Лада Отрадова
Княгиня Ольга. Венец поневоле

Пролог

Всадник прижался к взмыленной шее жеребца, высматривая волка. На кочке его подбросило так, что клацнули зубы. Князь съехал набок и едва удержался, повиснув на поводьях.

Лес наступал со всех сторон. Морось застилала глаза. Сверху хлестали колючие ветки, внизу беззубой старухой чавкала грязь.

Из-за елей белела прогалина. Князь привстал в стременах, ослабил поводья. Позади ещё кричали товарищи, но вскоре их голоса заглушили дождь и топот.

Волк метнулся вправо. Жеребец шарахнулся, осёкся, однако передние копыта уже съехали с размокшего края. Коня повело набок. Тот вскинул морду и захрипел. Перед князем мелькнули корни, торчащие из рыжей глины.

От отвратительного мокрого хруста под собой он вздрогнул. Грязь набилась в рот. Князь выругался, сплюнул и пополз, цепляясь пальцами за коряги. Хватило его лишь на две пяди. Руки соскользнули, и он обмяк в холодной луже.

Над головой качнулись острые вершины елей. Между лап ещё виднелось чёрное небо.

Ступни вконец окоченели. Он закрыл глаза, надеясь хоть немного согреться, и провалился в мёрзлую темень.

* * *

Сполохи то молодили Вещего Олега, то ветхим старцем делали.

Воевода поднял руки над костром и бросил туда горсть сухих трав. Тени за спиной дрогнули, сгорбились, с опозданием повторяя каждое движение хозяина.

— Покажи... где кровь родная! Мёртвая или живая!

Хворост глухо затрещал. Пламя приняло подношения и ответило горьким дымом. В пелене мелькнули хлябь, конская грива, оскал клыков... и тут же растаяли.

— Мало тебе этого?! Ещё хочешь?

Воевода взглянул на нож и провёл лезвием по ладони. Кровь выступила не сразу. Сначала в золу упала и зашипела одна капля, потом пламя проглотило тонкую струйку.

Кровь пролилась дождём, дождь побежал рекой. В ней тонули щиты, обломанные древки, порванные стяги, перевёрнутые ладьи. Среди них на мгновение показалось бледное лицо и тотчас ушло под волны.

— Не Игорь.

Олег стиснул рассечённую ладонь; меж пальцами засочилась кровь.

Поленья оскалились алыми трещинами.

— Покажи его лицо!

Огонь потянулся к живому теплу, но до Олеговых рук не достал. Будто страшился его голоса.

В зареве родились две птицы. Быстрый сокол да белая лебедь столкнулись в небе и полыхнули. Искры обожгли Олегу лицо. Он отшатнулся, провёл ладонью по щеке, оставляя на коже тёмный след от сажи.

Воевода еле слышно пробормотал, будто не себе, а тем, кто по ту сторону стояли:

— Не за князем погибель пришла. Кого она ищет?

Нетерпеливые языки лизнули остатки требы и погасли. Только дым, вьющийся вверх, ещё долго рисовал над кострищем очертания птиц.

Глава 1. Тени на лесом

Ещё утром чаща пела свистом скворцов, шелестела листвой, шуршала звериными лапами. Теперь она онемела и прислушалась.

Даже вода на лыбутских порогах сегодня глуше гремела.

Северный ветер пах цветами. Потом принёс дух человека.

Чужак блуждал по мшистой земле, смердя железом и дымом. Один совсем: без верных товарищей, без любимого коня.

Лесу не было дела до его имени и рода. Имя следов не оставляло. Кровь оставляла. А кровь уже стыла от страха.

Дебри почуяли его раньше самого князя. В сушняке заворочалось что-то чёрное и косматое.

* * *

Тишину разодрал грай (1).

Кар! Кар!

Ворон скользнул над чащей и опустился на смятую копытами траву. Неловко прыгнул ближе, покосился на гнедого коня.

Жеребец привстал и рухнул набок. Из раздробленной ноги белела кость; по краям раны дёгтем застыли густые, почти чёрные капли.

Протяжно простонал рог. Звук прокатился меж еловых ветвей, нырнул в мозглые овраги и вернулся отголосками. Не один — с топотом. Из-за деревьев показалась дюжина всадников.

Конь, заслышав своих, слабо заржал. Ворон вспорхнул и опустился на плечо седока, ехавшего впереди на белой кобыле. Вещий Олег спешился первым.

Олег подошёл к коню и опустился рядом на колено. Под ладонью ещё теплилась жизнь.

— Хроссбьорн (2)... — Он провёл пальцами по взмокшей шее. — Прости, старый друг.

Тот перестал биться. Только ухо дëрнулось, когда меч вышел из ножен и отразился в его глазах. Княжий любимец не проронил ни звука. Мощное тело вздрогнуло и разом осело.

Олег будто не видел подоспевших дружинников. Смотрел, как над убитым скакуном медленно таял пар. Вдалеке догорал закат, а меж стволов уже шевелилась темень.

Воевода закрыл коню веки. Повелел ворону:

— Мунин, отыщи князя.

Тот захлопал угольными крыльями и исчез за еловыми верхушками.

Все молчали. Лишь Бранимир — завоеводчик Олега, невысокий и широкоплечий, — осмелился сказать:

— Ещё раз прочесать всё надобно. Смеркается. Ночь здесь светлая, но обманчивая.

— В одиночку бродить опасно, — отрезал Олег. — И коням тёмный лес — не ровное поле.

За деревьями поблёскивала река. Олег долго смотрел туда, стиснув рукоять меча.

— Бранимир, труби снова. И зверьё разгонишь, и князю дашь знать, где мы встанем.

Повернулся к дружине.

— Лют. Сверр. Колояр. Ари. Пешими ступайте к берегу. Каждый куст обыщите, каждую яругу!

Не впервой Олег вверял им княжью жизнь. Теперь вверил снова.

Над чернолесьем запел рог. Его низкий зов вернул воеводу к давней ночи у Рюриковой постели.

Олег хорошо понимал чужой страх. Им брал города, понуждал держать клятвы, гнал врагов прочь. И сам долгие годы слыл бесстрашным. Свой страх он узнал, когда слëг Рюрик.

Олег видел ту язву, воняющую смертью. Видел, как брат по оружию день за днём угасал, пока у него не осталось сил ни ходить, ни говорить. С тех пор он боялся лишь одного — вновь не уберечь близкого.

— Безрассудный мальчишка, — процедил Олег. — Всегда таким был.

Он помнил Игоря вихрастым мальцом: тот лазал по деревьям да крышам, пропадал в сырых подвалах ладожской твердыни, смеялся, когда следовало молчать, и, затаив дыхание, слушал рассказы о дальних землях.

Годы мало что изменили. Отваги князю было не занимать. Любопытства — тоже. А без меры и то и другое легко оборачивалось бедой.

Олег хотел услышать в Игоре отцовский голос, заставлявший толпу замолчать, — и почти не слышал. Искал в нём железную волю, которую старался закалить, и тоже не находил. Даже материнская прозорливость вспыхивала в князе редко: искрой в сыром труте, не пламенем.

Поначалу он твердил себе: всякому семени нужно время, чтобы прорасти и окрепнуть. Но Игорю минуло уже двадцать шесть вёсен, а зрелости всё не видать.

Неужели от деда, Кетиля Лосося, Игорю унаследовал только сердце, которому не сидится на месте?

Его окликнул тихий голос.

Не княжий.

— Отведаешь куропатки, воеводо? — рыжий конюх, не поднимая глаз, протянул ему ужин.

Олег кивнул. Пальцами ощутил ещё не остывшую корку, впился в неё зубами, но вкуса не почувствовал. Как и в те дни, когда умирал Рюрик.

* * *

Липкая от испарины ладонь легла на фибулу (3), скрепляющую плащ на плечах Игоря.

Сухой сучок стучал о ствол совсем рядом, передразнивая его сердце. Стрекот сверчков, кваканье лягушек, сиплые крики козодоев слились в тревожную разноголосицу. Сама чаща ожила: ворчала, предостерегала.

Переступил через гнилое бревно: под сапогом что-то хрустнуло. Рубаха холодила спину. На следующем шаге под рёбра впился жар.

Рот до самого горла высох. Он было хотел крикнуть, да распухший язык встал меж зубов.

Ещё шаг.

Игоря едва не вывернуло. Нащупал шершавый ствол дерева, вцепился в него, подтянулся, но лишь глубже врос в землю подошвами.

Шаг?..

Над ним шелестела листва, шептались голоса. Где-то завыл волк, и принесённые ветром отзвуки впились в голову старыми клятвами.

Косматые еловые лапы обратились в руки йотунов, в кожистые крылья нетопырей. Они царапали лицо, хватали за волосы, не пуская прочь. Деревья поползли вперёд, и кольцо из крон сузилось.

Чёрные струпья отвалились от коры, стали тенями, пустились в пляс. В хороводе замелькали обезображенные лица тех, с кем князь некогда делил хмельные пиры и поле брани. Игорь ответил их упрëкам лишь неровной дробью зубов.

Он съёжился в комок, качнулся вперёд, потом назад. Страх вгрызся в грудину. Мир накренился влево. Мимо проплыли кривые стволы. Князь тонул в черноте. Кто ждёт его там, на дне?

