, отломил хлеба. — Ешь. У меня получается с привкусом, но ты терпи, это семейное наследие.

Они ели, и Нехир рассказывала про дом в Томтом — про анфиладу, про печь цвета морской волны и печь с ободранным рукавом, про кусок Босфора с ладонь. Дед слушал, как умел слушать только он: не кивая, не поддакивая, глядя чуть в сторону, — и по этому взгляду в сторону было видно, что он не отвлёкся, а наоборот, ушёл в рассказ целиком и ходит сейчас по той анфиладе сам.

— Картуш над входом, говоришь, — сказал он, когда она закончила. — Дату не прочла?

— Не успела. Отец гнал смотреть перила.

— Прочти. С даты начинают. — Он собрал хлебом остатки с тарелки. — Дом без даты — как человек без имени: разговаривать можно, знакомиться не с кем… Значит, хочешь ставить туда подлинный век.

— Хочу, чтобы вещи были ему родня. Не по стилю — по крови.

Дед посмотрел на неё — впервые за утро прямо, — и в этом взгляде что-то произошло, какое-то короткое внутреннее движение, которого она не поняла; так смотрят, сверяя сказанное с чем-то давним, о чём собеседник не знает.

— По крови, — повторил он. — Хорошо сказала. Пошли вниз, у тебя времени до первого покупателя.

Первый этаж лавки был парадным — насколько это слово вообще применимо к пещере. Свет входил сюда с улицы и сразу сдавался: его разбирали на части сотни поверхностей — медь, бронза, перламутр, стекло, позолота рам, — и дальше вглубь он шёл уже не светом, а слухами о себе. С потолка гроздьями свисали люстры; вдоль стены стояли зеркала, от карманного до дворцового, и в каждом лавка повторялась чуть иначе, темнее и глубже, так что казалось — у неё нет задней стены, а есть анфилада отражений, уходящая в прошлый век. Пахло воском, латунной пастой, старой бумагой и совсем немного — розовой водой: этот запах жил тут со времён бабушки, и дед его поддерживал, не признаваясь.

А на стене за прилавком висел немой концерт: колокольчики. Десятки, в несколько рядов, от напёрстка до кулака — верблюжьи, козьи, дверные, корабельная рында в углу. Дед собирал их всю жизнь и не продавал никогда.

— Задача тебе, — сказал он через плечо, проходя к прилавку. — Освежи руку.

Это была их игра, старше всех остальных игр. Нехир сняла с гвоздя колокольчик — маленький, гранёный, с почти стёршейся гравировкой, — качнула. Звук вышел сухой, высокий, с коротким хвостом.

— Козий. Горный, литьё грубое… Восток? Эрзурум?

— Ван, — сказал дед, не оборачиваясь. — Но за Эрзурум уже не стыдно. Десять лет назад ты сказала бы «Индия»… Звук, кызым, врёт меньше клейма. Клеймо можно подделать, голос — нет.

Колокольчик у двери — настоящий, дверной, рабочий — брякнул, впуская первых посетителей: двое мужчин, и Нехир, по старой игре, начала читать их раньше, чем они поздоровались. Старший — в шляпе, с тростью, льняная рубаха навыпуск, шорты, мокасины на босу ногу: человек, который путешествует давно и с удовольствием и одевается в отпуске так, как всю жизнь мечтал одеваться на работу. Второй — высокий, моложе, в футболке, джинсовых шортах и бейсболке, с рюкзаком за плечами — не туристическим, повседневным, обжитым, — и по тому, как он ещё от порога начал смотреть не на товар, а вверх, на грозди люстр, Нехир поняла: этот пришёл не покупать. Этот пришёл смотреть. Русские, определила она по негромкому обмену репликами — и по тому особому выражению, с которым русские входят в старые стамбульские лавки: без алчности, но с тоской, будто что-то своё узнают.

Дед тоже прочитал их с порога — и первым делом, на своём международном английском, с поклоном, в котором не было ничего обидного, попросил высокого: рюкзак, если можно, в руки, эфенди, — и повёл ладонью по лавке, объясняя жестом то, что не помещалось в слова: задевать здесь было что. Высокий засмеялся, снял рюкзак и понёс его перед собой, как носят ребёнка, — и этим движением как-то сразу сделался в лавке своим. Дальше дед перешёл на свой обычный язык — смесь английского, жестов и такого радушия, что перевод делался необязательным, — и повёл их по лавке, как водят по семейному дому: это вот из яла на Босфоре, дому сто пятьдесят, подсвечникам сто тридцать, не бойтесь, трогайте, вещи любят руки…

Старший, в шляпе, трогал, ахал, приценивался — а высокий ходил медленно, почти ничего не трогая, и смотрел так, как смотрят не вещи, а лавку целиком, — и вдруг остановился у простенка между окнами. Там, чуть в стороне от продажных зеркал, висело одно — небольшое, в скромной ореховой раме, со стеклом, потемневшим по краям до оловянной глубины.

