А. Нокт
Память Пепла

Глава 1

Когда-то этот мир знал правду.

Теперь от неё остался только пепел.

4000 лет назад.

Весь город полыхал, слышались крики, небо было объято огнём. То тут, то там раздавались оглушительные взрывы заклинаний.

Вот с неба изломанной куклой упало большое тело. Чья-то кровь залила улицу. Чья она? Невозможно было ответить на этот вопрос — всё перемешалось. Мимо проносились люди в плащах, загоняя очередную группу жителей в центр города.

Она спряталась под обломками здания. Хрупкое тельце в обрывках одежды, что ещё утром было новым нарядным костюмом. Исполосованные руки, синяки, в боку — открытая, но не смертельная рана. В детских глазах — ни одной эмоции. Они придут позже, если она выживет. Детское личико морщилось от криков боли людей. Её людей. Но она ничем не могла помочь. Старшие братья и сёстры вступили в бой, и поначалу девочка была уверена — они справятся. Но с каждой падающей с неба тушей уверенность покидала юную душу.

Совсем близко раздался громогласный рык боли. Затем — резкий звон и звук падения чего-то огромного. Можно было подумать, что рухнуло здание, но нет. Этот звук она уже слышала сегодня. Огромное тело осело на землю. Совсем рядом.

— Малышка… — раздался совсем рядом родной шипящий голос.

Девочка завозилась, оглядываясь. Никого. Выбравшись из своего укрытия, она ползком направилась к серебристому телу дракона. Он с трудом открыл голубые глаза, нашёл её взглядом. Грудь уже почти не вздымалась от дыхания.

— Помни…

Наше время.

Глава 1. Охотница

Через горный тракт медленно двигался торговый караван. Дорога узкой серой лентой петляла между отвесными скалами, местами подходя так близко к обрыву, что колеса телег опасно поскрипывали над пропастью.

Во главе процессии ехали всадники, внимательно оглядывая каменные уступы. За ними тянулись тяжело нагруженные повозки, запряженные крепкими лошадьми, а в самом центре каравана находилась телега Калеба — старшего торговца и владельца большей части груза.

Рядом с ним, лениво перебирая поводья, сидел его давний друг Маркус. Позади, не отставая ни на шаг, двигались вооруженные охранники. Никто не разговаривал громко. В горах слишком легко привлечь чужое внимание.

Молчание первым нарушил Маркус.

— Говорят, Орден Безмолвия снова начал обходить библиотеки.

Калеб лишь недовольно хмыкнул.

— Не библиотеки. Они забирают все, что считают опасным.

— Старые книги?

— Любые, если решат, что в них слишком много прошлого.

Маркус покачал головой.

— Странное время настало. Раньше знания берегли, теперь их отнимают.

— Не отнимают, — тихо поправил Калеб. — Забирают. А куда — никто не знает.

Некоторое время они ехали молча. Ветер доносил запах хвои и сырого камня.

В соседней телеге молодой парень, закончивший пересчитывать мешки с зерном, усмехнулся:

— Скоро и сказки запретят.

Маркус фыркнул.

— Это точно. Сейчас не знаешь, за что тебя могут отвести к Глашатаям. Только заговори о драконах — уже найдется тот, кто донесет.

Кто-то из купцов хмыкнул.

— Драконов не существует уже несколько тысяч лет.

— Тогда почему Орден до сих пор их ищет?

На этот раз никто не ответил сразу. После короткой паузы Калеб негромко произнес:

— Потому что они никогда не перестают искать то, чего боятся.

Повисло молчание. Все тот же парень попытался разрядить обстановку:

— А мой дед клялся, что видел драконий след в северных горах.

Маркус фыркнул.

— Твой дед еще клялся, что однажды победил ГорТар в борьбе.

По каравану прокатился негромкий смех.

— А вот с ГорТар я бы не шутил, — неожиданно произнес один из охранников. — Неделю назад видел их стоянку. Хорошие люди.

— Если не злить.

— Их вообще трудно разозлить.

— Пока не попробуешь украсть их лошадей.

Караван снова погрузился в спокойный гул разговоров.

Никто не заметил, что птицы, еще минуту назад кружившие над перевалом, внезапно исчезли.

Не слышно стало и стрекота насекомых.

Остался только ветер.

Именно он первым донес свист стрелы.

Раздался вскрик, и тот самый парень, что еще несколько минут назад спорил о драконах, завалился на бок. Стрела пробила ему шею насквозь.

Мир словно взорвался.

— Засада!

Охрана мгновенно сомкнула строй вокруг повозок. Щиты поднялись почти одновременно, образовав неровную стену из дерева и стали.

Калеб и Маркус тоже не сидели без дела. Как и остальные купцы, они выхватили оружие. У кого-то были короткие мечи, у кого-то охотничьи луки, кинжалы или тяжелые дорожные топоры. Любой караванщик знал: если много лет возишь товар по горным дорогам, однажды обязательно придется защищать его самому.

Со скал посыпались стрелы. Одна ударилась о щит. Другая впилась в борт повозки. Третья нашла цель.

Один из охранников рухнул на колени, зажимая пробитое плечо.

— Слева!

Из-за каменных выступов показались люди.

Десятка два, грязные, видавшие жизнь, плащи. Закрытые лица и обнаженные клинки.

Они быстро спускались по склону, пользуясь тем, что караван оказался зажат между отвесной скалой и пропастью.

Первый разбойник добрался до повозок меньше чем за полминуты.

Его встретил удар щита. Он отшатнулся.

Второй перепрыгнул через колесо и сразу полоснул мечом одного из купцов по груди.

Испуганно заржали лошади. Дернулись повозки.

Кто-то отдал приказ держать строй, но его слова утонули в звоне стали.

Калеб отбил удар кривого клинка и едва успел увернуться от второго.

С каждой секундой становилось очевидно одно. Их было слишком мало. Еще несколько минут… И караван перестанет существовать. И именно тогда…

…один из разбойников внезапно замолчал.

Не вскрикнул. Не выругался. Просто оборвался на полуслове. Его тело медленно осело на землю. Из горла тонкой струйкой текла кровь. Никто даже не понял, кто нанес удар.

Потом упал второй.

Третий.

Словно сама смерть начала неторопливо собирать свою жатву.

Калеб, уворачиваясь от очередного удара, попытался найти глазами того, кто неожиданно встал на их защиту.

Силуэт спокойно шел между скал. Ни одного лишнего движения, будто прогуливался по городским улицам, а не по полю боя.

Черный дорожный плащ мягко колыхался на ветру. Капюшон скрывал лицо. Лишь тонкая рукоять меча выглядывала из-за плеча.

Один из разбойников заметил незнакомца первым.

— Эй! Ты!… - Договорить он не успел. Сталь едва заметно блеснула.

Голова разбойника сорвалась с плеч раньше, чем тело осознало смерть.

Кровь тяжелыми каплями ударилась о камень. Незнакомец уже шел дальше. Второй бросился навстречу с боевым криком. Клинки даже не столкнулись. Короткий шаг в сторону. Ладонь перехватила чужое запястье.

Хруст.

Меч выпал из сломанной руки. Следующим движением лезвие вошло разбойнику под подбородок.

Без замаха. Без усилия. И вот тело медленно оседает на землю.

Третий попытался ударить со спины. Незнакомец даже не обернулся. Будто заранее зная, клинок описал короткую дугу. Разбойник рухнул, прижимая ладони к распоротому горлу.

Все произошло настолько быстро, что несколько человек продолжали смотреть на уже мертвых товарищей, не понимая, когда именно они успели умереть.

Впервые за время нападения разбойники дрогнули.

Кто-то сделал шаг назад. Кто-то крепче сжал оружие.

А фигура в черном продолжала идти вперед тем же размеренным шагом. Словно смерть никогда и никуда не спешит.

— Убить ее! — рявкнул один из них.

Разбойники бросились одновременно. Трое. Потом пятеро.

Калеб даже не успел крикнуть, как фигура в плаще исчезла. Не растворилась. Не использовала магию. Она просто двигалась настолько быстро, что взгляд не успевал за ней.

Раздался короткий звон стали.

Первый упал.

Второй сделал еще два шага, прежде чем понял, что больше не может дышать.

Третий замер с занесенным мечом. Лезвие медленно выскользнуло из его пальцев.

Следом рухнул и он.

Никто не видел самих ударов. Только их последствия.

Разбойники начали пятиться.

— Это… это она…

— Не может быть…

— Уходим!

Один из них развернулся к лесу.

Он успел сделать всего несколько шагов, когда что-то темное мелькнуло в воздухе. Короткий нож с глухим стуком вошел ему между лопаток. Беглец рухнул лицом в землю. Фигура неторопливо подошла к нему, вытащила клинок, одним движением вытерла кровь о его плащ и убрала оружие обратно. Даже не взглянув на тело, она двинулась дальше.

Оставшиеся разбойники дрогнули. Теперь они уже не нападали. Они пытались выжить.

Но она не позволяла им уйти.

Без ярости. Без крика. Без единого лишнего движения. Каждый удар был точен. Каждый шаг — заранее рассчитан. Казалось, она знала, где окажется противник, еще до того, как тот сам принимал решение.

Через несколько минут все закончилось.

На камнях остался лишь один живой разбойник.

Молодой. Испуганный. Он отбросил меч и рухнул на колени.

— П-пощади…

Фигура остановилась перед ним. Впервые за весь бой она заговорила. Голос был спокойным. Женским. Невероятно спокойным.

— Сколько караванов?

Разбойник судорожно сглотнул.

— Ч-что?..

— Сколько.

— Пять… Нет… шесть…

— Мирные жители?

Он закрыл глаза.

— Да…

— Дети?

— Да…

Несколько секунд она молчала.

— Кто вас нанял?

Разбойник быстро замотал головой.

— Мы сами… Нам нужны были деньги… Клянусь…

Она молча смотрела на него.

Под этим взглядом он начал дрожать всем телом.

— Пожалуйста…

— Я больше никогда…

Хруст. Одно короткое движение. Тело безвольно осело к ее ногам.

Наступила тишина. Настоящая.

Если перед нападением лес лишь затаил дыхание, то теперь он словно вымер.

Несколько долгих секунд никто не двигался.

Купцы молча смотрели на тела разбойников, не до конца понимая, что остались живы. Первым опомнился Калеб. Он медленно подошел к фигуре в плаще и слегка склонил голову.

— Благодарю. Если бы не вы…

— Плата.

Она не повысила голос. Не попросила. Не поблагодарила. Просто напомнила.

Калеб быстро кивнул.

— Конечно.

Он снял с пояса небольшой кожаный мешочек и протянул ей. Фигура молча взвесила его на ладони, не пересчитывая монеты, убрала мешочек под плащ и коротко кивнула.

Развернувшись, она уже собиралась уйти, когда из-за перевернутой повозки осторожно выглянул паренек-подросток.

— Госпожа…

Она остановилась.

Парень нерешительно поднял на нее глаза.

—Кто вы?

Несколько секунд она молчала.

Затем спокойно ответила:

-Не важно.

И ушла.

Она не оглянулась ни разу. Черный плащ постепенно растворился среди серых скал. Лишь когда ее силуэт окончательно исчез за поворотом, люди словно снова научились дышать.

Маркус шумно выдохнул.

— Странная…

Калеб еще несколько секунд смотрел в ту сторону, куда она ушла, затем поднял взгляд к небу.

Над перевалом по-прежнему не кружила ни одна птица.

Он нахмурился.

— Заметил?

— Что?

— Их нет.

Маркус огляделся. Ни пения птиц, ни шелеста их крыльев. Ничего. Словно время в этом месте остановилось.

Лес молчал.

Даже спустя несколько минут после ухода незнакомки он будто не решался ожить.

Калеб невольно поежился.

— Никогда такого не видел…

Глава 2

Глава 2. Немой клинок

Старый монастырь догорал.

Магический огонь медленно пожирал прогнившие балки, с жадным треском перебираясь с одной уцелевшей стены на другую. Горячий воздух дрожал над черной крышей, а густой дым лениво поднимался к серому зимнему небу, растворяясь среди тяжелых облаков. Когда-то здесь переписывали древние книги, учили детей читать и прятали рукописи, пережившие несколько эпох. Теперь от библиотеки остались лишь обугленные полки да клочья почерневшего пергамента, которые ветер разносил по двору, словно пепел чьей-то памяти.

Снег вокруг уже перестал быть белым. Он был испещрен следами сапог, глубокими бороздами от магических ударов и темными пятнами крови, медленно впитывающимися в ледяную корку. В неподвижных телах, разбросанных по двору, еще угадывались монахи и наемники, но теперь они ничем не отличались друг от друга. Смерть быстро стирала различия.

Лишь один человек все еще стоял на ногах.

Пожилой маг с трудом удерживал равновесие. Одна нога была сломана и безвольно волочилась по снегу. Каждый вдох отдавался болью, грудь тяжело поднималась, а кровь медленно стекала по подбородку, пропитывая густую седую бороду. Он машинально стер ее рукавом и поднял взгляд.

Перед ним, в нескольких десятках шагов, неподвижно стоял высокий мужчина.

Он казался частью зимнего пейзажа. Дымчато-серая кожа почти сливалась с камнем, длинные черные волосы свободно лежали на плечах, а сложенные за спиной крылья были настолько темными, что казались вырезанными из самой ночи. Ветер перебирал отдельные пряди волос, но мужчина не двигался. Лишь холодные серебристые глаза спокойно наблюдали за магом.

В них не было ни ненависти, ни презрения. Только удивительно спокойная сосредоточенность человека, который уже закончил бой задолго до того, как противник понял, что проиграл.

Маг судорожно сглотнул. Он слишком хорошо знал, кто стоит перед ним.

Немой Клинок.

О таких рассказывали шепотом. Их не видели годами, но каждый раз, когда где-то бесследно исчезал сильный маг, запрещенная книга или целая группа людей, обязательно находился тот, кто тихо произносил одну и ту же фразу:

«Орден снова прислал своих.»

Старик невольно усмехнулся.

— Значит… все-таки Немой Клинок…

Мужчина не ответил. Он вообще не шелохнулся, словно слова не имели для него никакого значения.

Маг почувствовал, как по спине пробежал холод. И дело было не в снеге и морозе, а в тишине. Он всю жизнь сражался с людьми. Они кричали, угрожали, проклинали, спорили, пытались запугать. Этот же противник молчал так, словно перед ним никого не было. И это оказалось страшнее всего.

Старик резко вскинул руки. На кончиках пальцев вспыхнула магия, воздух завибрировал от напряжения. Из земли с оглушительным треском выросли ледяные пики, мгновенно сомкнувшись вокруг неподвижной фигуры. Следом поднялся снежный вихрь, превращая двор в белую пелену. Десятки ледяных копий одновременно сорвались вперед.