«Ежели ты твёрдо стоишь на ногах, напротив столь же твёрдо встанет и твоя тень. Если боишься тени своей...»

Давным-давно это ему уже говорили.

* * *

Княжеский двор в Ладоге, двадцать лет назад.

Наследник метался по застланной мехами лежанке, невнятно бормотал, обливался потом, будто тело его пыталось выжечь из себя дурной сон. Ни напевы нянек, ни тлеющие травы, оставленные у изголовья знахарем, не дарили княжичу покоя.

Олег позвал по имени. Потряс за плечо и сказал:

— Княже, дурной сон к тебе пришёл: от таких за стенами и щитами не спрятаться. Есть сны, что сами уходят, а иные гнать приходится. Я научу как, коли послушаешь.

Игорь распахнул глаза. Завидев родича, он как из проруби вынырнул. Хрипел, дрожал, но дышал.

— Сперва кровь не кипяти — продолжил он. — Ровно дыши. Вспомни день: где был? Что видел? Научился чему? Ум, мой княже, как ладья: без весла погонишь — о камни разобьёшься.

Княжич кивнул. Пока дядя говорил, страх понемногу отпускал.

— Что гнетёт — не таи под сердцем. Скажи матери, мне иль Веремуду. Каждое несказанное слово, как камень к земле давит, лучше не молчи.

— И последнее, — тише добавил Олег. — Коли тьма подступит, помни: чаще всего это морок. Не давай ему власти над собой. Кто себя удержать не может, тому и других не удержать.

— А если нет пути из морока?

— Коли в угол загнали — держись на ногах. И тень твоя станет рядом. Сожми клинок и бейся. А ежели тени своей убоишься...

* * *

Леса близ Лыбуты, той же ночью.

— ...надо упасть, и тень исчезнет. — Он забыл, сколько раз повторил дядины слова. Толку от них не было.

Осталось шагнуть... поднял ногу, шевельнулся и рухнул. Раскрыл рот, насилу вдыхая воздух; тот резал грудь изнутри.

Сердце слабо билось. Будто где-то далеко. Не в его теле. Игорь поймал этот глухой стук и стал считать удары.

Понемногу проступили другие звуки: плеск воды, шелест листвы, хрип собственного дыхания. Тьма поредела. То, что недавно казалось тенями, снова стало кустами и кривыми стволами.

Выдернул руки из лужи. Те продрогли и не сгибались.

Сжал околевшие пальцы так, что ногти впились в огрубевшую кожу. Выступила кровь: горячая, настоящая. Не та, что чудилась, — его собственная. Не та, что вовек не смыть.

Игорь лёг на бок и подтянул колени к животу. Мокрая трава коснулась щеки. Он ещё успел подумать, что надо подняться. Но провалился в долгожданный сон.

Примечания:

1) Грай — громкий беспорядочный птичий крик, как правило, встревоженное или агрессивное карканье ворон.;

2) Хроссбьорн— "конь-медведь";

3) Фибула— металлическая застёжка. В отличие от большинства современных брошей, фибулы одновременно служат украшением и выполняют практическую функцию: булавка с «замком» для острого конца позволяет закрепить одежду.

Глава 2. Круги на воде

Лыбута (1), близ Плескова. Следующим утром.

Пора затяжных гроз прошла.

Сегодня лазурное, без единого облака, небо сияло чистотой. Прохлада недавнего дождя, подхваченная ветром из низин, смешалась с еловым духом и пронеслась над Лыбутой.

Пальцы не сразу нащупали сердоликовые бусы. Ольга стиснула один камушек и медленно вдохнула.

Сегодня в деревню возвращался Ярослав. Сумел ли соседский сын с выгодой сбыть пушнину купцам, что втридорога продадут шкурки кому-то побогаче? А дальше — кто знает?

Вдруг меха окажутся на шапке жены булгарского владыки? Воротником лягут на умасленные благовониями плечи греческой царицы или согреют зимними вечерами супругу князя киевского?

Ольга улыбнулась шире: от таких мыслей сама Лыбута тесной казалась.

Она схватила расшитый материн убрус (2), накинув его на голову да плечи. Представила себя боярыней, закружилась на месте и, едва не потеряв равновесие, звонко рассмеялась.

Перевела дыхание и заглянула в чашу с водой. В зеркальной глади отражалась девица со светлой, пшеничной косой. Достаточно взрослая, чтобы задуматься о замужестве...

Денно и нощно вышивать полотна для пузатого мужа-богатея?! Никогда! Не променяет она бескрайнее небо на низкие потолки да невзрачный огонёк лучины.

Ольга вернула чашу на место и выскочила из избы во двор. Лишь лужи плеснули под поршнями (3), выдавая беглянку.

У самых ворот она наткнулась на отца.

Эгиль, оставаясь в седле, пристально смотрел на дочь. Сивая сухая кобыла не смела пошевелиться. Замерла и Ольга — в любимой рубахе да бусах. Утренняя вылазка обернулась поражением, толком не начавшись.

Она уже приготовилась оправдываться, но суровость тятеньки вмиг растаяла. Морщинистые уголки губ приподнялись, глаза лукаво заблестели.

— Если б на сенокос так торопилась — цены не было бы! Главное, к вечеру возвратись. Княжьих мужей ждём. Коли янтарь им приглянëтся, порадуют своих зазноб подарками, а старика твоего — второй коровой.

— И вовсе не старик ты! — фыркнула, скорчив рожицу, Ольга. — Солнце ещё за лесом не скроется — повернусь домой, обещаю. И...

— И?

— Парёнки (4) будут? — добавила смущённо, вполголоса. Сладостей ей уже не пристало ждать, но вот побаловать ими гостей иль братишку — совсем другое дело.

— Будут, будут, — отец усмехнулся, почесав загрубевшими пальцами подбородок. — Только гляди, не опоздай. Много ртов на них разинется.

Остального Ольга уже не слышала: юркнула к соседскому двору и остановилась у плетня. На мгновение замечталась, но, набравшись духу, тихо постучала по скрученным прутьям. Ещё раз. И ещё.

Дома ли Ярослав? Или матушка наградила его поручениями: то дрова раздобыть, то карасей на ужин? Овдовевшая Лада держала в строгости не только хозяйство, но и сына, ведь одной торговлей в здешних местах прокормиться нынче трудно. Приходилось перебиваться рыбалкой, охотой, ягодами да грибами. Лето на Плесковщине короткое, прохладное, но щедрое к тем, кто умеет брать у леса.

— Ужели потеряла кого, красавица?

За спиной тихо рассмеялись. Ольга шарахнулась в сторону, едва не подскочив.

— Да я... — вспылила она, сверкнув взглядом на юношу, и тут же с размаху ударила его по плечу: расплата за шутку последовала незамедлительно. — Я тебе!

В ответ Ярослав лишь крепко обнял её, прижимая к груди. Ольга, дрогнув, провела по русым кудрям возлюбленного: за два месяца разлуки те успели отрасти. На такой срок они ещё не расставались.

После смерти Славкиного отца торговля и заботы о пушнине легли на плечи семнадцатилетнего соседа. Старшие братья давно покинули дом, а матушка, как бы ни отнекивалась, слабела с каждой луной.

Ярослав смеялся по-прежнему, только взгляд у него стал взрослый, купеческий: всё мерил, всё считал. А коли возмужал — пора и о своём очаге задуматься.

Славко положил ладони на Ольгино лицо и смутился собственной дерзости. До встречи он тысячу раз обдумывал, что скажет, а теперь будто онемел.

Ответят ли её родители благословением? Семьи их давно дружили и соседствовали, но что он мог ей дать?

Старую избу да жизнь от нужды до другой.

— Я скучала, — Ольга первой нарушила молчание и, привстав на цыпочки, робко коснулась губами щеки Ярослава.

Славкины щёки тронул жар. Долгие восемь седмиц ожидания разом поднялись в груди: все несказанные слова, ночные думы, глупые надежды.

Они ещё долго так стояли. Ольга, прижавшись к нему, слушала, как часто бьётся его сердце, а Славко молча улыбался. Наконец она выскользнула из объятий, украдкой поглядывая на Ярослава. Тот кивнул в сторону опушки.

— Есть там кое-что для тебя. Ежели небоишься — покажу. А коли страшно, возвращайся да подсоби матушке. Слыхал, у вас будут гости.

— Тятенька принимает княжью дружину. Отложил для них янтарь из последнего плавания, — Ольга вздохнула: отца она видела несколько месяцев в году. Эгиль не сидел без дела и брался за любую работу, что подворачивалась под руку. — Надежды у него велики. Если оправдаются — славно будет.

— Дружинники, говоришь? — юноша помрачнел. — У таких серебро к поясам липнет. На словенских торжищах кошель одного звенит громче, чем у всей Лыбуты за год. Глядишь, и ты кому-нибудь приглянешься.

— Вот ещё! — сдвинула брови Ольга и, досадливо топнув, помчалась к лесу. — Догонишь — тогда и покажешь, что хотел!

Не растерявшись, Ярослав кинулся следом. Лишь сейчас, на бегу, он осознал: за время разлуки соседская дочь стала ещё краше. Ещё роднее.