— And this one? — спросил высокий. Он не доставал телефона считать курс — он просто стоял перед ореховой рамой, наклонив голову. — How much?

— Not for sale, — сказал дед.

Он сказал это легко, всё с тем же радушием, и уже разворачивал гостей к другому зеркалу — вдвое больше и втрое дороже. Старший в шляпе ничего не заметил и через двадцать минут ушёл счастливый, с подсвечниками и кофейной мельницей; высокий у дверей обернулся, ещё раз посмотрел через лавку на ореховую раму — и кивнул ей, как знакомой. Но Нехир заметила. Она всегда замечала этот миллиметровый сдвиг в дедовом голосе — как трещинку в глазури: снаружи не видно, пальцем чувствуешь.

— Старший хорошо давал, — сказала она, когда колокольчик у двери отзвенел.

— Он давал за зеркало, — согласился дед, протирая прилавок. — А это не зеркало.

— А что?

Дед повесил тряпку, посмотрел на ореховую раму через лавку — издали, как смотрят на воду.

— Это место, где сорок лет отражалась твоя бабушка. — Он сказал это ровно, без нажима, как называют цену. — Стекло старое, олово. Такое стекло, говорят, держит всё, что видело. Враньё, конечно. Но проверять не дам.

И прежде чем Нехир нашлась с ответом, он уже шёл к лестнице, на ходу снимая с крюка ключи — старые, длинные, на кольце размером с браслет:

— Идём. Покупателей до обеда не будет, воскресенье — день зевак… Тебе нужен третий этаж.

Лестница на третий, в хранилище, была узкой, деревянной и считала их шаги вслух. Дед поднимался первым и говорил в такт ступеням — о том, что на объект такого метража нужна крупная форма, комоды, консоли, «и стол, кызым, в кабинет нужен стол, без стола дом не думает»; о том, что мебель девятнадцатого века надо смотреть с изнанки, потому что лицо делали для покупателя, а изнанку — для совести; о том, что у него тут стоит кое-что лет тридцать, ждёт не покупателя, а понимающего, это разные профессии…

На площадке третьего этажа он остановился, перебрал ключи на кольце не глядя, на ощупь, одними пальцами — и отпер дверь в темноту, пахнущую деревом, пылью и временем.

— Свет справа, — сказал дед. — Смотри всё. Что твоё — само скажет.

Нехир шагнула через порог и нашарила выключатель.

## Глава пятая. ХРАНИЛИЩЕ

Свет на третьем этаже зажигался по очереди — три лампы под жестяными абажурами, одна за другой, с ленивыми запаздываниями, — и с каждой лампой из темноты выступал новый ряд: шкафы, поставленные лицом к стене, как наказанные; кресла, взгромождённые на диваны; свёрнутые ковры, стоящие по углам, будто колонны недостроенного храма. Половина мебели была под чехлами, и чехлы за годы осели и обмялись по формам, так что хранилище напоминало комнату, полную людей, накрывшихся с головой и уснувших кто где.

Ставни здесь не открывали годами, но улица всё равно просачивалась внутрь — звуками. Слышно было, как внизу у фонтана спорят голуби, как где-то заводят мотоцикл, и как вдалеке, за два переулка, тянет своё «эскиджи-и-и!..» старьёвщик с тележкой — протяжно, на одной ноте, как муэдзин своей маленькой веры. Дед и эскиджи полвека делили один квартал и одно ремесло, только с разных концов: эскиджи подбирал то, от чего люди избавлялись, дед — то, с чем не могли расстаться.

Нехир пошла вдоль рядов медленно, как учили: не выискивая, а давая вещам время. Третий этаж она знала хуже первого и второго — сюда дед поднимался редко и неохотно, здесь стояло «долгое», как он говорил: вещи, которые ждут не покупателя, а понимающего. Она откидывала чехлы, смотрела, возвращала. Комод-«сундукчу» с перламутровой инкрустацией — да, в спальню, вот прямо так, да. Пара консолей — да. Зеркало в резной раме — примерить. Ширма — нет, слащавая. Кресла — переобить и да…

Стол она увидела не сразу — и в этом потом, задним числом, ей чудился умысел: он стоял в дальнем углу, за шкафами, накрытый не чехлом, а старым килимом15[15], и поверх килима громоздились две картонные коробки с латунными ручками для дверей. Она сняла коробки, потянула килим — и остановилась.