Каэрис даже не попытался уклониться. Он медленно поднял левую руку. В его движениях не было ничего человеческого. Они были слишком плавными, слишком спокойными, словно смертельное заклинание летело вовсе не в него. Ноготь большого пальца скользнул по подушечке указательного. Тонкий порез появился так легко, словно кожа сама разошлась под прикосновением. На снег упала первая капля крови. Она не растеклась. Замерла, противореча всем законам природы. Потом медленно поднялась вверх. Следом вторая. Третья.

Алые капли вытягивались в тончайшие нити, переплетаясь между собой в сложный узор. Со стороны это выглядело почти красиво. Будто в воздухе кто-то ткал невесомое кружево.

Каэрис едва заметно пошевелил пальцами. Нити сорвались вперед. Ледяные копья рассыпались в белую пыль, даже не успев коснуться его одежды.

Маг невольно отступил. Он ожидал увидеть щит, ответное заклинание, хотя бы попытку защититься. Что угодно, но только не это.

Кровь двигалась так, словно обладала собственной волей. Старик ударил снова. Пламя вырвалось из рук ревущей волной. Снег мгновенно превратился в густой пар, скрывая весь двор. Когда пар рассеялся, Каэриса перед ним уже не было. Старик даже не успел обернуться.

Холодная ладонь легла ему на плечо.

Он вздрогнул всем телом.

Алые нити уже обвивали его запястья. Медленно поднимались выше, скользя по предплечьям, плечам, груди… пока не добрались до шеи. Он дернулся, отчаянно пытаясь вырваться. Безрезультатно. В следующее мгновение маг почувствовал то, чего не испытывал никогда в жизни. Его собственная кровь перестала ему принадлежать. Она больше не подчинялась биению сердца. Она слушалась другого.

Пальцы Каэриса едва заметно сжались.

Сердце мага болезненно дернулось. Еще раз. И еще. На лице старика впервые появился настоящий страх. Он понял. Немой Клинок не управлял кровавыми нитями.

Он держал в руках саму жизнь.

Маг тяжело втянул воздух. На губах выступила кровь.

Он с трудом поднял взгляд на неподвижное лицо Каэриса. В уголках его губ появилась едва заметная, почти безумная улыбка.

— Вы… уже… проиграли…

Последнее слово прозвучало почти неслышно.

Каэрис не изменился в лице. Не спросил, что тот имел в виду. Не проявил ни любопытства, ни сомнения. Пальцы едва заметно шевельнулись.

Тело старика обмякло.

В монастыре снова воцарилась тишина.

Лишь ветер продолжал гулять среди обгоревших стен, разбрасывая клочья почерневших страниц.

Каэрис еще несколько секунд неподвижно стоял посреди двора. Затем развернулся и направился к полуразрушенной библиотеке. Именно сюда вели сведения, полученные Орденом.

Под ногами тихо хрустели осколки стекла, обугленные балки и рассыпавшиеся страницы. Воздух был пропитан запахом дыма, старой древесины и сырого камня. Большая часть стеллажей давно рухнула, погребая под собой книги, пережившие не одно столетие. Он не искал наугад. Каждый шаг был уверенным, будто заранее знал, куда идти.

В самом дальнем помещении, скрытом за обрушившейся аркой, уцелела небольшая каменная комната. Огонь почти не коснулся ее.

На полу лежал человеческий скелет, до сих пор сжимавший в руках бронзовый ларец.

Каэрис опустился рядом и одним движением сорвал проржавевший замок. Внутри, завернутый в несколько слоев промасленной ткани, лежал старый свиток.

Чернила почти выцвели. Печать давно раскололась, но сам пергамент чудом пережил время. Каэрис развернул его лишь настолько, чтобы убедиться в подлинности. Древний язык и незнакомые символы. Этого было достаточно.

Он аккуратно свернул свиток, убрал его в водонепроницаемый кожаный футляр и закрепил за спиной.

Задание было выполнено.

Покинув монастырь, Каэрис остановился на краю высокого утеса. Под ним простирались бескрайние хвойные леса, замерзшие реки и глубокие ущелья, утопающие в зимнем сумраке. Холодный ветер ударил в лицо. Несколько мгновений Каэрис неподвижно смотрел вперед. Затем сделал шаг в пропасть. Минута свободного падания была ему необходима, чтобы снова почувствовать себя живым существом, а не только холодным орудием Ордена. Посчитав, что пора, он раскрыл огромные кожистые крылья. Черная перепонка натянулась между длинными костяными лучами, а сами крылья казались продолжением окружающей тьмы.

Первый взмах был настолько мощным, что воздух с глухим рокотом ударил о скалы. С ближайших елей сорвались тяжелые снежные шапки, а пепел, поднятый ветром, закружился над пропастью. Второй взмах поднял его выше. Он не парил, он рассекал воздух. Каждое движение тяжелых крыльев сопровождалось глубоким хлопком, будто само небо нехотя расступалось перед существом, рожденным для полета.

Очень скоро монастырь превратился в темное пятно среди бескрайней белизны.

Высоко над перевалами ветер становился сильнее. Он бил в кожистые перепонки, пытался сбить с курса, но Каэрис лишь менял угол полета, инстинктивно чувствуя воздушные потоки.

На земле он был безупречным воином.

В небе становился хищником.

Под ним медленно проплывали заснеженные вершины, хвойные леса и ледяные озера, сверкавшие под зимним солнцем. Иногда он поднимался выше облаков, где мир исчезал под плотным белым покровом. Иногда почти касался крыльями отвесных скал, сокращая путь через узкие ущелья.

Лишь однажды он остановился на ночлег, устроившись на узком выступе высокой скалы, где не смог бы удержаться ни один человек. С первыми лучами солнца тяжелые крылья вновь расправились, и воздух снова содрогнулся от мощного взмаха.

У человека такой путь занял бы почти две недели, Каэрис преодолел его за четыре дня. К исходу дня над бесконечной белизной снегов наконец показались вершины Черного Хребта.

Они возвышались над облаками подобно окаменевшим клыкам исполина. Ни одна карта не отмечала этих мест. Немногие знали, что где-то среди скал, льда и вечного ветра скрывается сердце Ордена Безмолвия.

Каэрис сделал широкий круг над ущельем.

С высоты крепость казалась продолжением самой горы. Черный камень почти не отличался от окружающих скал. Высокие башни поднимались прямо из отвесных склонов, а большая часть строений и вовсе уходила глубоко внутрь массива. Если не знать, куда смотреть, можно было пролететь мимо десятки раз.

Холодный ветер ударил в перепонки кожистых крыльев. Каэрис плавно изменил угол полета. Мощные взмахи уверенно рассекали разряженный воздух. Полет здесь требовал силы. Горы не прощали ошибок. Воздушные потоки постоянно менялись, срываясь вниз между ущельями, но тело давно привыкло к подобным условиям. За сотни лет мышцы сами находили нужный ритм.

Он приземлился на одну из верхних площадок крепости.

Дежурные стражи открыли ворота сразу, едва увидев серебристые глаза Немого Клинка. Никто не задавал вопросов. Никто не приветствовал. Так было всегда. Орден не нуждался в словах.

Каэрис сложил крылья за спиной и неторопливо направился внутрь.

Холодный воздух сменился сухим запахом камня, масла и старого пергамента. Он проходил этими коридорами сотни раз. Каждый поворот, лестница и колонна были знакомы.

Он никогда не задумывался, нравится ли ему это место.

Домом оно давно перестало быть. Но другого дома он уже не помнил.

Послушники, заметив его, сразу уступали дорогу. Некоторые едва заметно склоняли головы. Другие старались украдкой рассмотреть высокого ВалькРай. Для большинства он был живой легендой. Немых Клинков редко видели в крепости. Еще реже — возвращавшимися с выполненного задания.

Каэрис не обращал на них внимания. Во время обучения наставник однажды сказал:

Оружие не замечает взглядов. Оно замечает лишь цель.

Эту мысль он запомнил лучше многих уроков. За столетия она стала привычкой.

Не задумываться.

Не оценивать.

Не искать причин.

Есть приказ.

Есть задача.

Есть результат.

Этого достаточно.

Он пересек внутренний двор, где послушники под руководством наставников отрабатывали боевые построения. Деревянные мечи сталкивались с сухим треском, кто-то падал, поднимался и снова возвращался в строй. Чуть дальше, за аркой из темного камня, располагались залы Глашатаев Безмолвия. Именно они расследовали преступления, допрашивали подозреваемых, собирали сведения и принимали донесения со всех Домов Безмолвия. Большинство приказов, доходивших до Немых Клинков, рождались именно там.

Выше начинался уровень Хранителей Печати. Туда редко поднимались даже старшие Глашатаи. Еще выше находились покои Верховного Голоса. Каэрис никогда не видел его. Лишь однажды почувствовал чужое присутствие за закрытой дверью. Этого оказалось достаточно, он не испытывал любопытства.

Если Голос пожелает, они встретятся. Если нет — значит, так должно быть.

Перед тяжелыми бронзовыми дверями уже ждали двое стражей. Они молча распахнули створки. В просторном зале за длинным каменным столом сидели пятеро.

Хранители Печати.

Каэрис остановился. Опустился на одно колено. Снял с пояса кожаный футляр и положил его перед собой.

— Доклад, — спокойно произнес седовласый Хранитель.

Каэрис поднялся и сделал шаг вперед. Один из членов Совета осторожно извлек древний свиток. Несколько мгновений в зале слышался лишь тихий шелест старого пергамента.

— Подлинный.

Другой Хранитель посмотрел на Каэриса.

— Сопротивление?

Короткий кивок.

— Маг?

Еще один.

— Потери среди наших?

Отрицательное движение головы. Вопросы закончились. Никто не спросил, сколько человек погибло. Как именно проходил бой. Приказ выполнен. Этого было достаточно.

Седовласый Хранитель медленно закрыл футляр.

— За последние четыре месяца возобновились попытки проникновения в Дома Безмолвия.

Один из Хранителей разложил на столе несколько донесений.

— Все в разных государствах.

— Почерк одинаковый.

— Следов почти нет.

— Стража ничего не видела.

— Послушники ничего не слышали.

Еще один лист лег поверх остальных.

— Деньги не тронуты.

— Артефакты остались на местах.

— Оружие тоже.

Он перевернул страницу.

— Исчезли только архивные материалы.

— Отчеты экспедиций.

— Карты.

— Копии древних надписей.

— Дневники исследователей.

— Только что изъятые рукописи.

— Донесения Глашатаев.

Повисла тяжелая тишина.

— Кто-то собирает знания, — тихо произнес один из Хранителей.

— И делает это слишком последовательно.

Седовласый Хранитель провел ладонью по столу, поднял взгляд на Каэриса.

— Южный Дом Безмолвия этой ночью подвергся новому проникновению.

На стол легла карта.

— Пропали журналы раскопок.

— Несколько старых карт.

— И описание неизвестного комплекса руин.

Палец Хранителя остановился у небольшой отметки на юге материка.

— Отправишься туда.

— Найдешь виновного.

— Если документы еще не покинули пределы государства — вернешь их.

— Если нет…

Он замолчал. Продолжение приказа не требовалось. Каэрис коротко склонил голову. В этот момент двери зала вновь открылись. Шестеро стражей медленно внесли массивный каменный фрагмент, закованный в толстые цепи. Даже под слоем грязи было видно древнюю резьбу. Вся поверхность камня была покрыта неизвестными символами. Ни один из присутствующих не смог прочитать их.

— Только что доставлен из восточного Дома Безмолвия, — произнес один из сопровождавших.

— Найден среди вещей, подготовленных к отправке в Черный Хребет.

Один из Хранителей осторожно коснулся древней поверхности.

— Главный архив.

— Немедленно.

Каэрис задержал взгляд на символах всего на одно мгновение. Потом отвернулся.

Его уже ждало новое задание.

Глава 3

Глава 3. Эхо

Ночь медленно опускалась на Эстмар.

Последние огни Южного Дома Безмолвия давно скрылись за крышами города, однако Вейссара продолжала идти по пустынным улицам, ни разу не оглянувшись. Каменные мостовые еще хранили тепло ушедшего дня, но прохладный ветер уже приносил запах приближающейся осени, лениво перебирая полы ее темного плаща. Под ним, плотно прижатые кожаными ремнями к боку, лежали несколько тонких свитков, две старые карты и потрепанный дорожный журнал. Любой другой назвал бы такую добычу бессмысленной.

Она — нет.

Вейссара не понимала, почему именно эти документы заставили ее остановиться среди сотен других. В архиве хранились десятки шкафов, сотни книг, свитков и карт, но рука сама потянулась именно к ним. Она не искала определенных названий, не читала заголовков, не пыталась разобраться в содержимом полок. Будто что-то внутри безошибочно подсказывало, какие страницы нужно забрать, а какие оставить Ордену.

Так происходило уже не впервые.

Сначала она пыталась объяснить это расчетом. Потом — опытом. Позже перестала искать объяснения вовсе.

Иногда ей казалось, что мир едва заметно ведет ее за собой. Не словами или знаками. Лишь почти неуловимым ощущением правильности, будто где-то глубоко внутри натягивалась невидимая нить, стоило сделать очередной шаг.

Она ненавидела это чувство.

Потому что не понимала его.

Еще сильнее ее пугало другое — эта странная уверенность почти никогда не ошибалась.

Эстмар оказался именно тем местом, куда она собиралась попасть последние несколько месяцев.

Страна ученых слишком долго оставалась вне ее внимания. Здесь работали лучшие картографы материка, переписывали древние тексты, изучали руины и собирали все свидетельства исчезнувших эпох. Почти каждая экспедиция, обнаружившая хоть что-то необычное, прежде всего отправляла свои записи именно сюда. Лишь после проверки документы перевозили в главную крепость Ордена — место, существование которого признавали единицы, а местонахождение знали еще меньше. Переступив ее порог, любые сведения словно исчезали из самого мира.

Вейссара давно поняла одну простую вещь: если Орден что-то скрывает, искать ответы нужно не в его сердце, а там, где они появляются впервые.

Именно поэтому Южный Дом Безмолвия стал ее целью.

Она не собиралась разрушать планы Ордена. Не пыталась вернуть людям запрещенные книги. И уж точно не считала себя защитницей прошлого. Ей было безразлично, сколько рукописей исчезнет завтра, пока среди них не окажется той единственной, которая сможет ответить хотя бы на один вопрос.

Кто она?

Почему ее детство будто никогда не существовало?

Что произошло?

Даже собственная память отворачивалась, стоило ей приблизиться к ответу. Иногда ей казалось, что истина совсем рядом. Что достаточно сделать еще один шаг, открыть еще один свиток, найти еще одну карту — и все наконец станет понятным. Но каждый раз вместо собственной истории она находила лишь обрывки чужих судеб, отчеты экспедиций, древние схемы разрушенных храмов, имена людей, давно превратившихся в прах, и события, не имевшие к ней никакого отношения.