Она звонко смеялась, запрокинув голову; на шее костром вспыхивали рыжие каменья. Вдох — и он уже не понимал, что пьянит сильнее: сладкая таволга или сама Ольга.

Они остановились меж спутанных ветвей. Сплелись пальцами, стараясь перевести дух, застенчиво заулыбались — слишком торопились, слишком боялись упустить каждое мгновение наедине.

— Богатств у меня нет, Ольга. Сама знаешь. Ни серебра, ни доброй избы... пока. Но я добуду.

Молодец крепче сжал её ладонь и неловко опустил взор. Под ногами раскинулся сплошной зелëный ковёр, вышитый белоснежными, похожими на звёздочки с семью лучами, цветами.

— Зато это место я первым нашёл. Для тебя. Всё тут — тебе. Не смейся только... Пойдёшь ли ты за...

Восхищённая дивным видом, Ольга нагнулась сорвать пару стеблей и отшатнулась.

На белых лепестках алела капля крови. В пяди от неё, на траве, лежала мужская рука, вся в ссадинах и грязи.

Незнакомец утоп в цветах. Ветер едва шевелил лепестки, раненый не шевелился вовсе. Статный, с взъерошенной тёмной бородой, он казался обескровленным, вычерпанным до последней капли. Что бы ни гнало его через лес, теперь оно осталось позади. Хотелось верить: сон был милостью, не приговором.

Ольга присмотрелась.

Плащ был изодран, но на плече ещё висела золотая застёжка, знак высокого положения. Каждая пядь лыбутского леса отпечатала след на рубахе незнакомца.

Чёрно-муравый мазок дëрна — верно, с заболоченного берега Великой. Жёлтая хвоя на шее — весточка от ельника в паре вёрст отсюда. Кривая царапина цвета брусники то ли колючими зарослями оставлена, то ли лютым зверьём.

Широкие штаны тоже поистрепались. Стан обхватывал кожаный пояс с серебряными пластинами; к нему подвешены пустые ножны. Чуть поодаль, в сырой осоке, лежали сумка да заморский клинок, значит, и впрямь их хозяин — человек знатный.

Лицо его было спокойным. Ольга увидела, как на нём промелькнула едва заметная, блаженная улыбка.

— Показалось... — обнадёжила себя она.

— Показалось иль ты засмотрелась на него? — с ехидцей протянул Ярослав, возвращая её с небес на землю.

— Я? Я... — она на миг растерялась, не желая признавать его слова и уж тем более давать повод для ревности. Пытливый взгляд скользнул к животу воина. — Залюбовалась поясом. Искусная, кропотливая работа. Даже у богатых купцов из Ладоги таких не видела. Слишком ладно вправлены самоцветы, слишком много внимания к мелочам.

— То наборный пояс, — с придыханием сказал соседский сын. — Такие кто попало не носит. Не землепашец, не рыбак. Близко к князю ходит, раз такое богатство таскает. Муж нарочитый, а то и боярич. Про таких говорят: золото у них — Велесово, оружие — Перуново, кони — Позвиздовы.

Славко снял онучу и подложил чужаку под затылок, пускай потом лапоть разотрёт голую ногу до крови. В траве маняще блеснул меч, и в душе юноши затеплилась дурная мысль. Ярослав заставил себя отвернуться, да всё равно опять посмотрел.

Пока он гадал, какого чина незнакомец, Ольгу заботило иное: друг тот или враг — сидеть сложа руки не пристало. А ежели и вправду дружинник, тятенькины гости непременно хватятся своего!

Затрещало полотно. Сосед разорвал на себе рукав, оголив загорелое предплечье, протянул ей полоску ткани да баклагу с водой.

Колени предательски задрожали. Дочь Эгиля смочила тряпицу, бережно коснулась лба воина, стирая грязь и засохшую кровь. В памяти всплыли уроки матушки — как помочь раненому. Ждана не зря вбивала ей в голову, как обмыть рану, как стянуть ткань, как не дать испугу взять верх.

Ярослав осторожно отвёл руку боярича в сторону. Сквозь прореху на боку зияла дыра — багровая, с неровными краями, куда въелись льняные нити. Она походила на раскрытый волчий зев.

Ольга сглотнула: кровь её пугала. Пальцы тряслись, в глазах двоилось, но рядом был возлюбленный, и оторопь уступила место решимости. Девица перевязала рану так крепко, как только хватило сил.

Когда всё было сделано, она устало прижалась лбом к Славкиным закоркам (5). Справилась. Помогла. Юноша ответил гордой улыбкой.

Лежащий на траве дышал редко, но глубоко. Бледное лицо мало-помалу розовело, будто жизнь нехотя возвращалась к нему. Отвели ли они от незнакомца погибель?

Кар! Кар! Кар!

Тишину опушки прервал резкий крик. Ольга вздрогнула: над кронами мелькнула смоляная тень ворона. Неужто смерть над ними кружит? Иль воображение разыгралось?

Славко притянул её к себе.

— До Лыбуты пешими — три версты, — усмехнулся он. — А гость наш всё спит. Видит пиры с медовыми реками да девицами красными, вот и не торопится очнуться.

— Ярослав!

— А что? Благое, может, дело. Пущай о них грезит, а не на мою любушку косится...

Молодец сорвал стебель седмичника, не сводя глаз с незнакомца.

— До Великой путь короче. Челн твоего таты и ныне на переправе?

Ольга кивнула. Лодка ждала напротив самого широкого места реки, где отец с вечера поставил сети. Не мог же хлебосольный Эгиль оставить гостей без пары-тройки сочных линей!

Ярослав слушал вполуха. Застёжка на плаще слишком броская: просто так не сорвёшь. Утащить весь наборный пояс тайком от спутницы — того труднее.

Он прищурился: то ли солнце сегодня яркое, то ли в траве что-то серебрится. А потом понял.

В синеве Славкиных глаз мелькнула льдинка, да тотчас растаяла.

Шуйца (6) нырнула вниз и тут же убрала с девичьего виска непослушную прядь; правая закрепила за ухом холодно-белый цветок. Медовый дух седмичника отозвался приятной истомой в Ольгиной груди.

— К переправе его доставим, там на лодке чуть пройти, и окажемся дома. А до твоего двора и вовсе рукой подать, — вкрадчиво прошептал Ярослав.

Ольга, разомлев в объятиях, нежно поцеловала соседа в щëку. Одной рукой он прижал любушку к себе, вдыхая запах её волос, смешанный с цветочным благоуханием.

В другой стиснул перстень с резным соколом: тот, сложив крылья, летел вниз, за добычей.

Добыча теперь есть и у Ярослава.

Примечания:

1) Лыбута— совр. деревня Выбуты в Псковской области;

2) Убрус— старинный традиционный головной убор замужних женщин, относящийся к типу полотенчатых головных уборов. Как правило белого цвета, из тонкого полотна домашнего тканья, иногда украшенного вышивкой;

3) По́ршни (посто́лы) — простейшая старинная обувь в виде лаптя, сделанная из плоского куска дублёной, сыромятной или сырой кожи, стянутой на стопе ремешком, продетым через множество отверстий по краю;

4) Парёнки— старинное русское блюдо. Овощи, обычно корнеплоды, томлёные длительное время без воды в чугунках в печи. Обладают сладким вкусом.

5) Закорки— заплечье;

6) Шуйца— левая рука.

Глава 3. Предчувствие бури

Окрестности Лыбуты.

Частокол молодого подлеска остался позади. Чем ближе они подходили к Великой, тем явственнее чувствовалось её свежее, чуть землистое дыхание.

Знатного мужа, видно, кормили отменно: даже вдвоём они едва с ним справлялись. Ольга, напряжённая от макушки до пят, держала того за ноги; Ярослав ухватил его под лопатки и осторожно пятился. Кряхтя и обливаясь потом, сосед подмигнул, по-ребячески сверкнул улыбкой с былинкой меж зубами — и девице полегчало.

Почва под ногами незаметно стала зыбкой. Цветы и деревья сменили спутанные космы осоки и ложбинки, в которых хлюпала жижа. До реки оставалось совсем немного. Главное — не оступиться, иначе и сами поранятся, и незнакомца изувечат.

— Сюда его, — насупившись, велел Ярослав. Мгновение спустя раненый оказался на мозглой траве, а мошкара, почуяв кровь, слетелась к его лицу.

Славко двинулся вперёд. Зашёл по пояс в стремительные волны Великой, ухватился за мокрую бечеву, потянул долблёнку к берегу и выругался: каменный якорь держал челн посреди стрежня, не подпуская к порогам. Отвяжешь раньше времени — не успеешь и ногу занести, как лодку унесёт прочь.

Молодец вернулся ни с чем, тяжело отдуваясь.

— Если не хочешь остаться без тятиной лодки и без живого боярича, надо дотащить его туда самим.

Возразить было нечего. Да и Ярослав в таких делах больше смыслил. Ольга лишь кивнула и раздражённо отогнала от незнакомца гнус.

Великая сердито пенилась у берега, течение норовило подхватить и повалить. Ледяная вода едва доходила до колен, а илистая мель уже скользила под подошвами. Подол Ольгиной рубахи намок, потяжелел и путался в ногах. Девица упрямо шла вперёд короткими шагами, то и дело косясь на перевязь: не проступит ли снова кровь, не ослабнет ли узел.

