# Сага о Вечных

Лизавета Мягчило

Юная Вигдис угасает, пораженная смертельной болезнью. Ее жизнь утекает сквозь пальцы, пока золотые яблоки Идунн чернеют на ветвях в мире богов.

Но порой смерть – не самое страшное. Конунг Торстейн, услышав пророчество о деве, способной подарить бессмертие, открыл на нее охоту. Единственный щит между Вигдис и жадностью конунга – Ульв. Воин-волк, которому прочат долю нового провидца. Его любовь опасна, а защита пахнет сталью, кровью и волчьим мехом.

Чтобы обмануть судьбу, им придется пройти через обсидиановые залы двергов и радужный мост, пылающий под ногами. Когда ветра Рагнарека дуют в спину, а охотник наступает на пятки, остается только одно: стать чудовищем страшнее тех, которые идут по твоему следу.

© Лизавета Мягчило, 2025

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2026

## Глава 1. Гниющие плоды

Золотое яблоко блестит сочным боком, падает, падает настолько долго, что невольно сжимается сердце. А затем оно раскалывается, брызжет медовым соком, и аромат его пьянит. Не сводит с ума сладостью. Нет. Вигдис повело в сторону из-за другого: вместе с окутывающим ярким запахом обычных яблок-дичек, от которых сводило скулы, на девушку напало такое сильное предчувствие надвигающейся беды, что мир вокруг поплыл, она задохнулась. Вцепилась подрагивающими пальцами в кору старой яблони, раскинувшей над нею ветви, и, пытаясь втянуть воздух в скверные легкие, опустила голову. В мягкую стелющуюся траву одно за другим падали плоды. Они били по плечам и рукам, скатывались к ногам, замирали золотыми горами. И она закричала, позвала единственного, кто мог защитить ее от надвигающейся беды:

– Ульв!

Он не ответил.

Не ответил впервые за все годы их дружбы. Не защитил, не заслонил высокой недвижимой фигурой с насмешливо горящими зеленью глазами. Но ей показалось, лишь на мгновение померещилось, что она слышит его слабый шепот среди листьев и трав. Совсем рядом, почти у самого бока:

– Вигдис…

Она невольно вздрогнула и обошла широкий ствол, дальше ноги вести ее отказались.

Ульв лежал среди золота яблок. Такой же прекрасный, от одного его вида захватывало дух: медные волосы убраны в косы, на тонких, не по-мужски нежных и длинных запястьях надеты плотные кожаные наручи, она сама любила их шнуровать перед его охотой. Мнимая легкость и тонкокостность… Вигдис знала, что Ульв дрался страшнее зверья. Прозванный воином-ульфхеднаром, он до дрожи напоминал волка, и каждый раз, когда их отряд возвращался с битвы, Вигдис с комом в горле ждала новостей: обратился, стал чудовищем и покинул ее, сбежал в леса. На этот раз наверняка… А он всегда возвращался. Ульв пах железом и дымом, он жег костры и смотрел сквозь пламя пустым изумрудным взглядом. Она знала, в такие моменты он не был глух или слеп, он видел куда больше других людей.

Его ни разу серьезно не ранили. Так отчего такой знакомой казалась нынешняя картина? Верно. Оттого, что в голове Вигдис видела ее сотню раз. Видела, отрубая курице дрожащей рукой голову и возлагая ее на каменный домашний алтарь. Каждый раз мать недовольно поджимала губы: «Ты всю живность переведешь, прекращай, мы умрем с голода еще до Йоля».

Каждый раз она боялась… И сейчас ее ужас обрел плоть.

Ребра Ульва часто поднимались и резко опадали, дыхание сбилось, но он пытался улыбаться. Из его груди торчал топор, с каждым вдохом и выдохом ручка шевелилась, а новые толчки сердца выбивали из-под лезвия тонкими струями кровь. Глупец, он умирал и улыбался.

– Я буду пировать с праотцами нашими в Вальхалле. – Голос Ульва звучал так расслабленно, так спокойно, словно это вовсе не он погибал. Не за его душой со звоном кольчуг на белоснежных платьях спускались валькирии.

– Хельхейм потеплеет, если я тебя отпущу! – Вигдис до боли стиснула зубы, падая на колени рядом с ним. Руки легли к острию топора, словно она смогла бы остановить кровь, затянуть рану… Не могла. Сосредоточенный взгляд метался по пышно цветущему саду. Ей нужно было найти хоть что-то.

Она его не отпустит, да простят боги надменную самоуверенность. Вигдис вытянет его из любого мира за глотку. Сейчас его время не пришло!

И пока она хаотично размышляла, сумеет ли разодрать юбку платья и достаточно туго перемотать грудину или лучше развести пламя и прижечь рану этим же топором, почти к ее носу сверху протянулась рука. Затуманенный взгляд застыл на тонких девичьих пальцах, сжимающих яблоко.

Мизинец и безымянный пересекал знакомый толстый шрам, оставленный баловством с отцовским мечом. На запястье другой – аккуратный, тонкий и ровный – признание любви к другу. Под полумесяцами-ногтями кусочки запекшейся крови – после охоты пришлось потрошить тушку зайца, а затем позвала мать, и дева слишком небрежно обтерла руки.

Вскидывая голову, Вигдис с изумлением уставилась на… себя? У этой Вигдис не было шрама вдоль скулы, оттого что она упала с высокого ясеня и едва не размозжилась об острые камни склона. У этой Вигдис лицо не было изуродовано страхом, в глазах не горела безумная решительность. Она была спокойной и уверенной, от нее оглушающе сильно разило мощью… Такая Вигдис была бы достойной женой, матерью, воительницей.

И та, другая, правильная, приоткрыла губы… впервые собственный голос показался нежным, мелодичным. Та девушка не частила, ведомая наплывом эмоций и чувств.

– Наш Асгард сгорит. – Позволяя выхватить из пальцев яблоко и поднести к губам пепельно-серого Ульва, дева сложила руки на животе и протяжно, устало выдохнула, вглядываясь в полуголые ветви с гниющими плодами. Почти все они осыпались вместе с листвой, золота осталось на вечном древе совсем немного. – Чудовище пройдет за врата, боги познают старость, люди вкусят величие. И мы падем. Сын своего отца разрушит этот мир, волки поглотят луну и солнце. Побратимы отрекутся от сказанных слов. Мы падем, Вигдис!