С каждым годом это начинало утомлять.

С каждым годом росло чувство, что она идет по бесконечному лабиринту, стены которого кто-то намеренно перестраивает раньше, чем она успевает найти выход. И все же остановиться она не могла. Не потому, что верила в успех.

Потому что незнание пугало ее гораздо сильнее любой правды.

_______

Трактир встретил ее густым запахом свежего хлеба, жареного мяса и терпкого эля. Стоило тяжелой дубовой двери закрыться за спиной, как холод ночной улицы остался по ту сторону стены, уступив место плотному человеческому теплу. В просторном зале было шумно, но этот шум не раздражал. Где-то у стойки смеялись торговцы, обсуждая удачную сделку, за дальним столом двое возчиков азартно спорили над картами, молодой музыкант лениво перебирал струны старой лютни, время от времени сбиваясь с мелодии. В камине потрескивали поленья, бросая на стены теплые рыжие отблески, а по залу неторопливо сновали служанки с подносами.

Никто не обратил внимания на женщину в темном плаще, с накинутым капюшоном. Для подобных мест незнакомцы были привычнее постоянных посетителей.

Вейссара спокойно прошла через зал и заняла самый дальний стол, оставляя за спиной каменную стену. Отсюда были хорошо видны входная дверь, лестница на второй этаж и почти весь трактир. Привычка, выработанная за долгие годы. Так было проще замечать тех, кто обратил на нее внимание.

Хозяин трактира подошел почти сразу.

— Что желаете, госпожа?

— Горячее. И травяной отвар.

Ее голос прозвучал тихо, мягко, будто ничего особенного не было сказано. Хозяин на мгновение задержался взглядом. В его лице промелькнуло то самое короткое выражение, которое она замечала у людей всю жизнь. Легкое удивление. Затем он будто опомнился и поспешно улыбнулся.

— Сейчас принесу.

Когда он отошел, за соседним столом один из купцов негромко сказал своему товарищу:

— Голос у нее… странный.

— Почему странный?

— Не знаю… словно услышал старую песню, которую никогда раньше не слышал.

Товарищ только пожал плечами, но невольно посмотрел вслед хозяину, словно хотел еще раз услышать незнакомку.

Через несколько минут перед ней поставили дымящуюся тарелку с густым мясным рагу, ломоть свежего хлеба и кружку ароматного настоя. Вейссара медленно сняла перчатки. Тепло деревянной миски приятно ощущалось в ладонях. Она спокойно ела, не торопясь, впервые за несколько дней позволяя себе просто сидеть среди чужих голосов, не скрываясь в холодных переулках и не растворяясь в собственной Тьме.

Документы оставались на месте. Под плащом, плотно прижатые к боку кожаными ремнями. Она даже не думала доставать их здесь. Южный Дом Безмолвия остался позади всего час назад. Если Орден уже обнаружил пропажу, дороги наверняка начали проверять. Любая лишняя осторожность сейчас стоила гораздо меньше, чем одна ошибка.

Дверь вновь распахнулась, впуская внутрь порыв холодного воздуха. Вместе с ним вошли трое мужчин в темно-серых дорожных плащах. На их плечах серебром поблескивал знакомый знак Ордена Безмолвия. Не послушники. Старше. Увереннее. По тому, как они держались, было ясно: эти люди уже не раз сопровождали архивные грузы и выполняли поручения, о которых не рассказывали посторонним.

Молодые Глашатаи.

Они устало сняли плащи, заказали еду и заняли стол через несколько рядов. Один выглядел совсем юным — едва ли старше двадцати лет. Второй держался спокойнее остальных, а третий, широкоплечий и темноволосый, производил впечатление человека, который привык сначала думать, а потом говорить.

Поначалу разговор не отличался от любого другого.

— Если нас еще раз отправят через северный тракт, я подам рапорт.

— Кому?

— Хоть самому Верховному Голосу.

— Он обязательно оценит твою заботу о собственных сапогах.

За столом тихо рассмеялись.

— Смейтесь сколько хотите. Эти дороги хуже болот.

— Зато живыми вернулись.

— Пока что.

Им принесли горячее. Несколько минут слышался лишь звон ложек и негромкие замечания о дороге. Казалось, тяжелая поездка окончательно вытеснила из мыслей все остальное. Но стоило молодому Глашатаю отпить из кружки, как он негромко произнес:

— Все-таки странно получилось с Девятым Архивом.

Темноволосый сразу поднял взгляд.

— Не начинай.

— Почему?

— Потому что здесь люди.

— Они заняты своими делами.

— И все равно.

Юноша пожал плечами.

— Ладно… Просто не понимаю, зачем было поднимать столько шума, если внутри почти ничего не осталось.

— Почти.

— Но ведь все важное исчезло раньше нас.

— Именно поэтому и подняли тревогу.

Третий, до этого молчавший, осторожно вмешался:

— Говорят, это уже девятый Дом Безмолвия за последние месяцы.

— Южный сегодня тоже проверяли.

— И?

— Несколько документов пропали.

Повисла короткая пауза.

— Опять.

— Опять.

— Думаешь, тот же человек?

— Не знаю.

— Но случайностей уже слишком много.

Темноволосый поставил кружку на стол чуть громче, чем собирался.

— Хватит.

— Мы просто разговариваем.

— Мы обсуждаем то, чего не должны обсуждать.

— Ты иногда становишься хуже наставников.

— Зато живым останусь.

Молодой Глашатай усмехнулся.

— Ладно. Тогда последний вопрос.

— Последний.

— Из-за чего Верховный Голос лично разрешил новую экспедицию?

Темноволосый долго молчал. Потом устало потер переносицу.

— Нашли новое упоминание.

— Где?

— Среди старых архивных записей.

— О чем?

Он оглядел зал. Купцы продолжали спорить о цене соли, музыкант лениво наигрывал знакомую мелодию, у стойки хозяин смеялся над чьей-то шуткой. Никто не обращал на них внимания.

И все же он заговорил почти шепотом.

— О первом Эхо.

Молодой нахмурился.

— Первом?

— Их несколько.

— Значит… это правда?

— Не знаю.

— Где его нашли?

— Не нашли.

— Тогда?

— Нашли только упоминание.

— И где искать?

Темноволосый поколебался всего мгновение.

— В Пепельных горах.

— Там же ничего нет.

— Так считали раньше.

— А теперь?

— Теперь Верховный Голос считает иначе.

— Почему?

Ответ прозвучал совсем тихо.

— Потому что в записях впервые появилось название.

— Какое?

— Зал Эха.

Ложка замерла в пальцах Вейссары.

Не дрогнула.

Просто остановилась.

Где-то очень глубоко, там, куда память не позволяла заглянуть даже ей самой, что-то едва ощутимо шевельнулось. Перед глазами вспыхнул серебристый отблеск огромного крыла. Следом раздался чей-то легкий смех — удивительно теплый, свободный, совсем не похожий на те воспоминания, что иногда прорывались сквозь многовековую пустоту. Потом детский голос произнес всего одно слово… но оно исчезло раньше, чем сознание успело его различить.

Все закончилось.

Музыка вновь стала слышна отчетливо. Кто-то громко позвал служанку. За окном ветер ударил в ставни.

Вейссара медленно опустила ложку обратно в тарелку.

За почти четыре тысячи лет она пересекала Пепельные горы бесчисленное количество раз. Знала каждое ущелье, каждый перевал, каждую тропу, по которой можно было пройти незамеченной. И никогда не видела ничего, что хотя бы отдаленно напоминало Эхо.

Именно это беспокоило сильнее всего.

Если оно действительно существовало… значит, она все это время проходила совсем рядом и даже не понимала этого.

Разговор за соседним столом постепенно затих. Молодые Глашатаи быстро поняли, что сказали гораздо больше, чем следовало. Темноволосый больше не позволял теме вернуться. Теперь они обсуждали дорогу, дурную погоду, предстоящий переход через перевалы и спорили о том, какой тракт безопаснее зимой. Но Вейссара уже перестала их слушать. Она медленно допила остывший настой, почти не чувствуя его вкуса.

«Зал Эха.»

Два простых слова продолжали звучать внутри так отчетливо, словно были произнесены только что.

Она слишком хорошо знала Пепельные горы. За тысячи лет сами горы почти не изменились. Их вершины по-прежнему были укрыты серым вулканическим пеплом, а ветер все так же поднимал его в воздух, превращая закат в кроваво-красную дымку.

И все же…

Если Орден отправляет туда новую экспедицию, значит, нашли не сами горы. Нашли ключ. Она медленно провела пальцами по деревянной поверхности стола. Кончики пальцев остановились сами собой.

В памяти снова вспыхнуло серебристое крыло.

Совсем близко.

Потом чей-то смех.

Легкий.

Счастливый.

Так смеются люди, которые еще не знают, что могут потерять все.

Образ исчез так же внезапно, как появился.

Вейссара едва заметно прикрыла глаза.

Четыре тысячи лет.

Четыре тысячи лет она жила с ощущением, будто смотрит на собственную жизнь через разбитое стекло. Отдельные осколки существовали. Она помнила последние тысячелетия почти до мелочей. Помнила войны, имена правителей, смену границ, разрушенные города. Но первые пятьдесят лет оставались пустотой.

Пустотой, которая не должна была существовать.

Она давно перестала верить, что память вернется сама.

Хозяин трактира подошел осторожно, словно боялся нарушить тишину вокруг нее.

— Госпожа… вам еще что-нибудь нужно?

Вейссара подняла взгляд.

— Нет.

Он снова задержался на несколько мгновений, вслушиваясь в ее голос так же невольно, как и при первой встрече, затем кивнул и ушел.

Она поднялась.

На этот раз никто не проводил ее взглядом. В зале вновь стало шумно, музыкант сменил мелодию, кто-то громко рассмеялся над очередной историей, и жизнь трактира продолжила течь своим чередом.

Лишь молодой Глашатай случайно посмотрел ей вслед.

— Странная женщина, — тихо произнес он.

Темноволосый даже не обернулся.

— В дороге странных людей хватает.

Они больше не вспоминали о ней.

А Вейссара уже шагнула за порог.

Прохладный ночной воздух встретил ее запахом мокрого камня и дыма. Эстмар почти уснул. Лишь редкие окна еще светились теплым желтым светом, а где-то вдали лениво переговаривались городские стражники.

Она остановилась всего на одно мгновение.

Пепельные горы могли подождать.

Если Орден только собирал экспедицию, значит, найденное упоминание существовало задолго до сегодняшнего дня.

И где-то должна была сохраниться его копия.

Не в Доме Безмолвия. Там оставалось лишь то, что Орден уже успел отобрать.

Но был еще один архив.

Старый монастырь Милосердного Астема, закрытый почти двести лет назад, когда большую часть его библиотеки так и не смогли перевезти в Эстмар из-за сильного пожара. Когда-то Вейссара уже бывала там. Тогда эти записи ничего ей не сказали. Теперь все изменилось. Она больше не искала ответы наугад.

Теперь у нее появилось первое направление.

И если кто-то действительно вырезал из истории целые страницы… значит, когда-то эти страницы существовали. А значит, их еще можно найти.

Глава 4

Глава 4. След

Утро выдалось холодным. Ночной дождь успел пройти еще затемно, оставив после себя влажную землю и тяжелый запах сырого леса. Узкая тропа, петлявшая между старыми елями, постепенно исчезала под ковром опавшей хвои, словно сама природа пыталась скрыть ее от случайных путников. Именно поэтому монастырь сумел прожить почти два столетия после собственного запустения. О нем больше не говорили. Его перестали отмечать на новых картах. Даже местные жители старались обходить это место стороной, предпочитая рассказывать детям истории о проклятых развалинах, чем объяснять их настоящее происхождение.

Вейссара шла неторопливо. Каждый шаг отдавался тихим хрустом влажных веток, но лес быстро проглатывал этот звук. Ветер лениво раскачивал верхушки деревьев, сбрасывая редкие капли дождя на плащ, а где-то высоко перекликались птицы, постепенно возвращавшиеся после ночной грозы. Все вокруг выглядело удивительно спокойным. Слишком спокойным для места, где, возможно, хранилась очередная ниточка к ее прошлому.

Южный Дом Безмолвия дал ей больше вопросов, чем ответов. Среди украденных документов оказался старый каталог монастырских архивов Эстмара, составленный еще до того, как Орден начал перевозить древние рукописи в свои Дома Безмолвия. Тогда она лишь бегло просмотрела его, задержавшись взглядом на нескольких названиях. Теперь одно из них всплыло в памяти само собой.

Монастырь Милосердного Астема. Небольшая пометка на полях сообщала, что часть книг так и не была перевезена из-за внезапного пожара и последующего закрытия обители. Тогда это показалось ей очередной мелочью среди десятков подобных записей. После услышанного в трактире — перестало быть случайностью.

Разрушенные стены показались из-за деревьев неожиданно. Каменная ограда давно осыпалась, позволив лесу медленно поглотить внутренний двор. Корни деревьев раздвигали старые плиты, плющ оплетал колонны, а высокая колокольня, лишившаяся половины крыши, по-прежнему возвышалась над кронами, словно не желая окончательно уступать времени. Когда-то сюда приходили паломники со всего Эстмара. Теперь единственными посетителями оставались ветер, птицы и дождь.

Вейссара остановилась у пролома в стене, позволяя взгляду медленно скользнуть по двору. Здесь давно никто не жил. Не чувствовалось ни человеческого запаха, ни следов костров, ни лошадей. Только влажный камень, старая древесина и едва уловимый аромат плесени, въевшийся в стены настолько глубоко, что стал частью самого монастыря.

Она вошла внутрь.

Главный зал встретил ее пустотой. Потолок обвалился почти наполовину, пропуская полосы утреннего света, в которых медленно кружилась пыль. Пол был завален обломками балок, остатками скамеек и кусками выцветших фресок. Когда-то здесь молились. Теперь время само превратилось в единственного хозяина этого места.

Библиотеку она нашла не сразу. За алтарем скрывался узкий коридор, уходивший глубоко под землю. Воздух здесь сразу стал холоднее. Каменные ступени покрывала тонкая пленка влаги, а запах старой бумаги ощущался раньше, чем впереди показалась тяжелая дубовая дверь.

Дверь давно перестала закрываться.

За ней оказалось небольшое помещение, заставленное полуразрушенными стеллажами. Большинство книг превратились в бесформенные комки сгнившего пергамента. Некоторые рассыпались в пыль сразу после прикосновения. Влага и годы сделали свое дело гораздо лучше любого огня.

И все же один шкаф у дальней стены сохранился почти полностью. Обвалившаяся каменная плита случайно накрыла его сверху, защитив от дождя.