Добравшись, они подняли незнакомца и уложили на середину лодки. Под весом боярича та беспокойно закачалась, но двое, упершись подошвами в дно реки, усмирили её, не дав опрокинуться.

— Троим тут тесно будет, — Ярослав мотнул кудрями и, удерживая лодку за край, отцепил верёвку от якорного камня. Почти весь челн занял их невольный спутник. — Ты меньше — влезешь. А я с нашим уловом едва усядусь; лучше вернусь в лес. Негоже мечу да суме пропадать при живом хозяине. Да и спрос будет с нас, коли добро его в лесу оставим. Справишься?

— Справлюсь, — Ольга нахмурилась, но спорить не стала: слова были разумные. — У тятенькиного двора встретимся.

Она налегла на весло, оттолкнулась, и лодка двинулась вперёд. У кромки чащи мелькнула грязная Славкина спина.

Ветер путал волосы, качал долблëнку, глушил плеск весла. Девица шепнула:

— Велесе, хозяин троп лесных и вод тёмных... домой проведи. Не дай омуту взять, не дай зверю выйти, не дай смерти третьей с нами сесть.

Весло входило в воду по самую лопасть. Ольга гребла, не чувствуя онемевших пальцев. Деревья по берегам мелькали одно за другим. Она снова оглянулась на боярича: его веки зашевелились.

Кожу тронул холод, когда из дебрей повторился птичий грай.

— Кар! Кар!

* * *

Тронутые сединой брови сошлись у переносицы. Вои один за другим склонились, не смея поднять виноватые глаза.

— Дружиной себя звать смеете? — рявкнул Вещий Олег. — Князя потеряли, а сами явились! Имейте вы хоть крупицу ума, Игорь сейчас стоял бы здесь.

— Воеводо... — один из младших дружинников шагнул вперёд, оправдываясь. — Каждую кочку перевернули — нигде его нет.

Олег медленно повернул к нему голову. Все испуганно переглянулись: только глупец смел пререкаться с воеводой. Старшие знали это давно; молодые, недавно принятые в дружину, поймут сейчас.

— Тщательно, говоришь, Сверр? Ты и собственного носа не сыщешь, имей хоть Кол-звезду (1) над макушкой! — голос Вещего резанул по строю. Даже Бранимир вздрогнул: от презрительных слов не укрыться ни за щитом, ни за кольчугой. — Думаешь, я поверю, будто наш князь — молодой, полный сил, — взял да растаял в воздухе?

Языки дружинников встряли поперёк горла.

— Я вас над прочими возвысил не для того, чтобы вы князя в первом же лесу потеряли! — сквозь зубы прошипел Олег. — Знаете, что случится, коли Игоря не станет? Первым делом роптать начнут те, кто дань через нехотение платит. Потом каждый пёс хозяином себя объявит. А вас? Вас сперва чести лишат, потом доли, а с кого и головы снимут. Перед богами вы клялись Игорю служить — отвагой, силой, умом. Где всё это?!

— Всё прочесали... Игоря не сыскали, — выдавил Сверр и вынул из-за пояса клок княжьего плаща. — Нашли под утро, в густом ельнике. Больше ничего.

Олег коснулся знакомой ткани. Ярость ударила вслепую — по тому, кто принёс недобрую весть.

— Бестолочь!

Олег шагнул к нему так быстро, что дружинник не успел отпрянуть. Пальцы воеводы стиснули ворот его рубахи и рывком притянули ближе. Сверр судорожно втянул воздух и не успел выдохнуть: на него упала широкая тень завоеводчика.

— Не прав ты, Кетильссон. Он хоть что-то отыскал — прочие и того не смогли, — вступился за Сверра рудой Бранимир. Перехватил воеводу со спины и шаг за шагом увёл в сторону. — Уймись, слышишь?

Олег пошатнулся. Бранимир тут же шагнул ближе и крепко взял его под локоть, заслонив от дружины. Воевода выпрямился, перед ним опять предстала волчья морда, измазанная Игоревой кровью. Неужто конец племяннику?

Чёрный край крыла закрыл солнце.

Мунин!

Ворон сделал круг над хозяином, прежде чем сел тому на плечо. Птица раскрыла угольный клюв и прохрипела:

— Ре-ка... карр!

По строю прокатился шёпот, и напряжение чуть ослабло. Всё ещё бледный Сверр опëрся на Ари и Люта; Колояр цыкнул, велев им молчать.

— Всё обыщите, без князя не возвращайтесь.

Олег оседлал белую кобылицу, дёрнул за повод:

— По коням!

* * *

Славко остановился: вот она, примятая луговина. Под измазанной тиной да кровью рубахой грудь ходила, как мехи в кузнице. Первым-наперво надобно отдышаться, а затем думать о прочем.

Стал ощупывать каждый бугорок, каждую былинку вокруг места, где ещё недавно лежал боярич. Влажная, жирная почва на пальцах — мимо. Засохшая ветка — промах, снова не то — истлевшее птичье перо!

Рука юркнула меж белых цветов, наткнулась на стылое железо.

Он поднял заморский меч. Тёмно-серый клинок хранил причудливые письмена; рукоять обвивала златая проволока. За такой можно выручить столько, сколько он за год не соберёт!

Забывшись от приятной тяжести, Ярослав не заметил ворона в вышине. Тот закружил над юношей и, отыскав пропажу, гулко каркнул, будто призывая кого-то из чащи.

Привычные щебет и шелест утонули в грохоте сердца. Или топот копыт это? Слишком поздно.

Меж стволов появились очертания всадников; сбруи слепили ему взор.

Бежать — глупо, а затаиться среди редколесья тоже не получится.

Ладонь запоздало стиснула рукоять клинка и одеревенела. Даже полынь во рту бы слаще показалась.

Не прошло и мига, как его обступила дюжина витязей. Лошади, возбуждённо тряся гривами, заметались вокруг мальчишки в окровавленной рубахе, с чужим мечом в руке, с чужой сумой рядом.

— Игорев клинок это, — сказал Бранимир, нахмурив брови, и повернул к воеводе голову.

Вещий Олег оставался в седле недвижим, и оттого казался суровее остальных.

В его глазах уже клубилась буря.

— Где князь? — утробный голос Олега загремел в ушах. — Говори!

— Князь? Не ведаю… — Ярослав затрепетал; вспотевшие пальцы ослабли, меч выскользнул в траву. — Знать не знаю никакого князя! Мимо шёл к реке, снасти с вечора ставил; заприметил на берегу оружие да суму. Подобрал. Не пропадать же добру!

— Мокрым бобром к реке путь держал? — фыркнул десятник Колояр. — Сам без единой царапины, а рубаха в княжьей крови. И вещи его при тебе. За слепцов нас держишь?

— Нет, боярин, я никого...

— Пред тобой дружина князя киевского и дядя его, Вещий Олег, — перебил Славку Бранимир. — Прояви хоть немного почтения, глупец!

Лыбутчанин застыл, как вкопанный. Князь это был. Не боярич, не дружинник, сам князь. Тот, кого они с Ольгой волокли к реке, кого он оставил в долблёнке, чьё добро теперь лежало у его ног.

Ольга. Надо было назвать её. Сказать: жив ваш князь, везут его в Лыбуту. Да язык не повернулся.

Стоит княжьим мужам решить, что Славко обобрал раненого, и кто уверует, что Ольга ни при чём?

— Только время тратим попусту. Беги, коли жизнь дорога, — воевода видел в нём не случайного встречного, не вора — а последнюю ниточку к Игорю, что никак не хотела разматываться.

Ярослав непонимающе посмотрел на княжьего родича, но ответа от него не было. Не видел он и жалости.

— Беги!

Славко, не разбирая мыслей, стремглав помчался прочь под насмешки воев. Лапти замелькали так быстро, как давно уже не видывали в дружине, да только не тягаться человеку с ретивым конём. Олег, холодно щурясь, пристально смотрел ему вслед: пусть ноги сами выдадут то, чего уста не сказали.

— Лют. — Он помедлил, но продолжил приказ. — Развяжи ему язык.

— Слушаюсь, — ухмыльнулся смуглый дружинник.

Воин из чёрных булгар (2) подогнал жеребца, тот стрелой полетел следом. Копыта врезались в траву, оставив глубокие вмятины прямо перед Славкой.

Он стиснул зубы — лапоть без онучи саднил ногу, — и совсем растерялся. Заметался, выискивая всадника среди деревьев. Где тот? Куда подевался?!

Лют молча вынырнул за спиной у Ярослава, будто из-под земли. В руке его темнел осил (3).

Свист рассечённого воздуха, и петля легла Славке поперёк груди, подхватила под руки, с силой дёрнула назад. Он рухнул, выбив из себя воздух, но Лют тут же ослабил хват — ровно настолько, чтобы пленник мог хрипеть да отвечать.

— Князь где?!

Ярослав всё молчал. Ольгино имя встало костью в горле.

Лют придержал коня и спешился мягким, как у пардуса, прыжком. Одной рукой удерживая верёвку, другой сжимая кулак, присел перед ошарашенным мальчишкой и впился в него чернотой глаз.