Ее тряхнуло, ударило головой о шершавую кору ствола, и девушка нахмурилась. Небо над головой затянули черные тучи, из них посыпали плотные хлопья густого снега, осели на волосах. Невидимая сила снова ее встряхнула, вновь приложила затылком о дерево. Среди черных облаков, затянувших солнце, она увидела огромный силуэт поднимающегося на лапы Фенрира. И Ульв распахнул золотые глаза.


– Вигдис! – Мать снова дернула ее за плечо, уже рассерженно, торопливо. Голова девушки нелепо дернулась и ударилась о деревянную стену дома. Так вот оно что – задремала. До чего же скверным был ее сон. Садясь на лавке, Вигдис тайком зевнула в ладонь, тут же сгорбилась, тяжело взваливая на колени задний плавник и большую часть тела нерпы. Он уныло шлепнул по платью, перепачкав ее кровью. Поблекшие глаза смотрели с невыразимым укором. Дева редко охотилась сама – почти смирилась с тем, что ее рука не может поднять топора, от натягивания тетивы сводит болезненным спазмом дыхание. А здесь удача… Дряхлый зверек грел свое тело на камнях под лучами летнего солнца, он даже не шелохнулся, когда немигающая Вигдис крадучись побрела в его сторону с саксом[1]. Теперь она утешала себя тем, что, подслеповатый и немощный, он и так не прожил бы долго – она облегчила тягости увядания. А жесткое мясо… Стоит засолить и такое – в холодные зимы каждый кусок был благословением.

– Долго я спала? – Голос после сна оказался охрипшим, и Вигдис неловко прочистила горло, тайком поглядывая на мать. Та уже уселась обратно к верстаку, чтобы превращать овечью шерсть в прочную серую нить. Время от времени правая рука Ингрид застывала, а затем поспешно ложилась на круглый громадный живот, поглаживая. Будущий брат Вигдис оказался еще тем бойцом – в особо рьяные его шевеления можно было увидеть выпирающую через кожу ножку или шар-головку. В том, что это мальчик, все семейство было твердо убеждено. Не могла девочка еще в утробе быть таким славным воином. Всю беременность, с того момента как Ингрид почуяла первое шевеление, ребенок норовил отбить ей все чрево и другие внутренности – мать прекратила выгонять на поля овец, она не могла больше работать с землею, зато хорошела на глазах. Смягчились черты лица, появился блеск в глазах, а копна волос обратилась жидким золотом. Глядя на нее, Вигдис забывала дышать: вот бы и ей материнской нежности в черты, ну хоть немного…

– Я не будила тебя до тех пор, пока ты не начала кричать о том, что надвигается Рагнарек. – Вздрогнув, Ингрид снова погладила живот и резко махнула рукой, словно пытаясь отогнать от себя скверные мысли. – Твой отец уже успел отправиться на тинг[2], из-за своего ранения он находится в дурном расположении духа. Мой капризный бык… – В мягком, журчащем, словно мелкий ручей, голосе матери прозвучала знакомая нежность, и Вигдис широко улыбнулась, резким рывком рук стягивая с нерпы кожу. Совсем скоро она вычистит ее от остатков жира и мяса, а затем растянет и просушит на солнце – плащ матери давно истончился и подряхлел, а она все так же продолжала кутаться в любимую вещь под струями холодного дождя. Нередко после этого ей приходилось просушиваться у домашнего очага – где-то в коже мыши прогрызли мелкие, едва заметные человеческому глазу дыры. Вигдис сошьет такой же… А затем тайком спалит старый.

Подхватывая шкуру, дева поднялась, бросила на мать осторожный взгляд и крадучись двинулась к двери. Спина работающей Ингрид напряглась, выровнялась, а дочь ее невольно сжалась, едва сдерживая порыв ринуться к заветной полосе света мелким крысиным бегом. Она поняла все, услышала. Не позволив дочери сказать ни слова, неловко поднялась, выпустила из длинных пальцев тонкую серую нить.

– Ты не пойдешь на тинг, довольно. Я не хочу, чтобы мое единственное дитя утопили в наказание за дерзость.

– Топят ведьм. – Опустив бегающий взгляд, Вигдис сильнее сжала в пальцах шкуру нерпы, попятилась. Как же объяснить, что у нее нет другого выхода? Тревога глодала ее кости, выкручивала суставы. По ночам она видела страшное… Грядет их конец.

Заострившиеся от злости черты матери на миг смягчились, разгладилась морщинка на лбу. Ингрид аккуратно обошла ткацкий станок, домашний очаг с едва тлеющими в нем ворчащими и вспыхивающими углями и положила руку на щеку дочери, заставляя ту поднять голову.

– С ним будет все хорошо, рядом опытные викинги, а я в жизни не знала воина более ловкого и неуловимого, чем Ульв из Сваррвика. У него получится, верь в него. – На вторую щеку легла другая рука, Ингрид склонилась ниже, уткнулась лбом в ее холодный лоб, глядя не в глаза, нет, глубоко в душу.

И Вигдис почти поверила, она почувствовала, как раздирающая грудину тревога разжала свои зубы, с хрустом вытянула клыки. Всего на минуту. Позволяя облегченно выдохнуть. Подаваясь навстречу матери, она боднула ту, заставила с улыбкой отодвинуться. Руки Ингрид соскользнули на предплечья, растерли их, а затем она сделала шаг назад, устраивая ладони на животе. Это стало ее привычкой – будто новая жизнь внутри тянула на себя все внимание, дите в утробе требовало ласки и любви, еще не родившись. Мать кивнула собственным мыслям.

– Не иди туда. Тинг – дело мужчин. Они знают не больше твоего, ты не услышишь желаемого, Вигдис.

Мать врала. Нередко мужчины знали о приближении драккаров задолго до того, как полощущие белье в ручье, готовящие в котлах мясо женщины слышали крики, предупреждающие о возвращении к берегам кораблей. Многие ярлы[3] предпочитали поддерживать хрупкий мир, они передавали весть по цепочке, пока та не добиралась до краев славных воинов. Наверняка ярл Бедвар уже знает, где находятся его люди.

Вигдис готова была поклясться всеми богами, что мать соврала. Это было ясно, словно солнечный день. С тяжестью на сердце соврала и она.

– Как скажешь, я не пойду. – Кивнув, дочь Хролфра коснулась дверной ручки свободной от шкуры рукой, толкнула от себя. – Я возьму скребок для шкуры у Трюд, хорошо? Ее отец сделал несколько из рогов оленя. За оказанную услугу она обещала мне один.