Вейссара осторожно открыла дверцу. Несколько монастырских летописей. Книга пожертвований. Старые карты дорог.

И одна тонкая рукопись без названия.

Темно-коричневый переплет выглядел неприметно, но бумага внутри сохранилась удивительно хорошо.

Она раскрыла книгу.

Первые страницы рассказывали об обычных вещах — строительстве монастыря, паломниках, поставках зерна, переписи рукописей. Затем почерк автора изменился.

…после возвращения северной экспедиции стало известно, что путь к Пепельным горам вновь открыт…

Вейссара медленно перевернула страницу.

Пусто.

Следующей не было.

Еще лист.

И еще.

Ровный срез тянулся вдоль самого переплета.

Она провела пальцами по краю бумаги.

Не вырвали.

Не сожгли.

Не уничтожили временем.

Их вырезали. Очень аккуратно, тонким лезвием.

Человек, сделавший это, прекрасно понимал устройство книги. Он не повредил ни переплет, ни соседние листы. Исчезли только нужные страницы. Остальная рукопись осталась нетронутой. На следующих сохранившихся листах текст начинался уже с совершенно другой темы, словно разговора о Пепельных горах никогда не существовало.

Лес за стенами монастыря тихо шумел от ветра.

Вейссара еще раз коснулась ровного края.

Она еще несколько мгновений смотрела на ровный срез страниц, затем аккуратно закрыла книгу и убрала ее в сумку рядом с украденными свитками. Воздух в архиве казался тяжелее прежнего. Не опаснее — именно тяжелее. Будто само здание слишком долго хранило чужие тайны и теперь неохотно отпускало каждого, кто осмеливался их потревожить.

Она поднялась по узкой лестнице обратно в главный зал. Каменные ступени отзывались приглушенным эхом, растворявшимся под сводами полуразрушенного монастыря. Сквозь пробоины в крыше внутрь проникал холодный утренний свет, в котором медленно кружилась старая пыль. Где-то наверху ветер лениво раскачивал остатки балок, и сухое дерево тихо поскрипывало, словно вспоминало давно забытые молитвы.

Во дворе было спокойно. Даже слишком.

Лес вокруг жил своей жизнью. Над верхушками сосен перекликались птицы, в высокой траве стрекотали насекомые, ветер перебирал пожелтевшие листья. После нескольких часов, проведенных среди древних рукописей, эта обычная жизнь казалась почти чужой.

Вейссара неторопливо направилась к пролому в монастырской стене. И остановилась. За ним, в нескольких десятках шагов, среди сосен неподвижно стоял высокий мужчина.

Он не скрывался. Не пытался застать ее врасплох. Просто стоял среди сосен так, словно знал заранее, какой дорогой она выйдет из монастыря.

Ростом значительно выше двух метров, широкоплечий, с мощным телом воина, он казался частью самого леса. Дымчато-серая кожа почти растворялась среди холодных теней, а огромные кожистые крылья спокойно покоились за спиной. Угольно-черные перепонки, натянутые между длинными костяными пальцами, выглядели необычайно прочными. Даже сложенные, они производили впечатление огромной скрытой силы, которую не хотелось проверять на себе.

Поверх темной дорожной одежды лежал длинный плащ без единого знака отличия. Лишь широкая кожаная перевязь пересекала грудь, удерживая ножны за спиной. За левым плечом возвышалась рукоять длинного узкого меча с простой, лишенной украшений гардой, на поясе покоился короткий кинжал необычной формы. Ни драгоценностей, ни символов ранга. Все выглядело так, словно оружие давно перестало быть предметом и стало продолжением его собственного тела. Длинные черные волосы свободно спадали почти до пояса, лишь несколько тонких ремешков удерживали передние пряди за очень длинными нечеловеческими ушами, плавно уходившими назад вдоль головы и повторявшими линии сложенных крыльев. Лицо казалось почти невозможным в своей правильности. Высокие скулы, широкая линия челюсти, прямой нос, спокойные губы, будто навсегда забывшие, что такое лишние эмоции.

Но сильнее всего запоминались глаза.

Слишком светлые.

Почти белые. Они не светились. Просто были настолько серебристыми, что казались чуждыми этому миру. Взгляд оставался абсолютно спокойным. Без угрозы. Без раздражения. Без любопытства. Он просто смотрел.

Именно это настораживало сильнее всего.

Вейссара задержала взгляд на его лице немного дольше, чем собиралась.

ВалькРай.

За долгую жизнь ей доводилось встречать представителей этого народа. Немногих. Но достаточно, чтобы однажды понять простую истину, которую люди никогда не замечали.

Они ошибочно смотрят ВалькРай в лицо.

Настоящие эмоции рождаются не там.

Крылья.

Сейчас они почти не двигались. Почти. Лишь едва уловимое напряжение прошло вдоль верхних перепонок, а один из суставов изменил положение настолько незначительно, что человеческий глаз принял бы это за случайность.

Для ВалькРай это означало внимание.

Он прислушивался.

Ее губ коснулась почти незаметная улыбка.

— Обычно люди хотя бы представляются, — она сделала короткую паузу, будто всерьез размышляла,— или Орден действительно отучает разговаривать?

Молчание.

Прохладный ветер прошелся между деревьями, качнув длинные темные волосы Каэриса. Крылья остались неподвижны.

— Любопытно… Мне рассказывали, что Немые Клинки дают обет молчания.

Ответа снова не последовало. Тишина не казалась пустой. Она постепенно становилась частью разговора.

— Если так, мне остается разговаривать самой.

Вейссара неторопливо сделала еще один шаг. Не вызывающе. Будто сокращала расстояние исключительно из вежливости.

— Впрочем… если документы действительно нужны Ордену, можешь попробовать их забрать.

Ее голос мягко разлился между соснами.

Теплый.

Чистый.

Невероятно спокойный.

Он не пытался очаровывать. Не скрывал угрозы. В самом звучании жило странное ощущение тишины, будто ночь сама осторожно касалась слуха, оставляя после себя едва заметное чувство покоя.

Каэрис продолжал смотреть прямо на нее. Но крылья совсем немного дрогнули.

Движение исчезло почти раньше, чем успело начаться.

Интерес.

Настолько слабый, что заметить его могла лишь та, кто действительно понимал язык его народа.

Она заметила.

За пятьсот с лишним лет службы он слышал бесчисленное множество голосов. Приказы. Крики. Ложь. Молитвы. Мольбы о пощаде. Этот оказался совершенно другим. Не сильнее. Не красивее. Просто… иным. Почему — он объяснить не смог.

Это раздражало.

— Тебе действительно интересно, что написано в этих документах? — Он молчал. — Или тебя интересует только приказ?

Ветер снова прошелся по кронам сосен.

Она спокойно выдерживала его взгляд, не пытаясь испытать терпение и не насмехаясь. Будто действительно ожидала честного ответа.

Молчание затянулось.

— Любопытно… — наконец тихо произнесла она. — Ты ведь даже не спросил, зачем они мне.

На этот раз крылья изменили положение чуть заметнее. Напряжение переместилось ближе к основанию.

Настороженность.

Вейссара едва заметно склонила голову.

— Значит… самому тоже интересно.

Еще одно почти незаметное движение перепонок.

Если бы рядом стоял человек, он бы ничего не увидел. Но она уже читала его почти так же легко, как открытые страницы книги.

— Хорошо скрываешь.

Каэрис сделал первый шаг.

Медленный.

Совершенно бесшумный.

Расстояние между ними сократилось всего на несколько метров, однако лес будто почувствовал это раньше людей. Птицы неожиданно смолкли, а ветер словно перестал касаться ветвей.

— Отдай документы.

Всего два слова.

Низкий баритон прозвучал удивительно тихо. Голос оказался глубоким и чистым, будто каждое слово он привык произносить только тогда, когда без него действительно нельзя было обойтись. Он не запугивал и не повышал тон, но сама глубина его голоса ощущалась почти физически.

Вейссара тихо рассмеялась.

Легко.

Почти беззаботно.

Совсем не так смеются люди, стоящие напротив Немого Клинка. И крылья Каэриса вновь едва заметно дрогнули. Теперь она уже не ошиблась.

Удивление.

Совсем слабое. Почти исчезнувшее прежде, чем успело оформиться.

— Вот видишь, — мягко сказала она. — Оказывается, разговаривать ты все-таки умеешь.

Она позволила тишине снова повиснуть между ними. Затем ее взгляд ненадолго скользнул по его крыльям.

— И знаешь… иногда молчание говорит гораздо больше слов.

Впервые за очень долгое время Каэрис испытал ощущение, которое не смог сразу назвать. Женщина под капюшоном не могла знать язык тела ВалькРай. Не должна была. Но казалось, будто она смотрела вовсе не на его лицо и даже не на оружие.

Она читала его.

И именно это впервые за многие десятилетия нарушило безупречное спокойствие Немого Клинка. Совсем немного. Недостаточно, чтобы потерять самообладание. Но достаточно, чтобы крылья едва заметно изменили положение еще раз.

Вейссара лишь улыбнулась.

Она увидела и это.

Каэрис больше не произнес ни слова.

Лишь медленно расстегнул застежку плаща и позволил тяжелой ткани соскользнуть на влажную от росы землю. За его спиной крылья плавно расправились, полностью раскрываясь впервые за весь разговор. Огромные, почти четырехметровые, они будто поглощали весь свет. Кожистые перепонки тихо натянулись между длинными костяными пальцами, а по их черной поверхности пробежали тонкие серебристые отблески.

Вейссара молча наблюдала.

Красиво.

Она успела увидеть немало ВалькРай за свою долгую жизнь, но всякий раз невольно отмечала одно и то же. Их народ словно создавался для неба. Даже стоя неподвижно, они производили впечатление существ, которым тесно на земле.

Каэрис медленно вынул меч.

Сталь почти не издала звука.

Длинный узкий клинок поймал холодный свет луны ровной серебряной полосой. Ни рун. Ни драгоценных вставок. Лишь идеально отполированное лезвие, настолько привычное его руке, что казалось продолжением самого тела.

Он держал оружие спокойно. Так обычно стоят люди, которым уже давно не нужно принимать боевую стойку.

Вейссара негромко выдохнула.

— Значит, договориться не получится.

Ответом вновь стало молчание.

Лишь крылья изменили положение.

Решимость.

Она чуть улыбнулась.

— Ну что ж…

Ее пальцы медленно поднялись к краю капюшона.

Каэрис не отвел взгляда.

Черная ткань мягко соскользнула с головы, открывая лицо, которое до этого существовало лишь силуэтом.

На несколько мгновений даже ветер словно ослаб.

Длинные волосы цвета обсидиана свободной волной рассыпались почти до бедер. В них различался едва заметный серебристо-лиловый оттенок, словно ночь сама спряталась между отдельными прядями. Фарфорово-бледная кожа почти светилась в вечерних сумерках, но не казалась теплой. Скорее наоборот — напоминала гладкий холодный камень, никогда не знавший солнечного тепла.

Она оказалась значительно ниже, чем он ожидал.

Едва ли выше ста семидесяти сантиметров.

Стройная.

Гибкая.

Под тяжелым дорожным плащом скрывался плотно подогнанный темный костюм, не сковывавший ни одного движения. Высокие сапоги, узкие кожаные ремни, короткая защитная накидка на плечах, легкие наручи и пояс с длинным мечом и двумя метательными ножами создавали образ человека, который путешествовал слишком долго, чтобы позволить одежде стать помехой.

Никаких украшений. Никаких знаков происхождения. Будто сама хозяйка давно отказалась принадлежать хоть кому-то.

Но взгляд Каэриса остановился вовсе не на оружии.

Ее лицо оказалось неожиданно спокойным.

Миниатюрным.

Почти хрупким.

Высокие скулы, плавный изгиб темных бровей, ровная линия небольшого носа, четко очерченные губы, в уголках которых словно постоянно пряталась едва заметная насмешка. Казалось, ей совершенно незнакомо выражение страха. А затем он встретился с ее глазами.

Дымчато-серебристые, с едва различимым аметистовым оттенком. Вертикальный зрачок делал взгляд по-настоящему нечеловеческим. Не пугающим.

Хуже.

Создавалось ощущение, будто она смотрела не на него, а куда-то значительно глубже. Будто за свою жизнь привыкла видеть то, чего остальные предпочитали не замечать.

Крылья Каэриса едва заметно дрогнули.

Настолько быстро, что движение почти исчезло прежде, чем успело родиться.

Удивление.

Очень слабое.

Она оказалась совсем не такой.

Не выглядела ни убийцей, ни человеком, который способен оставить за собой десятки тел. Она выглядела почти спокойно. Именно поэтому ощущалась значительно опаснее. Вейссара заметила это сразу.

Уголки губ дрогнули.

— Разочарован?

Вопрос прозвучал мягко, почти с любопытством. Каэрис продолжал молчать. Но теперь молчание уже не было прежним. Крылья вновь изменили положение.

Оценка. Он пересматривал первое впечатление.

Она позволила себе короткий смешок.

— Забавно. Люди обычно начинают бояться, когда видят мои глаза. Ты же сначала смотришь на оружие… потом на лицо… и только сейчас пытаешься понять, кто перед тобой.

Ветер вновь прошелся между соснами, качнув длинные волосы обоих.

Каэрис сделал еще один шаг. Медленный. Совершенно бесшумный.

Теперь их разделяло всего несколько метров.

— Отдай документы. Последнее предупреждение.

Низкий баритон прозвучал удивительно спокойно. Глубокий голос не требовал силы, чтобы его услышали. Казалось, сам воздух невольно прислушивался к каждому слову.

Вейссара тихо рассмеялась.

И крылья Каэриса снова едва заметно дрогнули.

Она уже почти безошибочно читала этот язык.

Интерес.

Настороженность.

Она медленно положила ладонь на рукоять меча. Ее улыбка стала чуть шире.

—Если бы я собиралась их отдавать, — спокойно ответила Вейссара, — мы бы сейчас не разговаривали.

Лес окончательно затих. Даже ветер словно решил не вмешиваться.

Последнее слово еще не успело раствориться в холодном вечернем воздухе, когда между ними исчезли последние несколько шагов.

Не Каэрис первым начал движение.

И не Вейссара.

Будто оба одновременно почувствовали ту самую невидимую границу, после которой слова окончательно теряют смысл.

Сталь встретилась со сталью.

Звон получился коротким, неожиданно глухим, словно сам лес не позволил ему разлететься слишком далеко.

Их клинки разошлись почти сразу.

Без попытки продавить.

Без лишней силы.

Оба проверяли.