Это был письменный стол. Орех, тёмный, почти в черноту; столешница с полем зелёного сукна, вытертого до глянца по правому краю — там, где полтора века двигалась чья-то рука; тумбы на невысоких точёных ножках, ящики с врезными замками, и по всему периметру, под кромкой столешницы, — резной фриз: розетки, перевитые лентой, работа мелкая, терпеливая, без единого сбоя ритма. Стол был из тех вещей, о которых дед говорил «сидит в себе»: ни грамма лишнего, ни жеста напоказ — и оттого сразу видно было, что делали его долго, дорого и для человека, который знал, чего хочет.

— Вот ты где, — сказала Нехир вслух, и хранилище приняло её голос без эха, по-домашнему.

Кабинет в Томтом стоял у неё перед глазами — угловая комната с эркером, кусок Босфора с ладонь, — и стол встал туда с первой примерки, как встаёт на место последний фрагмент мозаики: с тихим внутренним щелчком. Реставрация, конечно. Сукно менять. Левая тумба рассохлась, замок одного ящика хромает, по крышке — два белёсых круга от чашек, которые какой-то варвар ставил без блюдца лет семьдесят назад… Она обходила стол, как обходят лошадь перед покупкой, вела ладонью по кромке, приседала, заглядывала, — и на третьем круге её рука остановилась сама, раньше головы.

Что-то было не так с пропорцией.

Она отступила на шаг, посмотрела ещё раз — уже не любуясь, а измеряя. Столешница. Столешница была толстовата. Не грубо — на сантиметра три-четыре против того, что взял бы мастер такого класса; для прочности не нужно, для красоты вредно, и резной фриз, поняла она вдруг, для того и пущен по периметру: он съедал лишнюю толщину, дробил её, обманывал глаз. Обманывал так хорошо, что она сама купилась — она, смотревшая на эту породу мебели с шести лет.

Дизайнер в ней сказал: ошибка мастера. Внучка антиквара ответила: мастер такого класса не ошибается. Он тратит лишнее дерево, лишние недели резьбы и лишние деньги заказчика только на одно.

— Так, — сказала Нехир столу. — Так-так.

Она вытащила ящики — все шесть, — просунула руку в проёмы, простучала днища и заднюю стенку. Дерево отвечало ровно, честно, без пустот. Перевернуть стол одна она не могла, но легла на спину и уползла под него с телефонным фонариком, как уползала под все сомнительные предметы этого мира с тех пор, как доросла до самостоятельных закупок. Изнанка была чистая работа — «лицо делают для покупателя, изнанку для совести», — и совесть у мастера была безупречная: ни щели, ни свежего шва, ни следа вмешательства. Снизу столешница выглядела монолитом.

Значит, сверху.

Она выбралась, отряхнулась и села перед столом на снятый со стула чехол, скрестив ноги, — глаза вровень с кромкой. Смотри не на вещь, кызым. Смотри на следы. Полтора века за этим столом жили: сукно вытерто справа — правша; на кромке, у правой тумбы, лак сработан до дерева — там опиралась ладонь; передний край столешницы отполирован рукавами до масляного блеска… Она вела взгляд по резному фризу, розетка за розеткой, медленно, как дед учил читать вязь16[16]— не выхватывая, а следуя, — и на исходе второго метра взгляд запнулся.

Одна розетка была темнее.

Чуть. На полтона. Не порода, не пятно — просто лак вокруг неё был выношен мягче и глубже, чем у соседних, и грани резьбы сглажены, как сглаживаются чётки. К этой розетке — левая тумба, третья от угла, место, куда сама собой ложится левая рука сидящего, если правая пишет, — к этой розетке полтора века возвращались пальцы.

Нехир накрыла её подушечкой большого пальца — резьба легла в кожу удобно, обжито, — и надавила. Ничего. Потянула. Ничего. Тогда она сделала то, что делала рука до неё тысячи раз, — она это почти услышала, как дед слышал колокольчики: повернула.

Розетка подалась — туго, с сухим деревянным сопротивлением, на четверть оборота, — и где-то внутри столешницы, глубоко, отозвалось: не щелчок даже, а короткий деревянный вздох, звук освобождённой пружины, уставшей ждать.

Столешница дрогнула под её ладонями.