Лицо матери озарила ребяческая улыбка, Ингрид рассмеялась, качая головой.

– Ты снова козой скакала около Ролло, расписывая все достоинства подруги?

Лукаво прищурившись в ответ, Вигдис выскользнула за едва слышно скрипнувшую дверь. Старательно растянула шкуру на раме и отнесла в тень – кусочков жира на ней оказалось совсем немного, мяса и того меньше. За пару часов, пока ее не будет, ничего не успеет подгнить, а растянутая кожа не сморщится. Убедившись, что все складывается как нельзя лучше, дева ополоснула руки и лицо в бочке, а затем медленно зашагала в сторону дома Трюд.

Вигдис знала собственную мать слишком хорошо, не надо было оборачиваться, чтобы понять, что та стояла и наблюдала за ней с порога. Шаловливый летний ветер играл с золотыми прядями, в маленьких косах подрагивали небольшие железные колечки – подарок отца, сменявшего их у кузнеца на добротно выделанные шкурки выдр. И во взгляде ее в тот момент не было привычного мягкого света – лишь цепкость и внимательность. Иногда Вигдис забывала, что мать ее – воительница. И там, где девушка чувствовала нежную ласкающую ладонь, другие видели окровавленные пальцы, сжимающие рукоять боевого топора.

Проницательную Ингрид было сложно провести. Вот и сейчас та следила за дочерью до последнего, пока взгорок и чужие дома не скрыли ту от пристального взгляда.

Селение Сваррвик было невелико – пристроившееся на побережье, оно обдувалось северными ветрами, пропахло солью, привыкло к мягкому шелесту волн. Многие люди сетовали, желали уйти в другие места, ближе к лесам, богатым дичью, к рекам и ручьям, полным чистой питьевой воды. А дочери Хролфра нравилось и здесь, казалось, на краю самой земли. Перед всем миром.

Воровато оглянувшись, Вигдис пригнулась и перебежала за очередной дом с широким загоном для коз. Увидевший незваную гостью белый козел громогласно заблеял, ударил копытом в мягкую влажную землю и ринулся к забору, заставляя девушку ускориться, задыхаясь и ругая драчливую скотину на ходу.

Вниз, по протоптанной широкой дороге, мимо оставшихся пяти домов, не обращая внимания на хлопочущих по хозяйству женщин и редких рабынь. Вниз, до берега с белоснежным песком у крутых скал, взобравшись на которые можно было добраться до пещеры, где проводили тинг. Если бы кто-то увидел ее, это сочли бы ребячеством, если бы кто-то распознал в карабкающейся и подтягивающейся на очередном валуне девчонке дочь Хролфра, то имя отца запятналось бы позором…

К концу ее пути в груди привычно болело, она дышала рвано и хрипло, хватая соленый воздух губами, прислоняясь к ледяной скале покрытым бусинами пота лбом. Еще немного постараться… Ей нужно все узнать.

Когда у самого обрыва показался вход в знакомую узкую пещеру, Вигдис готова была расплакаться от облегчения. На это никогда не хватало сил.

Вскарабкавшись в нее на четвереньках, она закашлялась, уткнулась головой в сложенные ладони, поджала к животу острые колени.

Ничего-ничего, всегда так сложно. Но, быть может, боги посчитают ее борьбу с болезнью такой же славной, как и те, что происходили на бранном поле, и после смерти отправят ее вместе с Ульвом в Вальхаллу? Иначе, чтобы остаться рядом с другом, ей придется самой насадиться на вражеский меч.

В груди стало теснее, жарче, словно кузнечные меха раздули пламя боли сильнее, пустили ее по жилам и крови. Снова накрыл приступ кашля, но на этот раз он закончился куда быстрее, а Вигдис сумела подняться, утерла окровавленный подбородок тыльной стороной ладони.

В последний год приступы стали чаще, а мать – отчаяннее. Привыкшая к славным битвам и богатству, она неожиданно завела больше овец, продала часть своих украшений и вина, чтобы купить в дом трехцветную кошку. Бергдис так разожралась на ее любви и ласке, что едва отходила от очага дальше, чем на десять шагов. Благословенное животное привыкло ночами приходить к постели Вигдис и наминать у нее на груди шкуру козы острыми когтями, почти вспарывая нежную светлую кожу. Единожды Вигдис ее отогнала, а затем слушала неодобрительную тихую речь матери, торопливые объяснения того, насколько любим окрас зверя богами, насколько цепко прилепились к трехцветной шкурке надежда и удача.

Цокая языком, Ингрид принесла кошку обратно, опустила на грудь дочери и почесала усатую щеку пушистого животного. Та мигом вернулась к полюбившемуся делу, а тревога в глазах матери, ее боль стали чуть светлее. После той ночи Вигдис лишилась сна и больше не решалась прогонять любвеобильную урчащую Бергдис. А еще через пару месяцев мать и вовсе забыла о своем щите и топоре, живот ее принялся расти.

Вигдис радовалась. Правда, она радовалась, глядя на то, как родители обнимают друг друга, как отец целует мать в лоб. У них будет жизнь, полная забот, детского смеха и счастья. Даже если она их покинет.

«Ты – мой первенец, Вигдис. И я отдам богам все, чтобы ты всегда была со мной. Это твоя рука должна разжигать погребальный костер, когда наступит час прощаний. Не моя».

Голос Ингрид в голове прозвучал так четко, так ярко… Вигдис растерла грудь ладонью, встала и выпрямилась.

Она так просто не сдастся. Болезни придется постараться, чтобы отнять у нее все, что она уже имеет… Лишь бы не потерять частичку своего счастья сейчас.

Узкую пещеру они с Ульвом нашли еще в детстве. Хохочущий, неожиданно вытянувшийся за одну весну мальчишка потянул ее к скалам, сжимая вечно холодные пальцы в горячей широкой ладони. И сказал, что с этого дня она сможет чувствовать себя самой серьезной и знающей женщиной во всем селении. Она и чувствовала – у влажных сводов каменных потолков виднелась узкая длинная расщелина, ведущая прямо под ноги располагавшегося на каменном утесе тинга. Каждое произнесенное слово грохотало эхом и так громогласно, вибрирующе-тяжело опускалось вниз, что по первому времени Вигдис зажимала ладонями уши, шумно выдыхая в пропахший водорослями стоячий воздух.