Каэрис двигался так, как учили всех Немых Клинков. Ни одного бесполезного шага. Ни одного лишнего взмаха. Каждое движение вытекало из предыдущего настолько естественно, что казалось заранее просчитанным. Его длинный меч описывал короткие, почти незаметные дуги, постоянно заставляя противника совершить единственную ошибку.

Ошибок не было.

Вейссара скользнула в сторону прежде, чем следующий удар успел завершиться. Она не ускорялась. Не пыталась превзойти его скоростью. Просто каждый раз оказывалась немного не там, где ее ожидали увидеть. Ее меч двигался легко, почти лениво, однако каждый раз встречал клинок Каэриса именно под тем углом, который полностью гасил вложенную силу.

Еще один звон.

Еще.

И еще.

И вновь расстояние между ними исчезало и возникало, словно оба танцевали под музыку, которую никто, кроме них, не слышал.

Под ногами хрустел тонкий слой инея. Сосновые иглы медленно кружились в воздухе, срезаемые потоками стали. Где-то далеко ухнула птица, но даже этот звук быстро растворился среди мерного дыхания двух воинов.

Каэрис внимательно наблюдал. Она не пользовалась какой-либо школой меча, известной Ордену. Вообще никакой. Каждый ее шаг нарушал привычные правила. Каждый разворот должен был оставить брешь, которой можно воспользоваться. Но вместо этого брешь исчезала еще до того, как он успевал приблизиться.

Она не дралась. Она словно… существовала внутри боя. Это раздражало значительно сильнее любой хитрой техники.

Вейссара тоже постепенно переставала улыбаться.

Совсем немного.

Он оказался лучше. Гораздо лучше, чем большинство тех, с кем ей приходилось сталкиваться из Ордена.

Не сильнее. Но опаснее.

Он не торопился. Не пытался закончить схватку красивым приемом. Не позволял азарту управлять собой. Редкое качество. Очень редкое.

Следующий выпад оказался значительно быстрее предыдущих. Острие прошло в нескольких сантиметрах от ее плеча, разрезав край темного плаща. Черная ткань бесшумно соскользнула на землю. Каэрис впервые увидел, как она двигается без тяжелой накидки. Каждое движение стало еще легче. Тело не напрягалось ни на одно лишнее мгновение. Казалось, суставы вовсе не знали скованности, а мышцы никогда не сопротивлялись собственным движениям. Она была невероятно экономна. Настолько, что иногда казалось — она вообще не прикладывает усилий. И именно поэтому выдерживала темп, который давно начал бы утомлять любого человека.

Крылья Каэриса снова изменили положение.

Совсем немного.

Удивление сменилось сосредоточенностью.

Она заметила.

— Начинаешь понимать? — спокойно произнесла Вейссара, легко уходя из-под нового удара. — Это уже лучше.

Ответом стал новый выпад.

Быстрее.

Точнее.

Его меч почти коснулся ее шеи.

Почти.

Она отклонилась настолько незначительно, что со стороны движение выглядело невозможным. Несколько темных волос плавно опустились на землю.

Она взглянула на них и негромко усмехнулась.

— Вот теперь почти получилось.

В этот раз крылья Каэриса дернулись заметнее прежнего.

Досада.

Совсем короткая.

Он сразу вернул себе привычное спокойствие. Но она уже увидела. И поняла, что читать его становится все легче. Несколько секунд они продолжали двигаться почти беззвучно. Сталь больше не звенела так часто. Каждый следующий удар становился осторожнее предыдущего. Теперь они уже не проверяли скорость или силу друг друга. Оба искали привычки. Ошибки. Незаметные закономерности, за которые можно было зацепиться.

Лес терпеливо наблюдал.

Каэрис неожиданно изменил ритм. Вместо привычного прямого выпада он сделал шаг в сторону, словно собираясь обойти ее справа. Движение выглядело слишком открытым. Почти небрежным.

Любой другой уже воспользовался бы этим.

Вейссара — нет. Ее меч даже не шелохнулся. Она лишь немного сместила центр тяжести. И в следующее мгновение длинный клинок Каэриса появился совсем не там, где должен был.

Он не завершал предыдущий удар. Он уже начинал следующий. Сталь скользнула вдоль ее рукава. Ткань тихо затрещала. Тонкая алая полоска выступила чуть ниже локтя. Совсем неглубокая. Почти царапина. Первый настоящий удар за всю схватку.

Каэрис остановился ровно настолько, чтобы оценить результат.

Именно в этот момент произошло то, чего он не ожидал.

Боль вспыхнула мгновенно. Не от самого пореза, он был слишком незначительным, а от собственной регенерации. Будто кто-то медленно провел раскаленным клинком уже по самой плоти, заставляя каждую клетку вновь собраться воедино. Она знала это ощущение слишком хорошо. Ненавидела его почти так же сильно, как собственную способность. Любая рана заживала удивительно быстро, но за каждое мгновение этой скорости тело требовало свою цену.

Ни один мускул на ее лице не дрогнул. Лишь пальцы на рукояти меча едва заметно сжались сильнее обычного. Настолько незначительно, что посторонний никогда бы этого не увидел.

Капля крови сорвалась с края разрезанной ткани. Не упала. Замерла в воздухе. Совсем маленькая. Будто сама ночь не позволяла ей коснуться земли. Вейссара повернула кисть. Капля медленно скользнула в ближайшую тень и исчезла, растворившись внутри нее так естественно, словно никогда не существовала отдельно.

Когда Каэрис вновь посмотрел на ее руку, царапины уже почти не осталось. Разрез на ткани все еще был виден. На коже — ничего.

Крылья за его спиной раскрылись на ширину ладони.

Совсем немного.

Но достаточно.

Интерес.

Настоящий.

Она заметила.

— Не ожидал? — спокойно спросила Вейссара.

Ответом вновь стало молчание. Однако взгляд серебристых глаз задержался на ее предплечье заметно дольше прежнего. Слишком быстро. Даже для существ, известных своей живучестью. Каэрис видел множество ран.

Люди умирали.

Сильвари лечили себя природной магией.

Люсемталас восстанавливались благодаря свету.

Даже ВалькРай, несмотря на свою регенерацию, не могли затянуть рану за несколько вдохов.

Этого не должно было существовать.

Вейссара медленно расправила поврежденный рукав.

Ткань была безнадежно испорчена.

Она почти с сожалением посмотрела на длинный разрез.

— Жалко.

Пальцы легко коснулись порванного края.

— Мне нравился этот костюм.

Будто единственной неприятностью сегодняшней встречи оказался испорченный рукав. Каэрис сделал очень медленный вдох. И только сейчас почувствовал запах ее крови. Совсем слабый. Почти исчезнувший.

Он прожил почти шесть столетий и давно научился различать кровь по одному лишь запаху. Человеческая всегда отдавала железом. У ВалькРай ощущался холодный минеральный оттенок горных пород. У Сильвари — едва заметный аромат молодой древесины и влажной листвы. Люсемталас пахли теплом солнечного камня.

Ее кровь не походила ни на одну из них. Он не успел понять, чем именно отличалась ее кровь от крови других существ.

Крылья вновь изменили положение.

Совсем иначе.

Сомнение.

Очень тихое.

Почти незаметное.

Но впервые за долгие годы собственное тело выдало его раньше, чем разум успел вернуть привычное безупречное спокойствие.

Вейссара внимательно проследила за этим едва уловимым движением. Уголки ее губ вновь дрогнули.

— Кажется… — произнесла она удивительно мягко, — вопросов у тебя стало гораздо больше, чем было несколько минут назад.

И впервые за весь вечер Каэрис отчетливо понял одну вещь. Он больше не изучал неизвестное существо. Неизвестное существо изучало его.

Лес снова затих. Даже ветер, еще недавно лениво качавший верхушки сосен, словно растворился где-то между стволами, оставив вокруг такую тишину, что теперь отчетливо слышалось только спокойное дыхание двух людей. Между ними оставалось всего несколько шагов. Слишком мало, чтобы чувствовать себя в безопасности. Слишком много, чтобы кто-либо решился первым нарушить это странное равновесие.

Каэрис стоял неподвижно.

Меч опущен.

Плечи расслаблены.

Со стороны могло показаться, будто бой уже закончился.

Но Вейссара знала, что настоящее напряжение никогда не отражается на его лице. Оно рождается совсем в другом месте.

Крылья.

Левое едва заметно приподнялось выше правого. Совсем немного. Настолько, что человек никогда не обратил бы внимания.

Но для ВалькРай подобное движение было тем же, чем для людей становится случайный взгляд или едва заметная улыбка.

Ожидание.

Она чуть улыбнулась.

— Тебя сейчас мучает выбор.

Он продолжал смотреть на нее спокойно, никак не выдавая реакции.

— Продолжать бой…

Ее взгляд медленно скользнул к его мечу, задержался на темной рукояти, затем снова поднялся к серебристым глазам.

— Или попытаться понять, кто стоит перед тобой.

Крылья дрогнули.

Легко.

Почти лениво.

И вновь приняли прежнее положение.

Она заметила.

— Любопытство — опасная привычка для человека Ордена.

— Я не человек.

Низкий голос прозвучал спокойно.

Без раздражения.

Без вызова.

Словно он не спорил, а просто исправлял неточность. Однако едва уловимое движение крыльев подсказало Вейссаре больше, чем сами слова.

Она тихо рассмеялась.

— Верно.

Едва заметно наклонив голову, она произнесла уже мягче:

— Простая оговорка.

Молчание вновь растянулось между ними. Каэрис впервые позволил себе рассматривать женщину не как цель, которую необходимо остановить, а как загадку, не укладывающуюся ни в одну известную ему закономерность.

Она двигалась слишком правильно. Настолько правильно, что это начинало тревожить. Ни одного лишнего движения. Ни одного случайного жеста.

Даже дыхание оставалось удивительно ровным, будто собственное тело давно перестало требовать внимания. Такое не появляется после нескольких десятилетий тренировок. Даже после сотни лет. Он видел мастеров меча. Видел старейшин собственного народа. Видел Хранителей Печати, посвятивших Ордену всю жизнь. Но женщина перед ним двигалась иначе. Будто каждая стойка, каждый шаг, каждый поворот кисти были повторены столько раз, что превратились в нечто столь же естественное, как сердцебиение.

Она выглядела молодой.

Слишком молодой.

И это несоответствие становилось почти пугающим.

Стройная фигура. Холодная фарфоровая кожа. Большие дымчато-серебристые глаза с вертикальными зрачками спокойно выдерживали его взгляд, не отводя его ни на мгновение. Она не пыталась казаться опасной. Не пыталась произвести впечатление. Просто позволяла смотреть. И чем дольше он смотрел, тем отчетливее ощущал странное чувство. Перед ним словно стояло существо, которое слишком долго прожило среди смертных, чтобы продолжать быть одной из них.

— Ты слишком долго смотришь, — произнесла Вейссара наконец.

Ответ сорвался прежде, чем он успел его остановить.

— Ты позволяешь.

Крылья едва заметно качнулись назад.

Вейссара улыбнулась уже открыто.

— Значит, иногда ты все-таки отвечаешь без приказа.

На этот раз он промолчал.

Это молчание оказалось красноречивее любых слов. Она попала. Не в самолюбие или гордость, а гораздо глубже. Каэрис редко разговаривал во время заданий. Не потому, что существовал строгий запрет. Слова просто почти никогда не были нужны. Эта женщина каким-то образом заставляла их появляться сами собой, разрушая привычную холодную дистанцию, которую он годами выстраивал между собой и всеми остальными. Это начинало раздражать.

И одновременно — необъяснимо интересовать.

— Мне начинает казаться, — лениво произнесла Вейссара, словно обсуждала погоду, — что Орден сегодня просчитался.

Он поднял взгляд.

— В чем?

— Отправил одного.

Крылья мгновенно замерли.

Она заметила это раньше, чем закончила фразу.

Несколько секунд Каэрис просто смотрел на нее. А затем уголок его губ едва заметно дрогнул. Настолько слабо, что человек никогда бы этого не увидел. Но Вейссара слишком внимательно наблюдала не за лицом.

За крыльями.

Там одновременно появилось еще одно почти незаметное движение. Не улыбка.

Уверенность.

— Они считают, — спокойно произнес он, — что одного достаточно.

Она перевела взгляд с его лица на огромные сложенные крылья. Теперь они оставались совершенно неподвижными. Полностью. Ни малейшего напряжения. Он действительно говорил то, во что верил. Не пытался произвести впечатление. Не хвастался. Констатировал факт.

— Какая удивительная самоуверенность…

— Это не самоуверенность, —он медленно изменил хват меча, пальцы легли на рукоять чуть плотнее, — это статистика.

Вейссара тихо выдохнула, и в ее глазах впервые мелькнуло нечто похожее на искреннее удовольствие.

— Вот теперь ты начинаешь мне нравиться.

Их взгляды встретились вновь. На этот раз оба одновременно поняли одну простую вещь. Все, что можно было узнать словами, они уже узнали. Оставалось понять остальное. Другим способом.

Они сорвались одновременно.

Не было ни замаха, ни предупреждения. Лишь одно почти незаметное движение — и лес будто вздрогнул вместе с ними.

Каэрис оказался рядом быстрее, чем человеческий взгляд успел бы проследить его рывок. Длинный меч описал короткую дугу, не рассекая воздух, а словно раздвигая его перед собой. В первом ударе не чувствовалось желания закончить бой одним движением. Он проверял. Искал предел ее возможностей.

Вейссара встретила клинок уже в движении.

Сталь коснулась стали.

Чистый звон разлетелся между соснами, тревожа притихший лес. Она не стала принимать удар полностью, позволив его мечу скользнуть вдоль собственного лезвия и мягко уводя силу в сторону. Их оружие соприкоснулось лишь на миг, но этого оказалось достаточно, чтобы тяжелая вибрация пробежала по ладоням обоих.

Никто не сделал ни шага назад. Каэрис мгновенно изменил угол атаки. Следующий удар пришел снизу. Почти одновременно за ним последовал третий. Потом четвертый. Движения сливались в единый непрерывный поток. Казалось, меч давно перестал быть отдельным оружием и стал продолжением его руки.

Вейссара лишь едва заметно улыбнулась. Не насмешливо. С неподдельным интересом. Она отступала всего на полшага, позволяя каждому удару пройти настолько близко, что холод стали касался ткани ее костюма. Иногда отвечала собственным выпадом, иногда исчезала из линии атаки в самое последнее мгновение, будто заранее знала, где окажется клинок.

Ни одного лишнего движения.

Ни одного красивого жеста ради красоты.

Только безупречная точность.

Внутри Каэриса медленно нарастало напряжение.

Такого не происходило уже очень давно.

Любой противник рано или поздно начинал ошибаться. Кто-то торопился. Кто-то позволял страху замедлить движения. Кто-то слишком сильно хотел победить.

Она не делала ничего.

Она наблюдала.