Потом Нехир не могла вспомнить, сколько она просидела не двигаясь — минуту, три? Снизу, из лавки, глухо доносился дедов голос и смех покупательницы; за ставнями эскиджи допевал свой переулок; полуденное солнце продавливалось сквозь щели жалюзи двумя пыльными лезвиями. Она положила обе ладони на зелёное сукно и повела столешницу на себя.

Верхняя доска пошла — тяжело, всем весом, по невидимым пазам, отшлифованным до шёлка, — сдвинулась на ладонь, на две, — и остановилась, дойдя до упора. Под ней, во всю площадь стола, лежало второе дно.

И оно было полным.

Тетради. Они лежали корешок к корешку, ряд за рядом, плотно, как соты, — в тёмных клеёнчатых и мраморных обложках, тронутых по углам временем, но целых; между рядами были проложены полоски вощёной бумаги, и от всей полости поднимался запах, которого не было в хранилище, — сухой, тонкий, чужой здешней пыли: старая бумага, чернила и что-то ещё, травяное, — лаванда, поняла она, крошечные серые стебельки, рассыпанные по дну, чья-то рука положила их сюда от моли, и моль послушалась, и время, кажется, тоже.

Пыли внутри не было совсем. Полтора века тайник держал свой собственный воздух — и теперь этот воздух, воздух другого столетия, медленно смешивался с её.

Нехир сидела не дыша. Внизу дед пробивал чек, звякнул дверной колокольчик, покупательница ушла. Она осторожно, двумя пальцами, как берут птицу, подняла крайнюю тетрадь. Обложка — мраморная бумага, эбру17[17], разводы цвета выцветшего Босфора. Уголки сбиты. Тетрадь была плотной, сытой, исписанной — она чувствовалась в руке, как чувствуется полный кувшин.

Нехир открыла первую страницу.

Вязь. Рукописная, беглая, тесная — строки шли справа налево ровным потоком, буквы цеплялись друг за друга, ныряли и выныривали, точки летели над словами, как чайки над водой. Это было не печатное благолепие, которое она читала с шести лет на крышках и подносах. Это был почерк — живой, торопливый, ничей больше. Почерк человека, который писал не для чужих глаз.

Она узнала одно слово. Потом, через две строки, ещё одно — «вечер»? «море»? — и потеряла его, и строки сомкнулись над смыслом, как вода.

— Кызым! — донеслось снизу, с лестницы. — Ты там жива? Нашла что-нибудь?

Нехир посмотрела на тетрадь в своих руках, на соты тетрадей в столе, на два пыльных лезвия света поперёк зелёного сукна.

— Нашла, — сказала она. И не узнала своего голоса.

## Глава шестая. ПЕРВАЯ ТЕТРАДЬ

Деду она не сказала.

Потом, много позже, Нехир будет вспоминать это воскресенье и пытаться понять — почему. Внизу звенел колокольчик, шли воскресные зеваки, дед дважды окликал её с лестницы; она сидела над раскрытым тайником, и сказать было так просто: дед, поднимись, тут такое. Вместо этого она — руки решили раньше головы — задвинула столешницу обратно, до деревянного вздоха замка, повернула розетку на место, спустилась вниз и сказала: стол. Ореховый, письменный, в дальнем углу, — стол, комод-сундукчу, пара консолей, зеркало примерить. Дед кивал, записывал огрызком карандаша на обороте старого ценника, радовался её выбору — «стол-то, стол помнишь какой? тридцать лет стоит, понимающего ждёт», — а она слушала себя, как слушают чужого человека: почему я молчу?

Одна тетрадь — крайняя, в обложке эбру цвета выцветшего Босфора — лежала у неё в сумке, завёрнутая в шёлковый платок, который она купила тут же, не торгуясь, из дедова же сундука. Это было не воровство — из семейной лавки не крадут, — но это было что-то, чему она пока не знала имени. Есть находки, которые нужно сначала понять одному. Так она себе объяснила. Настоящий ответ был проще и стыднее, и она узнает его позже: ей не хотелось делиться. Голос, запертый в этих строках полтора века, попал в руки к ней — и первую ночь он должен был принадлежать ей одной.

Дома, в Левенте, был ужин, и мама спрашивала про деда — ел ли, как выглядит, опять ли мята в менемене, — и Нехир отвечала, и дважды набирала воздуха, чтобы сказать про стол с секретом, и дважды выдыхала пустое. Мама, выросшая над лавкой, поняла бы всё и сразу; в том и дело. Нехир унесла чай к себе, закрыла дверь и достала тетрадь из платка.

