Милена Де Вейн
Мир сквозь очки

Мир сквозь очки

I. Законы нью-йоркской физики

В Нью-Йорке спорить о морали — всё равно что обсуждать качество воздуха в метро. Все знают, что оно дрянь, но альтернатива — ходить пешком по Бруклинскому мосту в июльскую жару. А в июле Бруклинский мост плавится, испуская густой, пахнущий корицей и машинным маслом чад, в котором нет места никаким идеалам.

За столом сидели две волны русской эмиграции. Стол был из ИКЕИ, ламинированный под дуб, но с облупившимся углом, который Маша аккуратно подклеила скотчем.

Маша уехала в девяносто четвёртом. Она помнила запах сырой штукатурки в НИИ, талоны на сахар цвета дизентерийного кала и то особенное, ни с чем не сравнимое чувство, когда ты стоишь в очереди за синими курами, а перед тобой вклинивается хамоватый тип в малиновом пиджаке. Маша уехала не за американской мечтой. Она уехала, спасаясь от ощущения, что её родина превратилась в комиссионный магазин, где за бесценок продают её диплом инженера-гидротехника. В Бруклине она тридцать лет сидела на кассе в аптеке и научилась презирать людскую суету с профессиональным спокойствием сфинкса.

Алина приехала в тринадцатом. У неё был свежий гель-лак цвета «пыльная роза», айфон в силиконовом чехле и искреннее убеждение, что мир создан для того, чтобы им любовались в соцсетях. Алина считала себя «селф-мейд», хотя её главным трудовым подвигом на родине была работа SMM-менеджером в салоне эпиляции «Клеопатра».

Спору предшествовала бутылка вина за шесть долларов — напитка с суровым характером и отчетливым вкусом спирта, дешёвой дубильной кислоты и нью-йоркской безысходности.

— Ты ничего не понимаешь, Алина, — говорила Маша, аккуратно срезая корочку с сыра «Гауда». — Девяностые — это не кинематограф. Это не Балабанов и не «Бригада». Девяностые — это когда у тебя ребёнок просит яблоко, а у тебя в кошельке только три трамвайных билета и купон на покупку отечественной обуви. Если девчонки тогда выходили на Тверскую или шли в валютные бары, они шли туда не за шубами. Они шли за едой. Это был выбор между панелью и голодной смертью. Чистая физиология. Жёсткий выбор без выбора.

— Маш, ну какой голод? — Алина изящно поправила прядь. — Мы же в двадцать первом веке, давайте без этой советской драмы. Моя троюродная тётя в Питере в девяностые на интердевочковые доходы купила три квартиры, открыла турфирму и улетела жить в Марбелью. Какая безысходность? Просто пока все остальные ждали коммунизма и строили из себя гордых, шустрые девочки поняли, где крутятся нормальные бабки. Жажда лёгкой жизни, обычный прагматизм. Вы просто романтизируете страдания, потому что вам так проще оправдать то убогое время.