Будто сам бой интересовал ее значительно меньше человека, который стоял напротив.

Мечи снова столкнулись.

На этот раз значительно жестче.

Их разделял всего один вдох.

— Ты слишком много думаешь,— спокойно произнесла Вейссара.

Каэрис не ответил.

Но давление его клинка стало сильнее.

Совсем немного.

— Вот видишь.

Она легко отвела его меч в сторону.

— Опять.

Он сделал короткий шаг вперед.

Левое крыло едва заметно расправилось, помогая удержать равновесие во время разворота. На этот раз удар пришел неожиданно. Не быстрее прежних. Точнее. Лезвие прошло настолько близко, что Вейссара успела почувствовать холод стали прежде, чем услышала тихий треск ткани. На плече темного костюма появилась ровная узкая прорезь, но порез, едва выступила кровь, сразу затянулся. Вспышка боли, после чего она вновь подняла глаза.

Уголки ее губ дрогнули.

— Уже лучше.

Крылья Каэриса едва заметно изменили положение. Теперь это было уже не любопытство. Раздражение. Совсем слабое. Настолько, что человек никогда бы его не заметил. Но Вейссара увидела.

И улыбнулась еще шире.

— Вот теперь ты действительно сражаешься.

Следующий обмен ударами оказался настолько стремительным, что листья над их головами начали осыпаться прежде, чем клинки успевали завершить очередное движение.

Сталь вспыхивала в от соприкосновения.

Шаг.

Разворот.

Еще один удар.

Ответ.

Снова выпад.

Ни один из них не получал преимущества.

Каэрис постепенно убеждался. Она читала его. Не мысли. Тело. Крылья. Дыхание. Даже едва уловимое смещение центра тяжести.

Каждый раз, когда он только собирался изменить направление атаки, она уже начинала уходить именно туда, где удара еще не было.

Так невозможно.

Так… Не бывает.

Вейссара ощущала почти то же самое.

За почти четыре тысячи лет ей доводилось сражаться с королями, чудовищами, магами и существами, чьи имена давно исчезли из памяти мира. Большинство проигрывало еще до того, как понимало, что бой начался.

Этот — нет.

Он учился прямо сейчас.

Каждый ее уход.

Каждое движение.

Каждый обман.

Она буквально видела, как его разум перестраивается, пытаясь найти закономерность. И находил. Слишком быстро. Это уже начинало ей нравиться. По-настоящему. Впервые за очень долгое время она почувствовала не скуку.

Интерес.

Живой.

Настоящий.

И именно это оказалось гораздо опаснее любого меча. Очередной обмен ударами закончился так же внезапно, как и начался. Сталь с оглушительным звоном разошлась в разные стороны. Каэрис не дал ей даже мгновения. Правое крыло резко расправилось, тяжелая перепонка с силой рассекла воздух, мгновенно меняя направление тела. Он исчез из поля зрения всего на одно биение сердца, и уже в следующий миг оказался у нее за спиной. Меч обрушился сверху. Вейссара не обернулась.

Она уже уходила.

Лезвие прошло так близко, что несколько длинных прядей черных волос бесшумно соскользнули вниз и легли на влажную землю.

Каэрис продолжал движение.

Без остановки.

Без паузы.

Еще шаг.

Разворот.

Еще удар.

Еще.

Сталь сталкивалась все чаще. Звон клинков уже почти не прекращался, словно сам лес превратился в огромный колокол, в котором каждое дерево отзывалось коротким металлическим эхом. Где-то высоко над кронами испуганно вспорхнула стая птиц, осыпая землю сухими иглами и клочьями мха.

Вейссара впервые перестала улыбаться. Не потому, что бой перестал приносить удовольствие. Очередная серия ударов обрушилась на нее почти без передышки.

Выпад.

Разворот.

Короткий рубящий удар.

Смена хвата.

Все происходило настолько быстро, что обычный человек увидел бы лишь смазанную тень.

Она отвечала спокойно.

Почти лениво.

Будто вовсе не пыталась выиграть.

И именно поэтому заметила то, что ускользнуло бы от любого другого. Каждый раз, заканчивая длинную связку, Каэрис едва заметно переносил вес на правую ногу.

Не ошибка или слабость. Привычка.

Тело готовилось к следующему рывку еще прежде, чем разум успевал отдать приказ. Она прожила почти четыре тысячи лет. И за эти года усвоила: победителей всегда отличало одно. Они никогда не повторяли движений. Или думали, что не повторяли.

Следующая серия началась мгновенно.

Удар сверху.

Скользящий выпад.

Разворот.

Еще один.

Сталь вновь встретилась со сталью.

Каэрис завершил связку.

Правая стопа привычно приняла на себя вес тела.

Этого короткого мгновения оказалось достаточно.

Вейссара шагнула вперед.

Прямо внутрь его дистанции.

Слишком близко для длинного меча.

Серебристые глаза едва заметно расширились.

Он понял.

Попытался изменить движение.

Поздно.

Ее клинок уже скользнул вперед короткой, почти невидимой дугой. Никакого размашистого удара. Лишь точное движение кисти. Сталь вошла между наручем и кожаной защитой, безошибочно находя единственную открытую полоску кожи на внутренней стороне предплечья. Совсем неглубоко. Но именно туда, где под тонкой кожей проходили сухожилия.

Пальцы дрогнули.

Рука на одно короткое мгновение перестала подчиняться так уверенно, как прежде.

Меч опустился всего на несколько сантиметров.

Большинству противников этого оказалось бы недостаточно.

Вейссаре — хватило.

Когда Каэрис вновь поднял взгляд, она уже стояла в нескольких шагах от него.

Спокойная.

Ровное дыхание.

Опущенный клинок.

Будто ничего не произошло.

По серой коже медленно потекла темная кровь.

Крупные капли одна за другой падали на мох, оставляя почти черные пятна. Рана не была смертельной. Даже серьезной ее назвать было нельзя. Но сухожилия требовали времени. Каэрис уже чувствовал, как ткани начинают медленно восстанавливаться, как знакомое тепло постепенно растекается по поврежденной руке, заставляя мышцы неприятно подрагивать. Полностью вернуть прежнюю подвижность получится примерно через час. До этого момента правая кисть уже не сможет работать с той безупречной точностью, к которой он привык.

И дело было вовсе не в боли.

Он почти не обращал на нее внимания.

Дело было в другом.

Она увидела единственное место, до которого вообще можно было добраться. И не просто увидела. Успела воспользоваться этим раньше, чем он сам осознал собственную привычку. Крылья медленно раскрылись шире. Перепонки едва заметно натянулись. Вейссара почти незаметно усмехнулась.

Недоверие.

Теперь — настоящее.

— Вот так гораздо интереснее, — тихо сказала она.

Ее голос прозвучал спокойно, почти мягко, растворяясь среди деревьев так естественно, словно сам лес говорил вместе с ней.

— До этого ты проверял меня. Теперь наконец начал сражаться.

Каэрис ничего не ответил. Лишь медленно переложил меч в левую руку. Движение получилось непривычным. Не неуклюжим — просто непривычным. За сотни лет тело настолько привыкло к оружию в правой ладони, что даже столь незначительная перемена ощущалась почти оскорбительно. Светлые серебристые глаза больше не отрывались от женщины перед ним. В их глубине впервые появилась осторожность. Не страх. Не сомнение. Уважение к противнику, которое рождается лишь тогда, когда понимаешь одну простую вещь. Следующая ошибка действительно может стать последней.

Каэрис медленно опустил взгляд на кровь, стекавшую по внутренней стороне предплечья. Левая ладонь коснулась раны почти машинально, словно ему требовалось лишь убедиться, что боль не обманула ощущения. Темная кровь послушно собралась на кончиках пальцев, дрогнула, а затем остановилась, будто подчинилась беззвучному приказу.

Вейссара не двинулась с места.

Она просто смотрела.

Алые капли перестали падать на землю. Вместо этого они медленно вытянулись вверх тонкими нитями, переплетаясь между собой так же естественно, как корни молодых деревьев находят друг друга под землей. Кровь становилась продолжением самого Каэриса, живой частью его тела. Нити мягко обвивали запястье и предплечье, стягивая поврежденные сухожилия, удерживая их так бережно и точно, словно работали не магия, а руки искусного лекаря.

Он по-прежнему молчал.

Лишь медленно сжал пальцы.

Алые переплетения вздрогнули в ответ.

Воздух между ними словно натянулся тонкой струной.

— Вот она…— голос Вейссары прозвучал неожиданно спокойно, почти с искренним интересом, — магия крови.

Нити сорвались с места.

Не бросились вперед — именно сорвались, словно сами приняли решение. Они извивались между стволами, легко огибали ветви, меняли направление прямо в полете, настойчиво разыскивая свою цель, и в этих движениях было слишком много жизни, чтобы назвать их простым заклинанием. Вейссара даже не попыталась уклониться.

Вместо этого лес изменился.

Тени, лежавшие под соснами, начали медленно сгущаться, становясь глубже и плотнее, пока заходящие лучи солнца не перестали существовать между деревьями. Оно по-прежнему клонилось к горизонту, но его свет больше не принадлежал этому месту. Казалось, сама ночь осторожно накрыла лес ладонью.

Алые нити коснулись этой темноты.

На одно короткое мгновение ничего не произошло.

Потом их движение замедлилось.

Еще.

И еще.

Будто они пытались пробиться сквозь вязкую воду. Их очертания начали расплываться, кровь осыпалась тяжелыми каплями, растворяясь в чернильной мгле, пока наконец не исчезла совсем, словно никогда и не существовала.

Каэрис продолжал смотреть.

В его лице почти ничего не изменилось.

Но крылья за спиной едва заметно напряглись.

Совсем немного.

Вейссара уловила это движение раньше, чем успела услышать собственное дыхание.

Недоумение.

Не страх.

И даже не тревога.

Именно недоумение.

Его магия никогда прежде не сталкивалась с подобным. Ее не отбили, не рассеяли, не подавили более сильным заклинанием. Она просто… перестала существовать. Будто сама реальность отказалась признавать, что мгновение назад кровь подчинялась его воле.

Вейссара тоже ощущала цену происходящего.

Тьма никогда не требовала усилий, когда становилась продолжением ее самой, но стоило заставить ее коснуться чужой магии, как внутри вспыхивало знакомое чувство — не усталость, а тихое, медленное истощение, словно вместе с каждым подобным движением ночь забирала крошечную часть ее собственного дыхания.

Она позволила Завесе рассеяться.

Между деревьями вновь разлился свет заходящего солнца. Несколько мгновений они просто смотрели друг на друга. Теперь Каэрис понимал одну неприятную вещь. Все, что она показывала до сих пор, было лишь поверхностью. Она сражалась осторожно. Почти бережно. И если это была лишь малая часть ее возможностей, мысль о том, что она скрывала остальное, оказалась неожиданно тяжелой.

Вейссара, в свою очередь, смотрела уже не на очередного бойца Ордена. Перед ней стоял противник, который не просто обладал редкой магией. Он учился прямо во время боя. Каждое столкновение клинков, каждый обманный шаг, каждое изменение темпа он запоминал с пугающей быстротой, перестраивая собственный стиль буквально на глазах.

Редкое качество.

Очень редкое.

Именно в этот момент ветер лениво прошел между соснами, заставив тяжелые ветви тихо качнуться. Каэрис уже собирался опустить меч, когда взгляд случайно зацепился за темное пятнышко между переплетением старых корней.

На влажном мху лежала одна-единственная капля крови.

Совсем маленькая.

Почти незаметная.

Во время одного из последних обменов ударами лезвие все-таки коснулось ее плеча. Царапина прожила не дольше одного вдоха — кожа уже давно стала безупречно гладкой, будто раны никогда не существовало, и сама Вейссара, увлеченная поединком, даже не заметила этого короткого мгновения. Но кровь успела сорваться вниз прежде, чем регенерация завершилась.

Каэрис вдохнул.

Совершенно непроизвольно.

И тут же замер.

Запах оказался невозможным.

Он не принадлежал человеку.

Не принадлежал ВалькРай.

Не принадлежал Сильвари, Люсемталас или любой другой расе, которую ему доводилось встречать за почти шесть столетий жизни.

В нем не было привычного металлического привкуса живой крови.

Не было тепла.

Не было самой жизни в том виде, в каком он привык ее ощущать.

Запах напоминал холодный воздух перед далекой грозой, древний камень, пролежавший под землей тысячи лет, и ту особенную ночную тишину, которая существовала задолго до того, как в мире появились первые города, первые короли и первые имена.

Что-то настолько древнее, что память не находила для него ни одного подходящего слова.

Серебристые глаза медленно поднялись на женщину напротив. Она стояла все так же спокойно. Без единой раны. Без следов крови. Будто маленькая темная капля на мху принадлежала вовсе не ей. Ветер качнул ветви еще раз и унес запах, словно его никогда не было.

Вейссара заметила, как изменились его крылья. В них больше не осталось ни любопытства, ни осторожности. Лишь короткое, почти невозможное для ВалькРай замешательство. Проследив за его взглядом, она спокойно опустила глаза на влажный мох, где темнело единственное доказательство того, что ее все-таки смогли коснуться.

Уголок губ едва заметно дрогнул.

— Теперь понимаешь, — произнесла она почти шепотом, — почему некоторые вопросы лучше не задавать?

Ответа не последовало.

Да он уже был и не нужен.

Поединок закончился сам собой.

Не победой.

Не поражением.

Осознанием того, что этой ночью они оба впервые встретили противника, которого невозможно измерить привычными представлениями о силе. Вейссара первой убрала меч в ножны. Без спешки. Без показной уверенности. Так убирают оружие лишь те, кто ни на мгновение не перестает контролировать происходящее. Она не опускала внимания, не расслаблялась — просто решила, что сталь на сегодня сказала достаточно.

Каэрис своего клинка не убрал.

Левая ладонь по-прежнему крепко удерживала рукоять, а правая уже начинала понемногу слушаться. Под серой кожей едва заметно шевелилась магия крови, осторожно стягивая рассеченные сухожилия. До полного восстановления было еще далеко, движения оставались скованными, но боль уже переставала быть помехой и превращалась в привычный фон.

Он продолжал смотреть на женщину перед собой. Совсем иначе, чем несколько минут назад. Не как на нарушителя или цель. Так смотрят на древнюю рукопись, язык которой невозможно прочитать, но невозможно и закрыть книгу.

Над лесом медленно сгущались сумерки. Последние лучи солнца уже погасли за верхушками сосен, оставив между стволами густой серо-синий полумрак. Воздух стал прохладнее, запах нагретой хвои сменился влажной землей и смолой, а птицы одна за другой умолкали, уступая место вечерней тишине.

Именно в этой тишине Каэрис наконец заговорил.

— Кто ты?

Он произнес это почти вполголоса.