— Слаб ты, — прошептал Лют. — И лгать не умеешь.

Потом схватил Ярослава за горло, наотмашь ударил по щеке: в черепе зазвенело, на лице вспыхнула краснота.

— Видать, плохо отец тебя учил.

Слова о родителе душили злее осила. Внутри закипела обида.

Ярослав, шатаясь, поднялся. До ломоты в костяшках сжал кулаки и выставил их перед булгарином. Дружинник лишь усмехнулся.

Кашлянув, Славко со свистом втянул воздух и плюнул Люту в лоб. Тот отшатнулся и поморщился, стирая с бровей мутно-красные дорожки.

Олег заметил нетерпение Люта. Тот уже ждал приказа.

На Ярославе была Игорева кровь. У ног в траве княжеский меч лежал. А самого Игоря не было нигде.

— Где князь?!

— Говорю же, я...

— Лжёшь, — перебил Олег и кивнул Люту. — Добейся правды, но убей. Он ещё должен показать, где Игорь.

Ярослав дёрнулся, но Лют снова взмахнул осилом — петля легла вокруг стана. Удар согнул его пополам, вышиб дух. Мир вокруг помутнел, исчезли зелень и лазурь — всё разъело пепельной хмарью. В ушах колотилось сердце да хрипло ржал конь. Юноша вцепился в верёвку, сдирая ногти в кровь; узел всё туже впивался под рёбра. Жеребец рывками потащил его к воеводе. Бока обожгло болью, на зубах заскрипела пыль, пальцы хватались за траву, но срывались, скользкие от росы и липкого пота.

— Довольно! — приказал Олег, наступив на верёвку в пяди от Славкиного уха. — А сейчас, ежели не хочешь продолжения, расскажешь нам всё, как было. Где князь?!

— Ольга... — выдавил лыбутчанин и сам ужаснулся сказанному. — Князь сейчас с Ольгой.

Примечания:

1) Кол-звезда— Полярная звезда. На Руси Большую и Малую Медведиц воспринимали как единое целое и называли "Конь на приколе" (т.е. на привязи за колышек);

2) Чёрные булгары— кочевой народ, часть тюркоязычных булгарских племён, выделившаяся после распада во второй половине VII века Великой Болгарии. Обитали в районе Кубани, по другим оценкам, в междуречье Днепра и Дона;

3) Осил— верёвка с подвижной петлёй, аркан. Использовалась для ловли зверья, обездвиживания и удушения преступников.

Интерлюдия 1. Веремудов сказ о деве-лебеди да роде Рюрика

Веремуд склонился над ложем княжича, укрыв того овчиной. В бледном свете лучины кожа на руках старика походила на яичную скорлупу — хрупкую, палевую, в буро-ржавых пятнах.

Игорь заворочался и, отказываясь засыпать, нахохлился:

— Надоело о дядиных подвигах слушать. О другом расскажи!

Пестун улыбнулся: знал преданье, что придётся по душе упрямому наследнику.

— Тише, княже, — нараспев сказал он, дотронувшись до взлохмаченной головы. — Закрой очи, и поведаю я о деве-лебеди да твоём славном пращуре.

Игорь нетерпеливо закутался в шкуру.

— Давным-давно, в далёком краю ругов жил отважный князь по имени Валь. На соколиной охоте отстал он от дружины и увидал трёх белых лебедей. Закружили те над лесным затоном, сбросили пуховые одеяния и обратились в красавиц. То были девы битвы, валькирии: в птичьей шкуре прилетали они купаться в озёрах, сокрытых от взора смертных.

Воспылал страстью Валь и стал подстерегать их, дабы взять одну из девиц. Дождавшись, когда заиграются они в студёных водах, упрятал князь один лебяжий наряд. Две облачились, распустили рукава-крылья и взлетели; третья же осталась горевать на сырой земле.

Бросился Валь к ней — та в сторону. Схватил её за белы ноженьки, в грязь повалил. С того дня у лебедей лапы черны, словно сажа.

Закричала красавица, взмолилась богам о спасении. Блеснул нож в руке разгорячённого Валя, и умолк её голос навек. Оттого у лебедей ярко-алый клюв, а взамен колдовского пения — хрип да шипение.

Привёл Валь небесную деву в свой дом, зажил с нею, как с женою. Та родила ему двенадцать сынов по числу месяцев и семь дочерей по числу звёзд в Стожарах (1).

И вот однажды упросила она слезами да знаками позволения примерить прежний наряд. Дал Валь согласие: любопытно стало ему взглянуть на супругу в лебяжьем платье. Накинула одеяние, обернулась птицей и вылетела через дымник под крышей.

В ту пору меньшой сын гнал коров пастись.

— Куда ты, матушка? — вскрикнул он и ухватился за хвост, да удержать не смог. Пух снегом лёг на тёмную головушку и оставил седую прядь.

Застенала лебёдушка над избой, слетелись на зов её сёстры. Крыльями били по Валю и его отпрыскам, клювами щипали, но к сроднице своей ни на пядь не пускали.

Сказала тогда старшая лебедь:

— Вы, жители земные, оставайтесь на земле, сестра же наша небесная возвратится в облачные чертоги. Как только день начнёт прибывать после ночи Йоля — творите обряд в её честь: прилетит лебёдушка с севера и обратится девицей красной, поживёт с семьёй. А как минёт Мидсумар и пойдёт день на убыль — призовут её сёстры домой.

В знак того договора старшая лебедь вручила Валю драгоценный перстень с ясным соколом. Кто перстень носит, тому сокол очи распахнёт, сердце отвагой укрепит.

С тех пор половину года жила дева-лебедь с сёстрами, а половину — с Валем и чадами. В роду его повелось сверять полёт лебедей с удачей будущих походов: куда клюв укажет, там и добыча. Поныне в тех краях жив запрет бить этих птиц.

Игорь какое-то время раздумчиво молчал.

— А что приключилось с Валем и его детьми? — наконец, полюбопытствовал он шёпотом.

— Валь сделал сокола с перстня родовым оберегом, а белую лебедь — вестницей Одина, ведущей к победам, — убаюкивающим голосом ответил старик. — И стал отец твой, Рюрик, далёким потомком младшего сына Валя: родился с той же меткой — седою прядью. Так что в тебе течёт кровь небесной дочери и отважного князя.

Игорь задремал. Сквозь сон ему уже мерещилась дева — среброокая, точно луна над Ладогой.

Примечания:

1) Стожары —звёздное скопление Плеяды;

2) Йоль— зимнее солнцестояние;

3) Мидсумар — летнее солнцестояние.

Глава 4. Маленькие волны

Старая лодка спорила с течением, разрезая гремучие воды. За кормой тянулся вздутый хвост пены.

Студёные капли то и дело падали Ольге на лицо. Облегчение давало лишь это простое занятие. Она подчинилась однообразию — гребок за гребком, раз за разом.

Взамен радости от встречи с сердечным другом её настигло смятение. У ног лежал раненый, а ведь только полдень близился: кто ведает, что до заката случится?

Ольга на мгновение прикорнула.

Весло ушло в воду. Под рябью древко показалось сломанным. Ольга вытащила его, провела ладонью по шершавому дереву. Возле лопасти виднелась трещина.

Поёжилась: дурное знамение. Взор метнулся к бояричу напротив. Досель он не подавал признаков жизни, лишь ровно, медленно дышал. Теперь, однако, шевельнулся, перекатился на бок, лицом к краю долблёнки.

Он с трудом разлепил ресницы, их как смолой прихватило. Мир плыл и двоился. Отблески с воды по глазам били, в них мельтешили красные мушки.

В затылке стучала тупая боль, как топот копыт, отголосок ночных злоключений. Мысли спутались, но в тумане забвения Игорь нащупал тонкую нить и несмело потянул за неё.

Вспомнил волчий оскал, свист ветра, мыло на шее коня, горькую грязь во рту. Чаща та была злая, без края.

Сердце сорвалось в бег, разум залило страхом. На миг князь снова стал раненым зверем, которого вот-вот добьют. Брызги хлестнули по щеке и вернули обратно.

Не лес.

Игорь моргнул. Над ним раскинулось небо, деревья исчезли. Куда его принесли из чащи?

Онемевшими пальцами он закрылся от яркого света, проморгался, попытался подняться. Долблёнка качнулась — он, неловко подавшись вперёд, врезался в бочину и взвыл.

Поначалу Игорю почудилось, что под ним ходит земля. Но спина упёрлась в мокрые доски, а тело мерно покачивало. Он лежал в челне. Сквозь звон в ушах донёсся тихий голос.

— Тише... Не бойся, — обратилась к нему девица, перестав грести. — Мы почти у Лыбуты.

— Благодарствую.

Слово оцарапало горло, язык едва ворочался.

Игорь встрепенулся: незнакомка провела влажным рукавом по его лбу, стирая испарину. Следом поднесла ко рту горлышко баклаги. Он припал к горлышку, почти захлебнулся и опустошил её до дна.

Лицо спасительницы наконец перестало расплываться. Девица. Совсем ещё юная.

Пшеничные волосы стянуты в тугую косу, обвиты алой лентой, у виска белел крохотный цветок. Поджатые губы, нос с горбинкой — лицо не писаной красавицы, зато живое, упрямое.