Теперь она привыкла. Усаживаясь на старые потрепанные шкурки, сгруженные в углу, она подобрала платье выше, чтобы удобнее устроить скрещенные ноги, и прикрыла глаза, откидываясь спиной на влажную каменную породу. Она научилась различать голоса каждого из мужчин.

– …могли пасть. Берега Великобритании открыты для нас, но в тот раз мы не встретили сопротивления от их воинов. Лишь монахи, пытающиеся спастись молитвами своему несуществующему богу. – Ярл глумливо хохотнул, но его смешок так и не подхватили. Мужчины на тинге молчали, заставляя сердце тревожно биться о ребра, шум крови в ушах почти заглушил продолжение: – В этот раз из отбывших шести драккаров не вернулся ни один. Если наши люди пали, в следующий раз мы отправим в два раза больше. Постарайся до того времени оправиться, Хролфр, на поле битвы недостает твоей уверенной руки.

– На этом поле недостает богов! – Голос местного рыболова, живущего на окраине Сваррвика, дрожал от злости и страха. – Мы давно не получали такой добычи, ярл Бедвар, ты ли не знаешь, что следовало сделать с завоеванным? Мы не выразили благодарности, не отпраздновали, взывая к богам, не почтили их жертвами. Вместо этого ты сразу же отправляешь еще шесть драккаров в незнакомые воды…

– Хакон! – Голос ярла вбился клином в виски, и Вигдис зажала уши, плотнее зажмурилась, пуская под накрепко стиснутые веки белесых мушек. Ее бросало то в жар, то в холодный пот.

Не оттого, что дальше ярл разразился гневной тирадой и воздух вокруг сгустился от его тяжеловесных слов. Не оттого, что на следующем рассвете они все увидят распахнувшего крылья орла[4], если Хакон не сумеет удержать язык за зубами. Нет, мысль о том, что драккары уже должны были вернуться, ударила ее щитом в подбородок, опрокинула навзничь.

Цепляясь мелко дрожащими пальцами за перепутанную шерсть волчьих шкур, она пыталась считать вдохи и выдохи.

Раз.

Ульв протягивает ей тушку молодого зайца, а она заливается слезами, откидывая ее в сторону. Вигдис всегда было жаль зверей, со временем она на-училась держать чувства в узде. Но раньше… Первый ушастый, которого дева освежевала, был убит рукой друга, при взгляде на которого она забывала, что медленно умирает.

Два.

Ульв с мягким смехом пригибается к земле, перехватывая удобнее сакс. Дикий, разъяренный, он метил в горло сына резчика рун, посмевшего назвать ее драугром – ходячим мертвецом, после того как Вигдис отвергла его ухаживания. Тогда она перехватила лезвие у самой глотки перепуганного Акке, на руке до сих пор остался аккуратный ровный шрам. Ульв целовал ее перепачканную алым ладонь перед тем, как перевязать ее натуго тряпицей. А она краснела и задыхалась. Еще немножко, и слова Акке могли стать реальностью.

Три.

Вигдис поняла, что погибла. Поняла это сразу же, как молодая рабыня из дома Трюд призывно поманила Ульва пальцем, пряча лукавый взгляд за копной медных, опустившихся на лицо волос. А затем обиженная дочь Хролфра сжимала воротник куртки Ульва, едва не встряхивая, почти проклиная. «Понравилась? Понравилась, да?» Он смотрел на нее потемневшими глазами и понимающе улыбался. Тогда она разбила ему нос своим лбом. Увидевший эту сцену отец лишь гордо выпятил подбородок: «Кровь воительницы, да поможет ему Браги[5] и направит его язык в верную сторону». Тогда Браги ему не помог – приникая к губам разъяренной подруги в поцелуе, Ульв получил удар кулаком в живот и с хохотом согнулся, опускаясь перед ней на колени. Когда гнев схлынул, Вигдис молила его о прощении, а наглец стенал, никак не желая подниматься.

Четыре.

Она умоляла его не отплывать, он не был должен ничего ярлу Бедвару. Живущий на свободной земле, в лесу, он мог не платить скатт[6]. Для чего ему легкая нажива? Тогда Ульв посмотрел на нее, как взрослый человек смотрит на неразумного ребенка. «Золото есть золото, Вигдис. Обещаю, все будет хорошо, я вернусь домой».

Драккары опаздывали.

Она больше не слышала переругивающихся мужчин, не пыталась понять, о земледелии начался разговор или продолжился о запозднившихся кораблях. Сжимая губы в узкую полосу, Вигдис тонула в гневе и животном страхе. Он обещал!

Будь сила в ее ногах, она бежала бы вдоль берега, пока тот не закончился, пока она не нашла бы ответов. Будь у нее храбрость оставить отцовский дом, будь в ней умение держать в руках меч, она бы отправилась на битву, сражалась рядом.

– …не сей смуту, Акке, не волнуй других раньше времени и не греши на наших богов. Там, где есть этот мальчишка, есть и они. Он слышит их, а они прислушиваются к нему. Видит наш великий праотец Один, я руку готов отдать на отсечение: он настоящий воин-ульфхеднар. И думается мне, у стен нашего поселения растет новый провидец.

Раздалось одобряющее мычание, суетливая смесь голосов. А затем они закричали. И было в этом первобытном реве ликование, дикий, почти звериный восторг хищников, одолевших огромную дичь. Гомон голосов оглушил ее, заставил распахнуть веки и вскинуть полупрозрачные голубые глаза к расщелине, к узкой полоске едва пробивающегося через камень света.

– Плывут! Плывут, вы поглядите только!

– Все шесть!

Облегчение смыло с нее оторопь, заставило вскочить на занемевшие ноги и ринуться к выходу, не заботясь о том, что шум ее топота может быть услышан, что ее обнаружат.

В ослепительно ярких лучах полуденного солнца по водной глади спокойного моря скользило шесть темных точек. Пальцы Вигдис впились в каменную стену пещеры, она сломала пару ногтей. Жадно, до рези вглядываясь в эти самые точки, подаваясь вперед так сильно, что впору рухнуть со скал во вспенившееся у обрыва море.

Он не мог ей соврать. Ульв, ее друг, ее опора и защита, возвращается домой.