Левент за окном стоял в своём ночном режиме — не спал, города такого размера не спят, а дремал вполглаза: башни горели дежурными огнями, по проспекту внизу изредка прошуршивало, и где-то далеко, за холмами, светилось зарево старого города — там, откуда она привезла эту тетрадь. Нехир включила рабочую лампу, положила тетрадь в круг света и долго не открывала. Обложка, уголки, сбитые до картона. На ощупь тетрадь была тёплой — глупость, конечно, комнатная температура, но рука настаивала: тёплая.

Она открыла первую страницу — и рика встретила её, как море встречает решившего, что умеет плавать, потому что переплывал бассейн.

Печатный шрифт, который дед ставил перед ней с шести лет, был архитектурой: каждая буква стояла отдельным зданием, с фундаментом и крышей. Здесь зданий не было. Здесь был поток. Строка неслась справа налево, не разбирая берегов: буквы слипались по три, по пять, роняли свои точки — а без точек половина букв в этом письме близнецы, — слова наезжали друг на друга, последняя буква одного становилась первой другого; кое-где перо, не отрываясь, сшивало полстроки в одну длинную волну с редкими гребнями. Она узнавала букву — и теряла её; ловила слово — «вечер»? нет, «время»? — и течение вырывало его из рук.

Час спустя у неё был блокнот, исписанный в

# Примечания

1

Хиджра — мусульманское летосчисление от переселения пророка Мухаммада из Мекки в Медину в 622 году. Календарь лунный, его годы короче солнечных и не совпадают с григорианскими. Сам дневник Недима ведётся по другому счёту — см. примечание к главе шестой.

2

«Дочка моя», «моя девочка» — ласковое обращение старшего к младшей женщине, не обязательно к родной дочери.

3

Тюнель — подземный фуникулёр между Каракёем и Бейоглу, открытый в 1875 году, одна из старейших действующих подземных городских дорог мира. Так же называют и квартал вокруг его верхней станции.

4

Симит — круглый хлебный бублик в кунжуте; симитчи — уличный торговец, который развозит их на тележке.

5

Гаспаре и Джузеппе Фоссати — швейцарско-итальянские архитекторы, работавшие в Османской империи в XIX веке; наиболее известны реставрацией Айя-Софии в 1847–1849 годах.

6

Хамам — общественная баня османской традиции, наследница римско-византийской банной культуры и одновременно место общения и семейных обрядов. Галатасарайский хамам традиционно датируют 1481 годом и связывают с дворцовой школой Галатасарая, Ага-хамам — 1454 годом и охотничьими владениями Мехмеда II; обе даты принадлежат скорее устойчивому преданию, чем документу.

7

Азан — призыв к молитве, который муэдзин произносит пять раз в сутки. Намаз — сама обязательная молитва, совершаемая в установленное время.

8

Лодос — тёплый и часто сильный юго-западный ветер, приносящий в Стамбул влажность, штормы и резкие перемены погоды.

9

Бёрек — общее название выпечки из тонкого теста с сырной, мясной или овощной начинкой. Юфка — то самое тесто, раскатанное почти до прозрачности.

10

Ханым — уважительное обращение к женщине, близкое к «госпожа»; ставится после имени. Эфенди — «господин»: в исторических главах может указывать на образованного или служилого человека, в современных это просто знак почтения. Вместе, «ханым-эфенди», — форма подчёркнуто церемонная, а в дружеском разговоре шутливо-торжественная.

11

Джезва — небольшой ковш с длинной ручкой для приготовления кофе по-турецки.

12

Кылыч Али-паша — османский адмирал XVI века; его мечеть и хамам в Топхане построены по проекту Мимара Синана (ок. 1490–1588), главного архитектора империи при Сулеймане Великолепном и его преемниках. Паша — высший административный и военный титул, который присваивался сановникам, военачальникам и губернаторам.

13

Бей — традиционное уважительное обращение к мужчине; в современной речи ставится после имени.

14

Менемен — блюдо из яиц, помидоров и зелёного перца, приготовленных на сковороде; состав и способ перемешивания часто становятся семейным спором.

15

Килим — безворсовый тканый ковёр с геометрическим или растительным орнаментом.

16

Вязь — арабское письмо в его каллиграфическом изводе, которым до реформы 1928 года писали по-турецки: буквы соединяются в плотный узор, и читать его значит прежде всего различать связки, а не отдельные знаки.

17

Эбру — техника создания мраморного узора красками по поверхности воды с последующим переносом рисунка на бумагу.