Отыскал её серые глаза. Большие, внимательные.

Ночь ещё не отпустила Игоря. Стоило моргнуть — и за плечом девушки вставали кривые стволы. Но пока перед ним были эти глаза, плеск воды и дневной свет, лес не мог забрать его обратно.

Потом он заметил её губы, и низ живота залило жаром.

На шее девицы костром пылали рыжие бусы. Мелкие капли блестели на ключицах; Игорь задержал взгляд слишком надолго.

Ольга спешно отвернулась к реке. Она стиснула пальцами край рукава.

Незнакомец улыбнулся так, что слова стали ненужны. Она отпрянула и щиколоткой наткнулась на шершавую рукоять весла.

* * *

— Ольга... — прохрипел Ярослав, ещё чувствуя жжение там, где в тело впивалась петля. — С Ольгой князь.

Вои переглянулись.

— С начала говори, — повелел Вещий Олег. — Кто таков?

— Я... Ярослав, — заикаясь, пролепетал тот. — Из Лыбуты. Отец пушниной торговал.

— А мечом как завладел?

Олег кивнул Ари, и тот поднёс клинок к подвздоху Ярослава. Юнец, увидев на стали своё отражение, судорожно сглотнул.

— Нашёл, господин, — заторопился Ярослав. Лезвие подцепило ворот рубахи. — В лесу нашёл. И князя там же.

— Откуда сума? Чья кровь на тебе? — Воевода сыпал вопросами. — Что ты сделал с князем, пёс брехливый?

— Ничего! Ничего! — Славко зажмурился: теперь холодное остриё упёрлось в кожу. — Клянусь... отыскали на поляне, в крови, в грязи. Соседка моя поспешила с ним на лодке в деревню. А я за вещами воротился — чтоб не сгинули. Подумал: боярич раненый; негоже, если дорогие сума да клинок без следа пропадут.

— Довольно.

Ари убрал меч.

Олег уже отвернулся к Ярославу.

— Веди нас.

— Да... да, — часто закивал Славко. — До Лыбуты три версты всего.

— Лыбута, значит. — Сверр задумчиво почесал подбородок, покрытый светлым пушком. — Эгиль — не твой ли отец? В Плескове давеча о его алатыре слыхали.

Мальчишка затрясся с ног до головы; Олег пристальнее в него вгляделся. Жалкий, затравленный.

Проще всего врут такие.

Смотрел в заплаканные глаза, на бледные пальцы. По мелочам, без слов, воевода понимал, когда его обманывают.

Олег ждал. Ярослав открыл рот, но голоса не было. Дружинники слились в смутные тени, он видел только воеводу.

Ярослав ожил, когда Лют поднял осил и неспешно щёлкнул петлёй, проверяя, крепок ли узел. Лыбутчанин шарахнулся и закашлял, точно верёвка теперь горло стянула.

— Эгиль — твой отец? — лениво повторил Колояр.

Славко мотнул головой. Вихры упали на глаза. Он прижал ладонь к царапине.

— Не мой, Ольгин, — выдавил он из себя. — По отцу она варяжского рода, мать же — кривичанка. Эгиль чем придётся промышляет, да торг нынче худ. Совсем худ.

— Отчего? — впервые подал голос Бранимир.

— Плох купец, что не может товар сбыть, — осклабился, отпив мёда из меха, Колояр.

Олег нахмурился — ухмылки разом сошли с лиц соратников.

— Говори. Молчать будешь — язык вырву.

Ярослава едва наизнанку не вывернуло. И, борясь с собой, Славко всё же решился ответить: недавнее молчание его чуть жизни не лишило.

— Страшно говорить, воеводо, — выдавил Славко. — Скажу лишь то, что от старших купцов слышал. Они князя винят... Князя Игоря.

Олег хотел оборвать мальчишку, но слухи уже разлетелись по дружине, как искры по сухому мху. Кто-то выругался, иной сжал кулаки. Лют было потянулся к кинжалу, но удержал руку на полпути.

— Продолжай.

Олег хрустнул пальцами. Ему хотелось понять, далеко ли зашли эти разговоры.

— Говорят: походов нет — нет и серебра, — торопливо, будто захлёбываясь, продолжил Славко. — Товар лежит. У кого прежняя добыча осталась, тот берёт. Прочие торгуются до последнего ногтя.

— Потому что мошны пустеют, — отозвался кто-то позади.

— Нет бы цены убавили, — заворчал Ари, привыкший брать, а не торговаться. — Вы же держитесь за товар, как за сосец материнский, никак отпускать не хотите.

— Наше ремесло — поле брани, — осадил его завоеводчик. — В торговле им самим разбираться позволь. Одними ценами дела не поправишь. А звон серебра одинаково сладок и вою, и купцу.

— Коли так, отчего князь не объявит о новом походе? — бросил в лицо старшему Колояр. Голос был хмельной, но дерзкий, и оттого опасный. — Или мы только в полюдье ладны ходить? С беззубым щенком Малом тягаться?

Лихие речи разожгли в мужах огонь — застарелый, бедовый. Слишком долго они его сдерживали.

— Кругом чужие земли лежат — бери, чего пожелаешь! Добрый князь давно б с дружиной всё разделил. Да наш поныне за дядькиной спиной прячется!

Он отпил ещё и посмотрел на Олега. Ухмыльнулся.

Вещий Олег оскалился, но промолчал. Не ложь сказал смутьян — хуже. Правду, от которой дружина озвереть может. Колояровы слова ещё клубились в воздухе: наглые, едкие. Меж воев встала такая тишина, что даже сбруя звенела глуше обычного.

«Сорняк срежешь сверху, а корень в земле останется».

Княжий дядя едва заметно кивнул. Пригривник (1) с россыпью веснушек смекнул и юркнул туда, где на привязи переминался жеребец подстрекателя.

— Дорогу в Лыбуту покажешь, — молвил Олег Славке. Следом приказал Колояру. — Ты — в Плесков. Доложишь княжьему мужу: Игоря сыскали, помощи не надобно.

Колояр оскалился, взялся за луку (2), сунул ногу в стремя. Бранимир уловил: на миг глаза конюха потухли. Ровный, слишком ровный край подпруги (3) блеснул на солнце, да тут же исчез под седлом.

— Не всякого страхом в узде удержишь, — возразил завоеводчик.

Вещий Олег не шелохнулся. Мунин с его плеча покосился на смутьяна и клацнул клювом.

— Порой приходится, — ответил воевода так тихо, что услыхал один Бранимир.

Дружина двинулась к Лыбуте, и лишь Колояр помчался к Плескову. До города он не добрался. Позже у опушки нашли его коня — без седла, с оборванной подпругой. Самого всадника больше не видели.

О прочем Олега не спрашивали.

* * *

Она чувствовала на себе его взгляд и невольно втянула голову в плечи. Так, должно быть, замирает птица, когда над травой проходит тень коршуна.

И всё же Ольга подняла глаза.

Ветер трепал её волосы, мокрая рубаха липла к озябшим плечам. Она боялась. Но смотрела прямо.

Князь поправил пряжку. В лодке стало тесно. Ольга отпрянула и замерла.

Дальше бежать некуда: край отцова челна. За ним — река.

Игорь подался к ней, заставив челн качнуться.

— Как тебя зовут, лодочница?

Ольга не сразу ответила. Знала от матушки: истинное имя, что нитка от узла. Протяни не тому, и беда за тобою увяжется.

А беда уже рядом стояла, напротив злобой клокотала. В памяти всплыло детское прозвище от отца, данное за осторожность, за хозяйскую хватку.

— Берегуша, — тихо отозвалась она. — Так меня кличут.

— Редкая ты красавица, Берегуша, — протянул он. — Мужа знавала?

Ольга промолчала.

— А князю угодить не желаешь?

Высокое имя ничего не меняло. Прикрывается он этим именем или впрямь князь, воин рассчитывал, что отказа не будет.

— Нет.

Игорь усмехнулся и, не терпя отказа, придвинулся; десницей скользнул к поясу, но привычной сумы там не оказалось. Тогда он без сожалений снял с плаща золотую фибулу и протянул лодочнице.

— Ну же. Не робей. Эта застёжка стоит твоих стараний.

Ольгу захлестнула буря из горечи и негодования. За кого её принимает? Выпрямилась и скривилась от презрения.

— Как смеешь, княже, так говорить? Перед тобой не блудница. Вольного купца я дочь. Тебя на себе до лодки тащила. Раны омывала, мошкару отгоняла, а ты вот чем отплатил?

Игорь опешил: никогда ещё девицы ему не дерзили. Сами в руки шли. Но отступать не пожелал.

— Не хотел тебя обидеть. Думал, ты за удачу это сочтёшь.

— Неправильно подумал! — перебила она, схватив длинное весло и выставив меж ними, как копьё. — Молю, оставь меня. Не то придётся научить тебя обходиться с добрыми людьми, раз пестуны при княжьем дворе не управились.

— Я не привык, чтобы мне перечили, — в висках загрохотало так, что Игорь не слышал себя. Он по-звериному пригнулся, ступил вперёд, и челн качнулся. — Как смеешь дерзить? Пред тобою князь!