## Глава 2. Два чудовища

На шестой день море возжелало поглотить их. Огромные черные волны вскидывали голодные пасти над драккарами, обрушивались на них белой соленой пеной, забивали глаза и ноздри, заставляли натужно скрипеть и трещать дерево. Ледяной дождь хлестал беспроглядной стеной, стенал над головой ветер, рыжим пламенем взметывал вокруг него мелкие косы боевого плетения, пытался раскрыть плотно связанный и убранный парус. Ульв греб.

Размеренно работало весло под бой барабана, от натуги рвались мышцы, на шее вздулась крупная вена. Но кому сейчас было легко? По пятнадцать гребцов на каждую сторону, по пятнадцать обученных сражению с морской пучиной воинов. Ульв готов был отчаянно расхохотаться во всю глотку, вскидывая безумный взгляд к поглощающей темноте сияющего от резких вспышек молний неба. Да защитит их Тор, мужчины – взмыленные, хрипящие от усталости, сплевывающие соленую воду и цепляющиеся за вырезанные деревянные руны на груди, казались не просто испуганными – отчаявшимися.

Когда новый гребень громадной воды опускался, в груди неуверенно ворошилась надежда, что все почти закончилось, а барабан затихал, кто-то из воинов вскакивал со своего места. Игнорируя громкие окрики оставшихся на веслах викингов, хватал своего плененного раба и, склонив того над бортом, резким коротким движением перерезал горло, взывая, умоляя богов сжалиться.

Это не поможет. Ульв охрип, почти сорвал голос, убеждая безумцев: глупые, дрожащие людишки, говорящие на незнакомом, мягком, словно овечья шкура, языке, верили в другого бога. И их вера оскверняла воды. Их кровь не могла насытить, не могла возвеличить. Боги были равнодушны к этой дани, они не снисходили до помощи драккарам, не направляли своей твердой рукой. Но Ульв знал, что они наблюдали. Находились совсем рядом. Он их чувствовал.

Снова поднялась волна. Затих барабан – стоящий за ним Ойвинд ухватился за мачту и сочно выругался. Взвыли привязанные к борту рабы, пряча головы между локтями. Вцепились сбитыми, ободранными пальцами в гладко отполированное дерево. Ульв крепче сжал зубы, удобнее ухватился за весло, упираясь ногами в днище, и потянул на себя, позволяя кораблю рывком войти на волну. Их движение и без звука барабана было синхронно – все знали, когда стоит грести, а когда замирать, ожидая резкого спуска.

И когда море под ними прекратило казаться таким беспроглядно черным, когда драккар соскользнул с последнего гребня, а впереди они не увидели новой великой волны, Ульв торопливо поднялся за подскочившим к его рабу Лифендуром, вытягивающим кинжал.

– Довольно! Ньерд[7] не примет этой жертвы, а раб тебе не принадлежит. – Пытаясь перекричать беснующую стихию, ульфхеднар перехватил занесенную над поверженным и связанным воином руку, вспышка молнии озарила его спокойное уверенное лицо. И лицо Лифендура. Обезображенное безумием: зрачки его были расширены, на бледно-синих щеках медленно проступали алые пятна гнева. Оскалившись, тот обнажил неровные зубы и дернул рукой, перехватывая сакс в другую. Ульв был быстрее. Едва уловимое движение, блеск стали в новой вспышке. И когда небеса с грохотом попытались обрушить на них весь гнев богов, викинги на веслах замерли, двадцать девять голов повернулось в сторону спорящих: у подрагивающего от напряжения кадыка Лифендура уверенная рука держала острие боевого топора.

– Я. Сказал. Довольно. – Каждое слово – удар молота. Громко. Четко. Выбивая искры.

Драккар подняла волна, и Ульв сделал шаг назад, плавно уводя руку, чтобы уже через мгновение отскочить подальше, изумленно хохотнув: Лифендур, сын Хакона, взмахнул саксом. Почти у самого носа – резко, уверенно и зло. Шумно дыша, словно разъяренный бык, он сделал пару шагов за Ульвом, сосредоточенно поигрывающим топором в руке.

– Ты был бы хорошим жертвоприношением, если бы хоть чего-то стоил… Если бы мать твоя, потаскуха, не легла под грязного бродягу, вымаливающего кров. Ульв безымянный. Ульв бескровный. Мелкий выродок, решивший, что он может кому-то отдавать приказы, судить о воле богов!

Он пытался спровоцировать, воззвать к эмоциям и заставить позабыть о разуме. От этого славного мужа Ульв ожидал подобного.

Еще на берегах Новой Земли, когда каждый складывал добычу в свой сундук и надежнее связывал рабов, тот поглядывал на золото и серебро Ульва. Что, казалось бы, может быть проще? Лифендур перебрался в их селение из соседнего совсем недавно, он завел жену, принялся строить дом и теперь нуждался в рабах и золоте больше других. Не знающий молчаливого рыжеволосого Ульва, наведывающегося в Сваррвик из лесов, он наверняка счел его ничтожным противником: среди широкоплечих мускулистых викингов тот выделялся. На брюхе, спине и руках не виднелись бугрящиеся раздутые мышцы, среди кажущихся горами викингов он напоминал тонкий молодой ясень: высокий, подтянутый, жилистый, от него не разило несгибаемой мощью воинов-берсерков. От него не веяло очевидной угрозой.

Глядя на то, как осторожно обходят Ульва остальные викинги, Лифендур глумливо щерился – наверняка безродного мальчишку боялись зашибить. Чужак. Он не был обязан платить скатт, он не присягал на верность местному ярлу. Кто удивится, что подобного смыло пенной волной с драккара? Кто оплачет его или потребует кровной мести? Живущая среди трав и деревьев странная дикарка-мать, бредящая тем, что к ним спускаются боги?

– Ты забываешься, Лифендур! – Окрик хевдинга[8] не заставил того отступить. На короткий миг взгляд безумца скользнул по сундуку Ульва, заставляя хозяина вызывающе широко осклабиться, перехватывая удобнее рукоять топора и хищно пригибаясь. В беспроглядном мраке короткой вспышкой мигнула обережная руна Альгиз, прячущаяся за воротом кожаной куртки на груди тонкокостного викинга.

Лифендур этого уже не видел, он дернулся вперед.

Слепец, дурак, околдованный блеском чужого золота.