Без приказа. Без требования.

Без той холодной отстраненности, с которой привык говорить во время заданий. Это был не допрос. Это был вопрос человека, впервые столкнувшегося с тем, чего не мог объяснить.

Вейссара остановилась.

Медленно повернула голову через плечо.

Угасающий свет скользнул по длинным волосам, оставляя на черном обсидиане едва уловимый серебристо-лиловый отблеск, задержался в дымчато-серебристых глазах и исчез так же тихо, как исчезал сам день.

На губах появилась почти незаметная улыбка.

— Забавно…— она смотрела прямо на него, спокойно, будто вопрос ее нисколько не удивил, — мир меняется, города рождаются и исчезают, короли становятся пылью, а люди продолжают спрашивать одно и то же.

Крылья Каэриса едва заметно качнулись.

Он уловил смысл раньше, чем успел осознать его. Эта фраза прозвучала слишком… длинно. Так не говорят люди, жизнь которых измеряется десятилетиями.

Она уже отворачивалась.

— И каждый раз им кажется, что ответ что-то изменит.

Несколько мгновений между ними вновь не существовало ничего, кроме вечернего леса. Каэрис чувствовал, как внутри рождается еще десяток вопросов.

Почему Орден никогда не упоминал о ней?

Почему ее кровь пахнет так, словно не принадлежит ни одному живому существу?

Почему она знает о Пепельных горах?

Почему…

Он неожиданно понял, что ни один из этих вопросов сейчас не имеет значения. Она все равно не ответит. Вейссара сделала шаг назад. Туда, где сумерки ложились особенно густо, заполняя пространство между стволами старых сосен.

Мир почти незаметно изменился.

Не просто потемнел.

Именно изменился.

Граница между светом и тенью вдруг перестала быть очевидной. Полумрак стал глубже, мягче, плотнее, словно вечер наконец окончательно вступил в свои права. Каэрис не почувствовал всплеска магии. Не услышал ни единого звука. Он просто перестал различать, где заканчивается неподвижная тень дерева и начинается силуэт женщины.

Сначала исчезли темные складки плаща, лежавшего на земле.

Потом растворились очертания ее фигуры.

Черные волосы еще несколько мгновений сохраняли серебристый отблеск уходящего дня, прежде чем его поглотили сумерки.

Последними исчезли глаза. Они спокойно встретили его взгляд, и на короткое мгновение показалось, будто сама тень смотрит на него в ответ.

Потом исчезло и это.

Лес вновь оказался пуст.

Никакой вспышки.

Никакого порыва ветра.

Никаких удаляющихся шагов.

Лишь вечерний полумрак между соснами, совершенно обычный для любого случайного путника и совершенно невозможный для того, кто только что видел, как человек стал его частью.

Каэрис еще долго не двигался.

Светлые серебристые глаза продолжали смотреть туда, где мгновение назад стояла Вейссара. Лишь спустя несколько вдохов крылья медленно сложились за спиной. Возле старых корней по-прежнему темнела крошечная капля крови.

Он опустился на одно колено и коснулся влажного мха кончиками пальцев. Запах исчез. Осталась только прохладная земля, смола сосен и тихий вечерний лес. Но ощущение не исчезало. Орден отправил его найти неизвестного преступника.

Возвращаться придется с рассказом о существе, которое не укладывалось ни в один известный ему свод, ни в одну родословную, ни в одну легенду, хранившуюся в Домах Безмолвия.

И самым неприятным было даже не это.

Она ушла не потому, что не могла продолжать бой.

И не потому, что сумела от него скрыться.

Она просто решила, что разговор окончен.

А Каэрис впервые за многие десятилетия остался стоять посреди леса с чувством, которое Орден никогда не учил испытывать.

С вопросами.

Глава 5

Глава 5. Следы прошлого

Сумерки окончательно поглотили старый монастырь, но Вейссара не оглянулась ни разу.

Она знала: он еще стоит там, среди покосившихся стен, не сводя взгляда с того места, где только что была женщина, сумевшая оставить на его руке рану и вопросов гораздо больше, чем крови на мху. Она почти чувствовала этот взгляд спиной — спокойный, напряженный, слишком внимательный, чтобы принадлежать обычному охотнику. Он не бросился следом. Не потому, что не хотел. Потому что уже понял: невозможно догнать то, что перестало быть отдельной частью мира.

Первый шаг она сделала в густую тень старой сосны. Второй — туда, где вечерний полумрак уже успел заполнить пространство между стволами. На третьем шаге лес начал меняться. Не вокруг нее. Вместе с ней.

Воздух словно стал прохладнее, запах сырой хвои — глубже, а темные силуэты деревьев перестали быть неподвижными декорациями. Тени медленно тянулись друг к другу, соединяясь в одно огромное полотно, в котором уже невозможно было различить отдельных границ. Они не двигались по ее приказу. Они просто узнавали ту, что была их частью гораздо дольше, чем существовали сами эти деревья.

Она никогда не любила, когда эту способность называли исчезновением. Исчезает то, что покидает место. Она же оставалась здесь. Каждый ее шаг по-прежнему касался влажной земли, каждая ветка по-прежнему цеплялась за край плаща, дыхание все так же оставалось теплым в прохладном вечернем воздухе.

Менялось другое. Сам мир переставал различать, где заканчивается неподвижная тень и начинается человеческая фигура.

Сначала растворился звук шагов. Хвоя продолжала пружинить под подошвами, но больше не отзывалась ни единым шорохом. Затем исчезли очертания темного плаща, будто вечер просто решил оставить себе еще один клочок сумрака. Волосы перестали ловить последние отблески угасающего неба, лицо утратило форму, и через несколько вдохов даже сама природа словно перестала замечать присутствие женщины среди деревьев.

Если бы сейчас кто-нибудь внимательно всматривался в лес, он увидел бы только сгущающийся полумрак.

Ничего больше.

Последним, что осталось различимым, были дымчатые глаза с узким вертикальным зрачком. Они на мгновение задержались на неподвижной фигуре Каэриса, словно запоминая ее так же внимательно, как несколько минут назад запоминали каждое движение его клинка.

Потом исчезли и они. Не вспышкой. Не магическим вихрем. Тень просто стала немного гуще.

И мир принял это как единственно возможную правду.

Она шла долго.

Лес неторопливо менялся вместе с уходящим вечером. Старые сосны постепенно уступали место елям, запах смолы становился тяжелее, под ногами мягко пружинил густой мох, напитанный дневной влагой. Где-то высоко перекликались птицы, устраиваясь на ночь, в густых кустах осторожно шуршал мелкий зверек, несколько раз совсем рядом мелькнула рыжая лисица, остановилась, внимательно посмотрела в темноту, будто почувствовала чье-то присутствие, и так же бесшумно исчезла.

Вейссара не выбирала дорогу, тело само находило ее. За долгую жизнь она перестала доверять памяти, она предавала слишком часто.

Тело — почти никогда.

Правое плечо еще отзывалось глухим, вязким эхом. Царапина, оставленная мечом Каэриса, бесследно исчезла еще у монастыря, кожа вновь стала гладкой, словно клинок никогда ее не касался, но под этой гладкостью мышцы продолжали хранить воспоминание о боли. Так происходило всегда. Плоть затягивалась быстрее, чем разум успевал принять случившееся, а боль уходила последней, будто цеплялась за право напомнить: даже бессмертное тело не бывает неуязвимым.

Она едва заметно улыбнулась. Для большинства существ подобная рана считалась бы удачей. Для нее — всего лишь вежливым приветствием достойного противника. Этот Немой Клинок оказался лучше, чем она ожидала, гораздо лучше.

Не сильнее.

До этого было еще очень далеко.

Но сила редко производила на нее впечатление. За почти четыре тысячи лет ей довелось видеть существ, способных раскалывать горы, одним заклинанием превращать города в стекло, ломать кости голыми руками. Почти все они умирали одинаково — потому что однажды переставали замечать мелочи.

Он замечал.

И учился.

Каждый уход, каждый обманный шаг, каждое смещение ее корпуса он запоминал прямо во время боя, перестраивая собственный стиль быстрее, чем большинство успевало осознать ошибку.

Это было опасное и редкое качество. Мысль задержалась. Непривычно долго.

Последний раз ей уже приходилось видеть подобное…

Внутри что-то дрогнуло.

Почти открылось.

И тут же исчезло.

Как всегда.

Не воспоминание. Лишь знакомое ощущение закрытой двери, за которой продолжала существовать чужая жизнь.

Или… Ее собственная.

Она даже не позволила себе задержаться на этой мысли. За тысячи лет стало ясно одно: стоит слишком долго смотреть в сторону памяти — и в ответ увидишь только пустоту.

Лес постепенно сгущался вокруг нее, пряча последние остатки вечернего света под тяжелыми еловыми лапами. Между стволами уже лежали настоящие сумерки — глубокие, прохладные, наполненные запахом сырой земли, смолы и мокрой коры. Именно такие места она всегда выбирала для ночевок.

Не потому, что здесь было безопасно. Безопасных мест давно не существовало. Просто здесь тишина принадлежала только лесу. И никто не пытался нарушить ее вопросами.

Поляна встретила ее почти полной неподвижностью.

Высокие ели сомкнулись плотной стеной, отрезая ветер. Между стволами уже сгущалась настоящая ночная темнота, а над кронами оставалась лишь узкая полоска неба, где одна за другой загорались первые звезды. Где-то совсем рядом негромко журчал ручей, скрытый густой травой, и этот спокойный, размеренный звук неожиданно показался почти чужим после звона стали.

Вейссара медленно огляделась.

Не потому, что опасалась погони. Простая привычка.

За долгую жизнь она слишком хорошо усвоила одну простую истину: выживает не тот, кто сильнее, а тот, кто замечает опасность раньше остальных.

Лес молчал.

Ни человеческого запаха.

Ни металлического привкуса крови.

Ни тяжелого дыхания ВалькРай.

Только сырость земли, смола старых елей, мокрый мох и прохлада, постепенно стекавшая с наступившей ночью. Она позволила плечам едва заметно опуститься. Не расслабиться. Лишь перестать ждать следующего удара.

Подходящий валун обнаружился у самого края поляны. Его плоская поверхность еще сохраняла тепло ушедшего дня. Рядом лежало несколько высохших ветвей, сломанных недавним ветром. Этого было достаточно.

Вейссара неторопливо опустилась на колено.

Пальцы привычно перебрали сухую кору, тонкие веточки, еловую хвою. Движения были настолько уверенными, будто она повторяла их уже не сотни, а десятки тысяч раз. Возможно, так оно и было.

Короткое движение пальцев. Кресало тихо ударилось о сталь. Первая искра погасла почти сразу. Вторая исчезла в сухой хвое. Лишь третья осторожно зацепилась за тонкие волокна, вспыхнув маленькой золотистой точкой. Вейссара не торопила огонь. Она медленно наклонилась ближе и коротко выдохнула. Пламя вздрогнуло. Потом еще раз. Наконец тонкие языки лениво потянулись вверх, цепляясь за сухие ветви. Смола негромко зашипела, выпуская густой терпкий аромат, который почти сразу смешался с влажным дыханием ночного леса. Она добавила еще несколько поленьев. Костер разгорался медленно, спокойно, без ярких вспышек. Свет мягко ложился на стволы ближайших деревьев, выхватывал из темноты клочья мха, влажные камни, спутанные корни и тут же растворялся дальше, не пытаясь бороться с ночью.

Так ей нравилось больше. Огонь не должен был побеждать темноту. Он лишь напоминал, что человек еще существует.

Вейссара устроилась напротив костра, прислонившись спиной к широкому стволу ели. Она прикрыла глаза. Перед внутренним взглядом вновь возникли серебристые глаза Каэриса. Его удивление. Его попытка понять то, что не укладывалось ни в одну из известных Ордену истин. На губах мелькнула короткая усмешка. Он действительно оказался интересным. Опасным. И именно поэтому его следовало оставить в живых.

Мысль задержалась чуть дольше обычного.

Слишком долго.

Она открыла глаза.

Костер уже успел стать ровнее, угли мягко потрескивали, выпуская вверх редкие искры, а лес окончательно принял ночь.

Только теперь Вейссара перевела взгляд на старую дорожную сумку. Она лежала рядом, почти касаясь ее ноги. Потемневшая кожа тихо поблескивала в янтарном свете огня, и казалось, будто сама сумка терпеливо ждала того единственного прикосновения, после которого прошлое вновь попытается заговорить.

За столько столетий это превратилось почти в ритуал. Стоило остаться одной, развести костер, дождаться, пока ночь окончательно вступит в свои права, и рука неизменно тянулась именно к ней, словно внутри существовала нить, которую невозможно было ни оборвать, ни забыть.

Застежка тихо щелкнула…

Звук оказался удивительно громким среди ночной тишины, будто сама сумка неохотно позволяла нарушить покой вещей, хранившихся внутри. Из глубины сразу поднялся знакомый запах — сухие травы, старая кожа, выцветшая ткань, дым сотен давно забытых костров и легкая горечь полыни, въевшаяся в швы так глубоко, что уже стала частью самой материи. Так пахло не прошлое. Так пахло время, оно никогда не было затхлым. У времени вообще не существовало запаха старости. Лишь спокойствие, с которым вещи переживали своих хозяев.

Вейссара долго не опускала руку внутрь. Пальцы замерли всего в нескольких сантиметрах от темной глубины, словно за эти годы успели выработать собственную осторожность. Каждый раз происходило одно и то же. Каждый раз сердце начинало биться чуть тяжелее, а дыхание незаметно становилось медленнее.

Тело знало этот ритуал лучше разума. Каждый раз оно надеялось раньше нее. Будто где-то очень глубоко продолжало жить упрямое, почти детское убеждение, что однажды ладонь коснется не дерева, не серебра, не холодной драконьей чешуи, а собственной памяти.

Пальцы наконец медленно скользнули внутрь. Ткань мягко зашелестела. Самой первой ладонь привычно нащупала небольшую деревянную фигурку. Она легла в руку удивительно легко, будто сама стремилась оказаться на свету.

Вейссара медленно подняла игрушку к огню.

Неровный зверек выглядел почти смешно. Голова получилась слишком большой, лапы — короткими, одно ухо заметно выше другого. Любой мастер, увидев подобную работу, наверняка лишь снисходительно улыбнулся бы. Но чем дольше она всматривалась в грубые линии резца, тем отчетливее ощущалось совсем другое.

Неумение.

Старание.

Каждый неловкий срез говорил не о недостатке мастерства.

О желании сделать красиво.

Настолько, что человек продолжал вырезать, даже понимая: выходит совсем не так, как задумывалось. Большой палец медленно провел по гладкому боку игрушки. Дерево давно отполировалось не временем. Прикосновениями. Ее слишком часто держали в руках. Перекладывали из ладони в ладонь. Носили с собой.