Ольга не дрогнула. Крепче перехватила весло и предостерегающе кольнула воздух перед ним. Коли понадобится — встанет за честь свою насмерть.

— Честь по зёрнышку копят, так отец мне твердил. А ты, гляжу, горстями её разбрасываешь.

Разъярённый ответом, Игорь занёс над ней руку, но по груди хлестнула лопасть весла. Из лёгких вышибло дух; он отпрянул, едва не полетев в реку. Коротко, сипло выдохнул, отдышался и рванулся снова. Девица уже не щадила: дерево с силой врезалось под рёбра.

Челн мотнуло так, что вода плеснула через край. Игорь глухо ударился о днище и на миг замер, оглушённый звоном в ушах. Не простая лодочница стояла над ним: страшилась, но не сдавалась. Эта мысль ужалила княжью гордость — и против воли отравила его любопытством.

— За такие слова иной род век расплачивается. А ты ещё и на князя руку подняла, — огрызнулся он и тут же сменил оскал на улыбку. — Будь ласкова — и забуду твою вину.

— Зачем смущаешь меня, княже, нескромными словами? — От угроз семье у Ольги отсекло волю спорить. Она медленно опустила весло на дно лодки. В голове помутилось, но голос окреп. — Пусть я молода да незнатна, и совсем одна здесь, но знай: лучше броситься в реку, чем стерпеть поругание.

Пальцы вцепились в подол, ступня нашла узкий нос долблёнки. Челнок затрепетал; ледяные брызги обожгли щиколотки. Ольга втянула воздух — раз, другой, да будто не могла надышаться.

Ольга шагнула к самому краю. Внизу темнел студёный стрежень.

Игорь вскинулся.

— Стой! Безумная, стой! Не трону тебя. Слово князя даю!

Ольга осела на колени и беззвучно разрыдалась, уткнувшись в мокрое дерево. Страх и утешение спутались в тугой клубок под грудиной. Игорь стих и отвернулся, будто ему в собственной коже тесно стало.

До самого берега они молчали.

Князь, потирая ушибленный затылок, ощутил, как их снова подхватывает речная зыбь: Ольга плавно вела лодку, рассекая строптивые волны веслом. Невольно следил за ней: как ровно держит спину, как складно уводит челн от омутов да камней. Боялась, да не сломалась.

А он едва не сломал.

Дюжина жмущихся друг к дружке дворов встретила их запахом дыма и прелой соломы. Ольга вернулась домой. Только дом уже стал иным. Как и сама дочь Эгиля.

Примечания:

1) Пригривник— стар. конюх при верховой лошади;

2) Лука— изгиб переднего и заднего края седла;

3) Подпруга— широкий ремень, затягиваемый под брюхом лошади и служащий для укрепления седла.

Глава 5. Ветер перемен

Просторный навес у избы приютил дюжину утомлённых воинов — столько гостей здесь сроду не бывало. Воздух гудел, словно на мельнице: стучала посуда, голоса перебивали друг друга.

Пыльные сумы и плащи расползлись неопрятной кучей в углу. У клети, вдоль стены, разместили оружие; там же несколько дружинников привалились на сенники, ловя передышку после долгого дня. Одни хлебали овсяный кисель, другие предпочли ключевую воду. Чуть поодаль, потупив взор, суетился рыжий пригривник.

Бранимир вытер усы и поблагодарил радушную хозяйку: давно такого взвара не пробовал. Ждана, Ольгина матушка, смущённо улыбнулась и подлила завоеводчику ещё — не оставлять же ковш гостя пустым.

— И вот так подпрыгнул от страха Мал, узрев нас под стенами Коростеня (1), — рассмеялся Лют и, легонько подбросив хозяйского сынишку, тут же поймал. Мальчонка не удержался и засмеялся.

— Впервые таким его вижу, — протянул Ари. — Жужжит и жужжит с мальцом.

Сверр скучающе покрутил подвеску-молоточек на шее:

— Ты его не дразни такими словами.

Булгарин на миг замер, будто услышал, но потом скорчил забавную рожицу и защекотал мальчугана.

— Был у него братец, малец совсем. Езде учился. Пчелиный рой взвился — конь понёс, — продолжил вполголоса Сверр. — Не удержался. О дерево расшибся. Лют рядом быть должен был... да не был. Потому и лютует в сече.

— Ин чего!

— Пусть играет, — заключил Сверр. — Может, руки вспомнят, что не только бить горазды.

Ари поджал толстые губы:

— Ты, гляжу, любомудром (2) сделался. Откуда ведаешь про прошлое нашего нелюдя?

Сверр толкнул его в плечо.

— Любомудром всегда в душе был. Ты б меньше палицей махал, да побольше людей слышал да слушал — давно бы всё понял.

Ари не нашёл, что ответить. Сморщил лоб и проглотил целую пригоршню ягод — земляника нынче славная уродилась.

Мунин возбуждённо каркнул, и Сверр цаплей вытянул шею, уставившись на Олегова конюха.

Одним движением кинжала тот рассёк пополам кусок бурого, волокнистого мяса. Потом — ещё на шесть почти равных полосок. Зажал ломтик меж пальцев, протянул ворону, что уселся на пень. Птица, завидев поживу, вскинулась и захлопала крыльями.

Укол тёмно-серого клюва, и мясо исчезло. Мунин всё не унимался: рвал лоскут за лоскутом прямо с ладони пригривника.

— Ишь ты, — прошептал на ухо Сверру Ари. — Воевода Мунина ему кормить позволяет. А нам даже трогать ворона запрещено.

— Нам, Ари. Нам. Что до челядинца... Как его, Щукой звать? С осени у Олега служит. Отец его, молвят, сокольничим был. Со зверьëм всяким ладить горазд, вот и снискал доверие.

— Как разузнал?

— Отрада, — прикрыл веки Сверр, вспомнив столичную красавицу. — С отрочества при дворе, все слухи при ней. А уж про княжье семейство — тем паче.

— Уд твой везде дорогу найдёт, — насупившись, с завистью проворчал Ари и тут же поймал на себе тяжёлый, исподлобья, взгляд Щуки.

Тот вмиг склонил голову ниже, упрятав её между плеч. Дружинники говорили о нём так, будто он не рядом сидел, а валялся рядом с пожитками и плащами. Торопливо вытер рукавом кинжал. Сталь соскользнула — лезвие вспороло палец. На пень шлёпнулась алая капля и расползлась неровным, похожим на крест пятном.

Мунин не зевал: ухватил мясо и, победоносно гаркая, взгромоздился на яблоню.

— Ты что натворил?! — прошипел Ари растерянному мальчишке. — Коли проморгал оленину, сам без мяса останешься. Птица объестся — не взлетит. Ещё и запомнит тебя как недотёпу. Проворонил... да перед вороном.

Обида уколола прямо в сердце, но Щука и вида не подал. Здесь он всех ниже и младше. Одно слово поперёк, и несдобровать.

— С дозволения твоего отвечу. — Пригривник склонил голову. Рыжие вихры упали ему на лоб.

Ари кивнул.

— Всякое создание помнит ладонь, что кормит. Лишний кусок — к доверию шаг. А ладная птица и вне охоты послужит.

— Какая от птицы польза, коли то не воеводов ворон? Он-то умнее трети дружины будет. — Сверр покосился на товарища и как бы невзначай добавил, — Если не половины.

Ари не согласился:

— Пф! Мы врага бьём мечом да копьём. Не клювами с перьями.

— Птица порой быстрее клинка, — не согласился слуга. — Налетит, коня отвратит, в глаза кинется. Миг, и уже сумятица.

— Ишь, как запел! А ты в сече бывал? Много смыслишь в войне, щенок?

Щука напрягся, зелёные глаза упрямо смотрели на старших.

— Не бывал. Зато в охоте смыслю. И помню урок воеводы: удача у того, кто под перемену ветра подстраивается.

Дружинники переглянулись. Сверр, отняв напряжённые пальцы от подвески, позволил себе улыбнуться юнцу.

— Говоришь ты складно. Только не язык в дружину ведёт, сталь и выправка всё решают.

— Разумею, — молвил конюх. — Потому и тянусь к делу. У воеводы учусь, с вас пример беру. Пока с птицей послужу, с конями подсоблю. А клинок... к нему тоже приловчусь однажды.

Откланившись, он спрятал кинжал за пояс и направился к хозяйке — воды попросить. С пальца всё ещё капала кровь: горячая, молодая.

Сверр смотрел Щуке вслед. Ари щёлкнул языком:

— Ишь! Силы в нём мало, а смышлëности — с избытком.

— Ум полезен, если голову за него не отшибут, — хмыкнул Сверр. — Посмотрим.

* * *

Лодка вклинилась в заводь и рассекла гриву камышей, уткнувшись в песчаный зашеек. Ольга вонзила в берег весло, привязала к нему верёвку, чтоб долблëнку быстерь (3) не утащила.

Игорь поднялся. Двинулся осторожно, точно по первому льду: сперва упёрся подошвой в днище, перешагнул край… и тут же по щиколку ушёл в воду. От резкой боли перекосило лицо; он дёрнулся так, что челн закачался, обдав его брызгами.

В девичьих глазах стояло скверное удовольствие.