На глазах у стольких свидетелей он попытался избавиться от того, кого посчитал легкой добычей. Ульв рассмеялся, заражаясь безумием, ощущая, как нетерпеливо разгоняется кровь, греет жилы и облизывает кости. Он ушел от прямого удара в голову, поворачиваясь на пятках, перенес вес с правой ноги на левую. И, вложив в этот поворот всю силу, плашмя ударил по уху Лифендура лезвием топора, оставляя алый след на озадаченно вытягивающейся пышнобородой морде. Наблюдая за тем, как уголки губ Ульва приподнимаются в скупой самодовольной улыбке, тот взревел, потянулся к мечу. Чтобы получить оглушающий удар кулаком в нос – под костяшками рыжеволосого юнца сочно хрустнуло, кожу разукрасили первые алые капли, его улыбка стала шире. Теперь она напоминала многообещающий оскал волка, крадущегося по следу подраненного вепря. Снова подныривая под рукой нападающего, Ульв оказался у Лифендура за спиной. В примирительном жесте приподнял вверх ладони, насмешливо шевеля сжатыми на рукояти топора пальцами правой руки.

– Я понял, отчего ты вез в свой дом одних рабынь. Ты б своим мечом ни одну козу не напугал, что говорить о чужеземных мужах?

На этот раз у золотых, полных наживы берегов Великобритании викингов ждали. И встречали с лучниками. Настоящее чудо, что у них хватило людей для того, чтобы сломить ряды противников и вогнать их в животный ужас, вынуждающий спасаться бегством. А затем вернуть драккары в родные воды. Пять крупных теней скользили рядом, и Ульв был готов поклясться, что они доплывут до своих земель. Битва была короткой, но ожесточенной. Он чуял присутствие валькирий, слышал, как они спускались, как неслась по небу колесница Одина, предвкушающего новый пир в Вальхалле. И отдавался бою целиком. Не как сейчас, забавляясь, наблюдая за тем, как меняется на винный цвет лица Лифендура.

Ульв ненавидел вино – оно пахло чужаками, такой трофей застревал в глотке, викинг брезговал брать этот проклятый кислый напиток, несмотря на высокие цены и спрос среди своего народа.

И Ульв ненавидел глупцов, судящих по внешнему виду.

На этот раз Лифендур не успел напасть: блеснула сталь рассекающего воздух меча, и ульфхеднар отстраненно подумал, что сейчас ему следует припасть к палубе, пропустить оружие над собой – безумец явно желал отпустить рукоять и метнуть меч, точно копье, в сторону соперника.

Все решили боги. Драккар сильно тряхнуло, со своих мест повылетали сидящие на веслах мужчины, а нос корабля в форме широко оскаленной пасти дракона разнесло в щепу ринувшейся вверх мордой громадного, покрытого темно-зеленой чешуей чудовища. Взревели не ожидающие нападения викинги, заголосили рабыни, начали молиться на незнакомом языке их мужчины. И пока все свободные воины хватались за мечи, щиты и топоры, Ульв медленно опускал свой. Почти отрешенно вглядывался в ярко-желтые, блестящие, словно два драгоценных камня, змеиные глаза, в длинные, тонкие, вогнутые назад белоснежные клыки размером с его предплечье, пока чудовище поднималось выше и выше, закрывая плотные бугрящиеся облака своей головой.

Его рывок качнул драккар, заставил удариться ребрами о борт, вцепиться в ручку собственного сундука так, что заныл неправильно вывернутый сустав плеча и запястье.

– Опустите топоры!

Никто не успел ни опустить, ни ринуться в атаку – мощное длинное тело пронеслось над начинающим спуск с новой волны кораблем, клыки с хрустом пробили брюхо падающего в воду Лифендура, а его меч с тихим звоном вонзился в крышку сундука рядом с пальцами Ульва. Скользкое холодное тело во время движения задело гладким боком ухо и щеку, рыжеволосый воин нервно передернулся. Короткий вопль, полный первобытного ужаса и боли, резко стих, они не услышали всплеска воды под уходящим на глубину чудовищем, звук сожрал шум моря.

Отовсюду послышался ропот, нервные голоса взывали к богам, молили о прощении и просили защиты: «Открой нам дорогу Тор, защити от гнева морской пучины», «Йормунгард, не иначе, сам сын Локи, защити нас асы…», «Подари милость волн, Эгир, сбереги…»

А Ульв метнулся следом за исчезающим монстром, уперся сведенными от напряжения руками в борт, свешиваясь вниз, глядя в раскинувшуюся под драккаром черную глубину. Все стихало, прекращал выть ветер, грозовые тучи, ворча и переругиваясь, неохотно расступились, обнажая полную луну. Волны больше не били о борт, не норовили вскинуть к небесам остатки клыкастой морды деревянного дракона с крупной руной Райдо на широком языке. Боги слышали их. Боги их понимали и любили. Он знал об этом, всегда знал. Так отчего грудь сейчас распирало изумление? Откуда возникло это чувство потери, для чего Ульв искал цепким метающимся взглядом чудовище?

Подошедший хевдинг коротким хлопком опустил широкую ладонь на его костлявое плечо.

– Боги на твоей стороне, Ульв из Сваррвика[9], ты можешь забрать его сундук с добычей, никто не посягнет на твое право.

Поднимая взгляд на викингов, Ульв самодовольно и лукаво прищурился. Должно быть, его расслабленный вид позволил выдохнуть и другим – все больше мужчин усаживалось к веслам. Они нервно хохотали в бороды, откидывали за спины затейливые косы и проводили мозолистыми грубыми руками по лицам, словно стремясь стереть увиденное, отринуть мысли о мощном теле, мелькающем то с одной, то с другой стороны от драккара. Несколько длинных мгновений следом в воде тянулся багровый хвост кровавых разводов – Йормунгард дожирал свою добычу.

– Боги слышат нас! – Ульв взревел, и в голосе его дрожала природная мощь, губами его говорили великие предки. Он не просто верил – чувствовал. Викинг знал. Порыв ветра взметнул в разные стороны бронзовые волосы, окружил его огненным ореолом, обратил в новое чудовище, купающееся в лунном свете, возвышающееся над простым. Человеческим. Шумно втянув ноздрями соленый воздух, Ульв из Сваррвика с облегчением расхохотался:

– Мы плывем домой!

И его смех подхватили великие воины, орудующие веслами. Водную гладь затянуло легкое марево тумана, мысли о богах сонно ворочались в сознании, они больше не резали острием меча. К рассвету драккары должны были достигнуть родных берегов.