Берегли.

На одной из лап все еще сохранилась тонкая серебристая полоска старой смолы. Когда-то игрушка сломалась. Совсем немного. И кто-то не выбросил ее.

Починил. Очень старательно. Настолько бережно, что даже спустя тысячелетия место соединения почти невозможно было заметить.

В груди что-то тихо дрогнуло.

Совсем рядом.

Почти на поверхности.

Перед глазами мелькнули чьи-то руки.

Удивительно ловкие.

Запах нагретой смолы.

Теплый смех.

Все исчезло прежде, чем сознание успело ухватиться хотя бы за одну деталь. Будто ветер перелистнул страницу, не позволив дочитать ни строчки. Игрушка медленно вернулась на расстеленную рядом ткань.

Следующей появилась брошь.

Серебро за долгие века потеряло прежний блеск, став матовым, словно поверхность старого льда. Один край был отколот ровно, без случайных зазубрин, а в центре темнело пустое гнездо, где когда-то покоился камень.

Пальцы сами нашли это углубление. Каждый раз. Одно и то же движение. Она медленно вращала украшение перед затухающим костром, наблюдая, как красноватые отблески осторожно скользят по старому орнаменту. Казалось, стоит лишь повернуть его под нужным углом, и серебро вновь станет новым, а недостающий камень неожиданно окажется на своем месте. И вместе с ним вернется все остальное.

Имя.

Лицо.

Голос.

Но огонь продолжал лишь играть на холодном металле. Память оставалась неподвижной.

Третью вещь она доставала всегда медленнее остальных. Будто заранее знала, чем закончится эта встреча.

Серебристая чешуйка не весила почти ничего.

Стоило поднять ее к свету, как по поверхности сразу побежали мягкие переливы — молочно-белые, серебряные, едва заметно лиловые. Не отражение огня.

Собственный свет.

Тихий.

Холодный.

Почти лунный.

Она никогда не видела ничего подобного.

Ни у одной твари, населявшей этот мир.

Пальцы невольно сомкнулись крепче.

И в ту же секунду дыхание едва заметно сбилось. Не боль. Не воспоминание. Что-то гораздо тоньше. Будто совсем рядом кто-то стоял молча. Так близко, что достаточно было протянуть руку.

Воздух словно стал плотнее.

Перед внутренним взглядом вспыхнул ослепительно белый свет.

Не образ.

Не лицо.

Лишь ощущение огромного теплого тела совсем рядом.

Спокойного.

Родного.

Настолько настоящего, что сердце болезненно сжалось.

Все исчезло.

Сразу.

Словно этого никогда и не было.

Лес продолжал жить своей размеренной жизнью. В кронах тихо шептал ветер, ручей за поляной неторопливо перебирал гладкие камни, угли лениво потрескивали, осыпаясь серой золой.

Только дыхание Вейссары еще несколько мгновений оставалось неровным.

Она медленно опустила взгляд на серебристую чешую.

— Кто же ты… — почти неслышно сорвались слова.

Ночь, как и всегда, промолчала.

Но сегодня это молчание ощущалось иначе. Словно где-то очень глубоко, под слоями забвения, что-то впервые за многие тысячелетия действительно начало просыпаться. Вейссара не сразу убрала чешуйку обратно. Пальцы продолжали удерживать холодную пластину, будто стоило отпустить ее — и исчезнет то едва уловимое ощущение, которое впервые за столь долгий срок сумело коснуться сердца.

Костер лениво оседал.

Поленья больше не трещали; теперь древесина лишь тихо вздыхала, рассыпаясь в красноватые угли. Время от времени тонкая искра медленно поднималась вверх, кружилась между ветвей и почти сразу растворялась в темноте, словно ночь терпеливо собирала обратно все, что огонь ненадолго сумел вырвать из ее владений.

Она смотрела вслед этим искрам.

Когда-то давно ей нравилось думать, что каждая из них обязательно долетит до звезд. Теперь она слишком хорошо знала, насколько быстро любой свет исчезает, если ему не во что больше гореть. Пламя всегда было честным. Оно никогда не обещало вечности.

Совсем иначе вела себя память. Она умела заставить ждать. Годами. Столетиями. Тысячелетиями. И все равно однажды оставить человека перед пустотой, где еще мгновение назад казалось возможным увидеть целую жизнь.

Вейссара осторожно положила чешую рядом с игрушкой и брошью.

Три вещи.

Три осколка.

Три немых свидетеля прошлого, которое упорно отказывалось назвать хотя бы одно собственное имя.

Иногда ей казалось, что они хранят память лучше нее самой. Дерево помнило прикосновения. Серебро — тепло чужой кожи. Чешуя… Чешуя словно продолжала помнить своего хозяина. И только она одна забыла. Эта мысль оказалась неожиданно тяжелой. Гораздо тяжелее, чем воспоминания, которых не существовало.

Она медленно поднялась.

Ноги сами понесли ее к ручью, журчавшему неподалеку. Сквозь траву тянуло сыростью, прохладой мокрых камней и свежей водой, только что родившейся где-то высоко в горах. Маленький поток неторопливо перебирал гладкую гальку, и этот ровный, размеренный звук успокаивал сильнее любых слов.

Вейссара присела у самой кромки воды.

Ладонь медленно опустилась в ледяной поток. Холод сразу пробрался под кожу. Настоящий. Живой. Он не позволял окончательно раствориться в мыслях. По пальцам побежали прозрачные капли, срываясь обратно в ручей. Круги медленно расходились по темной поверхности, ломая отражение звезд. Она долго смотрела на них. Вода никогда не сопротивлялась. Каждое прикосновение оставляло след. Каждый след был честным. Память же могла молчать, сколько ей вздумается. Она вдруг поймала себя на странном ощущении.

Сегодняшний бой не уходил.

Обычно любое сражение растворялось почти сразу, стоило закончиться. Лица противников смешивались между собой, движения превращались в единый бесконечный поток, в котором невозможно было отделить один век от другого.

Но этот ВалькРай почему-то продолжал стоять перед глазами так отчетливо, словно она рассталась с ним всего несколько вдохов назад.

Светлые серебристые глаза.

Черные крылья.

Манера двигаться.

Та почти незаметная привычка переносить вес на правую ногу перед следующим рывком. И тот короткий миг, когда его взгляд впервые перестал принадлежать воину Ордена.

Он хотел понять.

Не победить.

Именно понять.

Лес тихо качнулся под очередным порывом ветра. Ели негромко зашумели где-то высоко над головой. Вейссара медленно закрыла глаза. Любопытство всегда было самым опасным чувством. Не ненависть. Не страх. Не желание власти.

Любопытство.

Именно оно однажды заставляло открывать двери, которые следовало оставить закрытыми. Именно оно приводило людей к древним руинам, забытым книгам, запретным именам…

Грудь неожиданно сдавило. Совсем ненадолго, но так резко, что дыхание само стало глубже. Что-то внутри вновь попыталось подняться. Совсем близко. Она уже почти различила…

Тепло.

Смех.

Чье-то спокойное дыхание рядом.

И сразу же все исчезло.

Будто невидимая рука вновь опустила тяжелый занавес, не позволив увидеть больше положенного. Вейссара медленно открыла глаза. На поверхности ручья уже ничего не осталось. Лишь спокойная вода, равнодушно продолжавшая свой бесконечный путь. Она провела ладонью по лицу, словно смывая остатки чужого сна. Иногда ей казалось, что память не исчезла. Она просто боялась возвращаться. И хуже всего было то, что с каждым столетием эта мысль переставала казаться безумием.

Позади тихо осел последний уголек. Поляна окончательно погрузилась во тьму. Только теперь Вейссара поняла, что лес вокруг уже давно изменился.

Он слушал.

Не тревожно.

Не настороженно.

Совсем иначе.

Словно сама ночь тоже ждала чего-то вместе с ней.

И это ожидание оказалось почти невыносимым.

Она долго не позволяла себе лечь. Последние угли уже перестали быть костром — лишь глубоко под золой продолжало жить густое багровое свечение, время от времени лениво проступавшее наружу, словно где-то под самой землей медленно билось огромное, уставшее сердце. Влажная древесина продолжала отдавать терпкий запах дыма, смешанный со смолой, хвоей и холодной сыростью ночного леса. Ветер почти стих, и потому каждый звук существовал удивительно отдельно: где-то далеко негромко ухнула птица, сухая ветка медленно скрипнула под собственным весом, в траве осторожно прошуршало маленькое ночное животное, а затем снова наступила та глубокая тишина, которая бывает только вдали от человеческого жилья.

Вейссара неторопливо сложила вещи обратно в сумку. Деревянная фигурка исчезла первой, за ней легла старая брошь, и лишь серебристую чешую она еще несколько мгновений держала на раскрытой ладони, наблюдая, как слабые отблески затухающего огня медленно скользят по гладкой поверхности, рождая ощущение, будто внутри живет собственный, чуждый этому миру свет. Потом пальцы все-таки разжались. Чешуя бесшумно легла на самое дно, словно сама всегда знала свое место, а застежка тихо защелкнулась, окончательно отделяя настоящее от того, что уже невозможно было ни вспомнить, ни вернуть.

Расстелив у старого корня темный плащ, Вейссара медленно опустилась на землю и еще долго лежала, не сводя глаз с узкой полоски неба, проглядывавшей между переплетенными вершинами елей. Несколько звезд холодно мерцали в просветах, и их спокойствие почти причиняло боль. Она знала их все. Помнила старые названия, давно исчезнувшие языки, на которых они звучали, мореплавателей, ориентировавшихся по ним, народы, поклонявшиеся им, города, построенные так, чтобы в определенную ночь одна-единственная звезда поднималась точно над главным храмом.

В какой-то момент стало трудно различить, где заканчивается усталость тела и начинается усталость самой памяти. Напряжение, еще недавно жившее в каждом движении, медленно покидало мышцы, дыхание становилось глубже, а шум леса постепенно переставал быть отдельными звуками, превращаясь в ровное, бесконечное дыхание ночи. Она сопротивлялась этому ощущению скорее по привычке, чем по собственной воле. Сон давно перестал быть отдыхом. Он всегда открывал двери туда, куда ей не хотелось возвращаться.

Но ночь никогда не спрашивала разрешения.

Она лишь осторожно сомкнула веки.

Темнота встретила ее мгновенно.

Не было ощущения падения или перехода. Мир просто исчез, будто кто-то одним движением стер из него лес, небо, землю и сам воздух. Осталась лишь бескрайняя пустота, лишенная цвета, времени и расстояния. В ней невозможно было определить, где верх, где низ, куда идти и существует ли вообще какое-либо направление.

Потом медленно начал падать пепел.

Он кружился лениво и бесконечно, словно в мире не осталось ничего тяжелее этих серых хлопьев. Они не касались земли, потому что земли здесь не существовало. Просто бесконечно опускались, заполняя собой пустоту.

Вейссара сделала шаг.

Никакого звука.

Еще один.

Пепел продолжал падать с той же размеренной неизбежностью.

И тогда впереди возник силуэт.

Он стоял слишком далеко, чтобы можно было различить лицо, и одновременно казался мучительно близким. Воздух вокруг него дрожал, словно раскаленный камень над пустыней, и сколько бы она ни всматривалась, очертания продолжали ускользать, не позволяя понять, мужчина перед ней или женщина, человек или кто-то иной.

Но сердце уже узнало его раньше глаз.

Оно сжалось так резко, что стало трудно сделать следующий вдох. Она пошла быстрее. Силуэт не приблизился. Еще быстрее. Пепел начал кружиться вокруг ног. Расстояние оставалось прежним. Словно сама реальность не позволяла сделать тот единственный шаг, которого ей не хватало.

И тогда раздался голос.

Совсем рядом.

Так близко, будто говорящий стоял за ее спиной.

Тихий.

Удивительно родной.

Не требующий.

Не обвиняющий.

— Помни…

Одно слово прозвучало так отчетливо, что даже пепел будто на мгновение замер.

Раньше после него всегда наступала тишина.

Сегодня — нет.

Пауза оказалась долгой, почти мучительной, и все же голос вновь прорезал неподвижный воздух, словно преодолевая расстояние, которое не подчинялось ни времени, ни пространству.

— Помни…

Он дрогнул.

Будто сил почти не осталось.

— …не…

Мир взорвался.

Пепел одновременно сорвался вверх, словно какая-то невидимая сила одним движением подняла его к пустому небу. Воздух разорвал чудовищный рев — настолько глубокий, что он ощущался не слухом, а всем телом сразу. Казалось, сама пустота трещала под его мощью. В этом звуке не было ярости. Только боль. Такая древняя и такая огромная, что она заставила сердце болезненно сжаться.

Почти сразу вслед за ним прозвучал другой голос.

Мужской.

Низкий.

Хриплый.

Совсем близко.

Он говорил что-то быстро, будто отчаянно пытаясь успеть.

Еще миг — и слова можно было бы разобрать.

Вейссара рванулась вперед.

Впервые силуэт качнулся ей навстречу.

Совсем немного.

Пепел закружился безумным вихрем.

Перед глазами вспыхнул ослепительно-белый свет. Он был настолько ярким, что казалось, сам мир сейчас рассыплется на части.

Она резко села, судорожно хватая ртом холодный ночной воздух.

Несколько мгновений граница между сном и явью не существовала вовсе. Перед глазами все еще горел тот невыносимый белый свет, в ушах продолжал жить рев, а грудь вздымалась так тяжело, будто последние несколько часов ей действительно пришлось бежать сквозь бесконечный пепел.

Лишь постепенно ночь начала возвращать ее обратно.

Сначала запах остывающих углей. Потом влажная хвоя. Сырая земля. Тихий плеск ручья. Далекий шелест еловых ветвей. Лес терпеливо собирал реальность по кусочкам, позволяя ей вновь почувствовать под ладонями шероховатую ткань плаща и холодную землю.

Вейссара долго сидела неподвижно, не замечая, что по вискам медленно стекает холодный пот. Пальцы все еще были судорожно сжаты, словно во сне она пыталась удержать что-то, что неизбежно выскользнуло.

Она медленно коснулась собственного лица. Кожа оказалась ледяной. Дыхание постепенно выровнялось. Но внутри уже ничего не было прежним. Перед глазами вновь возникло это короткое, оборванное слово.

Не…

Всего одна частица.

Один незавершенный звук.

И все же раньше не существовало даже его.

Вейссара подняла взгляд к ночному небу. Ветер вновь зашевелил вершины елей, рассыпая между ветвями холодный звездный свет, и лес оставался таким же спокойным, каким был до ее сна.

Изменился только он сам.

Нет.

Изменилась память.

Впервые почти за четыре тысячи лет сон не повторил уже знакомую пытку.

Он сделал следующий шаг.