— Нога покоя не даёт, княже? — спросила она, затягивая узел. — Иль водица студëная не по душе?

Игорь вполголоса выругался.

— Мозжит нога, — пояснил он с детской обидой. — А вода холодная хороша, ежели найдётся та, что после неё обогреет.

— Есть такая умелица в моей веси, — Ольга ухмыльнулась. — И от грязи отмоет, и утешит. А будет твоя воля — теплом обласкает даже.

— И как имя той умелице?

— Истопка (4).

Он расхохотался — и сразу поморщился. Снова нога заныла.

— Проклятье!

Девица направилась к нему, да, не дойдя двух шагов, замерла.

— Дай локоть, — буркнула дочь Эгиля. — Подсоблю.

Игорь послушался слишком быстро. Протянул десницу и будто случайно прильнул к Ольге теснее, чем вынуждало его положение. Та не отшатнулась; только плечо стало жёстким, как перекрученная кудель.

— Не спеши, — молвила Ольга. — Слизко тут. Оступишься — вдвоём упадём.

Под ногами хлюпало, мочажины леденили кости. Игорь шёл медленно, и каждый раз, когда ногу ломала боль, выбирал опорой спутницу.

— Не касайся так, — вздрогнула она, когда мужские пальцы задели ладонь. На миг в ней снова качнулся узкий челн, стылой пастью раскрылась река. — Под локоть возьми. Слово давал, что не тронешь. Не позабыл?

— У тебя мозоли будто, — оправдался Игорь. — Проверить хотел, не стёрла ли кожу. Не стерпел.

— Терпи, князь. — Ольга укрылась за улыбкой, будто за стеной. — Иначе отпущу. Вот утонешь — посетую дружине, мол, сам к водянице в объятия пошёл.

Игорь тихо порскнул, и смешались в этом и обида, и невольное любопытство. Вдруг правда отпустит?

— Потерплю. Только до веси позволь опереться. Сам не дойду.

— Ушлый, — процедила Ольга, увлекая его в обход лужи.

— Бережливый, — поправил он. — Я силы коплю.

— Недолго осталось, — сказала она и сдвинула его локоть чуть ниже — так, чтобы держать было удобнее ей, не ему.

Игорь заметил, но промолчал. Ухватился покрепче и ступил на отсырелые мостки, с которых начиналась Лыбута.

* * *

Ветер принëс во двор пьянящий липовый дух, но Эгилю не полегчало. У крыльца, поджав израненные ступни, сидел Славко: с разбитыми губами да взглядом, который искал, куда бы спрятаться. Рядом точил клинок княжий дядя. Сталь мерно скрипела о камень — будто воевода никуда не торопился.

— Ты всё слышал, купец, — сказал Вещий Олег, не поднимая взора на Эгиля. Меч скрежетнул по песчанику, и у Ольгиного отца дрогнула скула. — Мальчишка клянётся, что с твоей дочерью нашёл князя в лесу: раненого, без памяти. А как за грудки взяли, при нём оказались княжья сума да оружие.

— Меня, воеводо, там не было. Чего ты хочешь?

— Не ведаю, правду молвил иль солгал, — Олег прищурился. — Налимом извернулся: мол, из заботы воротился за вещами, не украл. Ты его дольше меня знаешь. Что скажешь?

Купец покосился на соседа. Прежний Ярослав исчез: осталась лишь тень без единой кровинки, да и та уже будто не с ними была, а одною ногою с мёртвыми.

— Судить наверняка не возьмусь, — Эгиль подбирал каждое слово, как гирьки для весов. Стоит перетянуть в одну сторону — беда случится. — Семья у них честная. Славко у меня на глазах вырос: к старшим почтителен, со сверстниками ладил. Озорничал порой: кур мог спугнуть, в клеть ко мне влезть, на добро заморское поглазеть. Но чтоб украл — не верю.

— Поверить легко, да после сердце пустыми надеждами мается. Не замечал ли ты за ним сребролюбия? Не прижала ли его семью нужда?

Эгиль не сразу ответил.

— Не ведаю, воеводо. Жили не хуже прочих. Не богато, да без позора. Отец его пушниной промышлял. Долгов за ними не припомню, хоть и худ нынче торг. Не было у него повода для кражи.

— Быть по сему. А ежели выгораживаешь татя — с ним и дочь твоя вину понесёт.

Ярослав отшатнулся, ему как варёным железом ткнули в брюхо.

— Не мне учить тебя, воеводо, — купец с уважением склонил голову. — В своём ремесле я усвоил: слово — тоже товар, а от дурного товара прибыли нет. Славко мог позавидовать, глазами пожелать, мог сглупить от страха. Но украсть с холодным сердцем — не его это.

Олег помрачнел. Клинок с долгим скрежетом прошёлся по камню.

— А если ошибаешься? Пожелает князь — вся вервь за сокрытие ответ держать будет. Потянет ли община?

Эгиль стиснул зубы до ломоты в висках. Он жил этими дворами — дюжиной изб, дюжиной печей; помнил детские ручонки, протянутые к хлебу. Не совладать им с такой долей.

— Думаю, самого князя спросить надобно, — ответил он, беря у богов взаймы смелости. — Он не я, не Славко. Родичу своему лгать не станет. А я, не поймав за руку, честь невиновного порочить не возьмусь. Не серчай, господин: вернусь к гостям. Не хочу, чтобы дружина решила, будто хозяин к ним не почтителен.

Эгиль пошёл прочь быстро, почти бегом, спиной чувствуя взгляд воеводы. Понял он по этому взгляду: распря не утихла, только жарче разгорелась.

Олег задумчиво провёл мечом по точилу. Только Игорь мог сказать, как всё было.

* * *

Запах оленины с вертела мешался с дымом и волглым воздухом. На щербатой лавке хозяева выставили всё, чем богаты: зажаристых линей, пареную репу, ржаные лепёшки да хмельной мёд. Гости набросились на угощения: после леса и бессонной ночи тесный двор почти домом казался.

Бранимир грелся у костра; поодаль тешил Сверра да Люта рассказами о плавании в корязь (5) Эгиль.

Вещего Олега чужие подвиги не прельщали: хмуро пил воду и читал лица. На плече воеводы чистил перья Мунин, в его угольных зрачках белели улыбки воев да игральные кости.

Ярослав не ел вовсе. Забился в угол у клети и сжался, желая невидимым стать. Всё, что его мучило, — каким будет приговор.

Мостки протяжно скрипнули. Из-за ракитника сначала показалась светловолосая девица, а на плече у неё, тяжело дыша, повис князь. Обессиленный, в рванине да в крови, но с хозяйской ухмылкой.

— Князь! — Ари вскочил, выронив недоеденный кусок мяса. — Наш князь вернулся!

По двору прокатились радостные возгласы. Бранимир подхватил Игоря, уложил на овчину подле дяди. Ольга было потянулась к любимым парёнкам, да враз застыла, поймав обречённый взгляд Ярослава. Поначалу не признала его: на соседском сыне живого места не осталось. Только глаза прежние. Они и подсказали.

— Ты ли Ольга? Та, что князя спасла? — спросил воевода.

Ольга собралась с духом и ответила.

— Я, господин. Боги привели нас. Нашими очами увидели, нашими руками до лодки дотащили. Я домой повезла, сосед же воротился за вещами. Чтоб вернуть князя живым да при всём добре.

Игорева ухмылка стала тоньше. Ольга? Не Берегуша? Забавляла и перемена в речах лодочницы: недавно дерзила, а перед дядей запела соловушкой.

— И как поняли, что перед вами князь?

— Не ведали вовсе. Решили, что мужа нарочитого спасаем.

Лишь теперь Ольга заметила, как разглядывают её дружинники. Один не сводил глаз с мокрой рубахи. Другой кривил рот, будто перед ним стояла не спасительница князя, а виноватая. Несколько воинов смотрели с уважением: не всякая девица взвалит на себя такой груз.

Ольга выпрямилась. Взгляды сделались только цепче. Каждый уже придумал, что произошло на реке, и теперь искал на ней подтверждение собственной правоты: ложь, корысть или следы княжьих касаний.

— Вы князя от смерти отвели, — провозгласил Олег. — Без награды не оставим.

Снял с запястья узорчатое обручье (6) и кивнул Ярославу:

— Ты первый. Подойди, не бойся.

Тот поднялся, всё ещё не веря своим ушам. Сгорбившись, мелкими шагами двинулся вперёд — и налетел на выставленный Лютом сапог.

Дружинник гавкнул отрывистым смехом.

Славко споткнулся, нелепо взмахнул руками и упал ничком. Из складки у пояса выскочило что-то маленькое, звякнуло оземь и покатилось прочь.

Он так и остался лежать. Только глаза потемнели: у самых Олеговых ног блеснул княжий перстень.

Примечания:

1) Коростень— Искоростень, столица Древлянской земли;

2) Любомудр— мудрец, мыслитель;

3) Быстерь— стремнина, быстрый поток;

4) Истопка— баня;

5) Корязь— устаревшее название западнобалтской народности куршей (или куронов), которая проживала в V—XVI веках на юго-восточном побережье Балтийского моря, в районе современного региона Курземе в Латвии;

6) Обручье— браслет.

Глава 6. Грозовые раск