Ошибаться Ульву пришлось не впервые – Тор и Ньерд проявили свою благосклонность, успокоив бурное море, а затем, не позволяя воинам передохнуть, устроили полный штиль. Ни единого намека на ветер – парус обвис смятым хлопком, возмущенно зашелестел. И уставшим, но не рискующим поминать волю божеств мужчинам пришлось вновь сесть за весла. Снова послышались ритмичные звуки барабана, хриплые голоса, развлекаясь, затянули обережную песню. Они пели морю о защите семей, пели, отводя дурной взгляд от родного очага, облегчая свой путь. А затем переходили к сагам великих скальдов[10] – восхваляли Одина. Мужчины пели о неизбежном приходе Рагнарека, о том, как Хати и Сколль[11] проглотят солнце и луну, они пели о золотом зале Вальхаллы, своды которого держались на копьях, крыша состояла из щитов, а на лавках лежали кольчуги. И с каждой песней, с каждым хриплым смешком очередного дрянного певца грести становилось легче.

К полудню мужчины увидели маленькие пятна домов Сваррвика, удары по барабану ускорились, и вместо того, чтобы обругать торопливого викинга, все напряглись, захрипели, в одном ритме налегая на весла. Всплески воды слились в единую песню, в горле пересохло, но Ульв продолжал грести. Ощущая, как на загрубелой коже ладоней проступают новые мозоли, как снова начинают гореть, ныть натруженные мышцы. А жадный взгляд неотрывно цеплялся за берег.

Когда он увидел светлое пятно, по-паучьи резво спускающееся по скалам из их пещеры, он почти расхохотался. Довольно прищурился, разминая шею, сжал весло так, что дерево должно было вот-вот треснуть. Вигдис бежала вдоль берега. С каждым мгновением тонкий силуэт становился все различимее: вот он увидел развевающиеся во время бега пряди золотых волос, вот заметил, что платье на коленях и ниже потемнело от воды – она все же шлепнулась у скал… Когда нос драккара мягко коснулся причала, а мужчины начали подниматься, Ульв уже спрыгивал на деревянные доски помоста, почти бегом направляясь навстречу к ней.

В Хельхейм все золото и плененных рабов. Если он сейчас же ее не обнимет, его разорвет на части.

Маленькая и хрупкая, она пробежала такую дорогу… Разрумянившаяся, с горящими, влажными от невыплаканных слез, полными облегчения глазами. Ульву показалось, что вот-вот Вигдис разрыдается и он не сдержится, поползет к ней на брюхе, вымаливая прощение. Снова оступится, снова позволит себе гораздо больше, чем она готова ему дать.

Она замерла всего в шаге, не ринулась в объятия, не обвила руками шею, позволяя себя поднять. И Ульв покорно остановился, склоняя голову в наигранном поклоне – голодный взгляд продолжал впиваться в ее глаза. Жадно, никак не насытиться. А подруга все никак не решалась к нему подступиться – провонявшему потом после тяжелой работы на веслах и славной битвы на землях Великобритании. Перепачканному вражеской кровью – та до сих пор темно-коричневыми подсохшими пятнами разукрашивала его доспехи. Когда взгляд Вигдис метнулся за его спину и уперся в испещренный свежими бороздами щит, она побледнела.

– Так и не обнимешь? Думается, раз уж я не получил ласк от великих валькирий, придется украсть твои.

– Какой же ты… – Покраснев до кончиков аккуратных маленьких ушей, она ринулась в протянутые руки. Не думая больше ни мгновения, сжимая кожу его куртки на плечах так крепко, что он довольно расхохотался, сгребая ее, зарываясь носом в светлые волосы.

Вигдис всегда пахла козьим молоком, медом и вереском. Вигдис пахла как его дом. Его покой.

– От меня разит. – Выдыхая ей в шею, Ульв с мрачной удовлетворенностью наблюдал за тем, как на нежной коже россыпью появлялись мурашки, хрупкое тело в его руках напряглось, но выскользнуть Вигдис не попыталась.

– Разит. – Согласилась коротко и просто, тонкие пальцы скользнули выше – по хребту и на затылок, зарываясь в спутанные, слипшиеся от крови и соли косы. Его вынесло из собственной шкуры этим касанием, Ульв довольно заурчал, а она хрипло рассмеялась. Дыхание дочери Хролфра еще не восстановилось, грудь поднималась и опадала так часто, что в голову закрадывались похотливые, животные мысли. Как бы дышала она, сбивчиво шепча его имя? Под ним.

– Хролфр снова терзал тебя битвой с саксом и топором, пока меня не было рядом?

Фыркнув, Вигдис отстранилась, и Ульв с сожалением понял то, о чем она еще не успела сказать: терзал. Нежную кожу у скулы пересекала тонкая ровная царапина – шрама не останется, но сейчас это напоминание наверняка причиняло ей неудобства. Пытаясь спрятать от него щеку, подруга бесхитростно прикрыла ее рукой, по-птичьи склонила набок голову.

– Я ведь дочь великой воительницы и лучшего война Сваррвика, разве может быть иначе?

– Порою хранить горящим домашний очаг куда сложнее, чем махать мечом. У каждого свое призвание.

Вигдис смущенно зарделась. Он было потянулся к ее прижатым к лицу пальцам, мысленно Ульв поцеловал каждую содранную на скалах косточку, а затем перевернул ее руку и коснулся губами тыльной стороны запястья. Ощутил биение тонких паутинок-венок, почуял ее пульс, ее жизнь. Мысленно он позволил бы себе куда большее, если б не сжавшаяся на собственном плече рука и голос Хролфра над ухом.

Отец Вигдис напоминал не медведя – быка. Не было в нем неловкости косолапого, мнимой мягкости шерсти или вибрирующей силы. Нет, его мощь была иной – сметающей все на своем пути одним ударом. Живая стена мускулов. Именно такими представлялись Ульву Великаны – испещренные вздутыми венами, стремительные, слишком быстрые для своих размеров. Способные вогнать клин в землю одним ударом кулака.

– Чтобы хранить домашний очаг, нужно уметь держать оружие в руках. Как она справится по хозяйству, если рабы восстанут, когда мужа не будет дома? Что с ней станет, если в то время, как викинги Сваррвика отбудут на славную битву, до селения доберутся забывшие голоса богов, одичавшие стабкеры[12]?

Одна мысль об этом запирала дыхание, стрелой протыкала глотку. Ульв захлебнулся собственным ядом, рвано выдохнул, сильнее сжимая ладонь попытавшейся улизнуть подруги. Глаза Хролфра понимающе расширились, когда Ульв повернулся к нему. Воин кивнул:

– Вот и оно.

– Раз уж Вигдис требуется больше времени, чтобы учиться ремеслу воительницы, я привез вам подарок. – Голос все еще вибрировал от напряжения, но Ульв позволил себе шутливо поклониться, с сожалением отпуская руку дочери Хролфра, чтобы подойти к столбу, на который успели навязать веревки, тянущиеся от рук рабов. Те, оказавшись на безопасной суше, сыпали проклятиями на своем языке, старики глядели с горечью и обидой, женщины громко плакали.

– Не женщину. – Хролфр отказался слишком поспешно. И Вигдис, и Ульв широко осклабились, поворачивая головы в его сторону. Гнев великой Ингрид был знаком всему селению – мужу, посмевшему единожды привезти в дом рабыню, она прибила руку к столу узким кухонным ножом. Ни для кого не было секретом, что к бесправным рабыням мужчины могли отправиться ночами, когда супруги были без настроения или мужская натура желала чего-то нового. Так в семье воина Хролфра и завелось – мужчины-рабы приживались и безропотно выполняли женскую работу, а стоило заикнуться о женщине – Ингрид с нежной улыбкой тянулась к саксу.

– Помню-помню, женщина не для тебя. – Потянув за грубую, взъерошенную и окровавленную веревку, Ульв подтолкнул к ее отцу высокого жилистого мужчину с выбритой головой. Взгляд его при этом сделался серьезным, заискивающим. – Примешь дар?

Хролфр усмехнулся в темно-русую бороду, обошел круг, оценивая предложенного раба. Дернул того за веревку, заставляя наклониться, чтобы вглядеться в узкие, едва заметные точки-зрачки. Тот не был воином, не был строптивцем, он был обычным слабым человеком, боящимся за свою судьбу.

– Приму. – Викинг одобряюще кивнул, глаза его на мгновение переметнулись на замершего с приклеенной улыбкой к лицу Ульва. – Но для того, чтобы отдать тебе в жены мою дочь, этого будет мало…

Стоящая рядом Вигдис малодушно застонала, пряча начинающее пунцоветь лицо в ладонях. Ульв шутливо качнул бедром, пихая подругу, заставляя пошатнуться и взглянуть на него через щель в раздвинутых пальцах. Подмигнув ей, он положил руку на грудь, покорно опустил голову.

Юркий мелкий змей. Он умел быть впечатляюще обходительным.

– Ради руки вашей дочери я готов пригнать целое селение рабов. Вигдис стоит куда больше…

Степенно кивнув, Хролфр намотал веревку на кулак, развернулся и дернул мужчину за собой.

– Не задерживайся долго, Вигдис, а ты можешь не готовить свою повозку для поездки на Мидсаммер, отправишься с нами. Если Ловиз не против.

– В этом году мать не едет на великий праздник. Думаю, она будет рада, узнав, что я нашел себе таких славных соратников. – Ульв старался говорить со всей серьезностью, которая должна быть присуща при обсуждении подобных возвышенных тем. Но кусающая губы Вигдис видела, как собрались морщинки-лучики в уголках его прищуренных глаз, как он вздернул выше подбородок.

Ульв из Сваррвика ликовал. В последние годы, когда она вошла в полагающийся для празднования свадеб возраст, он стал куда напористее, увереннее. И это разрушало ее изнутри. Всаживало кинжал в грудину и с влажным хрустом проворачивало.

Вигдис с нажимом растерла рукой грудь, тайком ударила кулаком в область, где находилось глупое сердце. Будто это стерло бы боль, уничтожило болезнь. Ей казалось, что сам Локи нашептал Ульву глупые мечты и надежды – она не сумеет стать его женой, не родит детей, не познает счастья и удовольствия на супружеском ложе. Так отчего причинять ему боль?

Он все заметил. Нахмурился, подался вперед, забывая и о рабах, и о сундуках, которые выгружали его товарищи. Открыл было губы, чтобы снова укорить, попытаться обмануть, убедить в том, что невозможно… Видят боги, она бы строптиво зажала уши.

Ульв не успел. К пристани, распугивая редких кур, вразвалку подошли люди ярла и сам Бедвар. Тяжелый взгляд их правителя просветлел, когда скользнул по едва закрывающимся, полным золота сундукам – викинги резво смекнули, где на чужих землях больше всего припрятано наживы. Вернуться к лицу Ульва для него стало сложным испытанием.

– Пройдем со мной в большой дом, нам есть о чем поговорить.

– Как скажешь, ярл. – Очередной шутливый поклон.

Бедвар смолчал. Он всегда молчал, когда дело касалось вольностей Ульва.

– Я вернусь к тебе позже, моя прекрасная валькирия. – Сграбастав вяло сопротивляющуюся Вигдис в объятия, Ульв оставил на ее макушке поцелуй и направился следом за уходящим ярлом. Беспечно перепрыгнул через груду сетей, сваленных около козлов для просушки весел, по дороге умудрился обернуться, подмигнуть Вигдис, а затем украсть с деревянного шеста подвешенную вяленую сайду. Через пару ударов суетливого радующегося сердца он скрылся за сарайчиком, в котором жители хранили смолу для драккаров.

А она осталась стоять. Пытаясь унять смесь тревоги, досады и щемящего счастья. Наблюдая за тем, как гоняются с воплями друг за другом дети, а их матери сортируют рыбу, вскидывая головы, чтобы окрикнуть, подзывая, отвлекшихся от работы разбушевавшихся чад. Вигдис медленно выдохнула, прикладывая ладонь к макушке, которую до сих пор обжигала память о поцелуе Ульва.

Солнце играло на мелкой ряби волн, прибывали и отбывали рыбацкие лодки и небольшие драккары, грубо хохотали щипающие рабынь мужчины. Мир вокруг пропах водорослями, солью и рыбой. И он был прекрасен.

## Глава 3. Нареченный названым братом

Всю дорогу до чертога ярл молчал. Мрачно жевал губы, бросая на него пристальный взгляд из-под широких седых бровей, и каждый раз Ульв встречал его внимание своим прямым, ироничным. Заинтригованно склонял голову набок, готовый внимать каждому сказанному слову. Бедвар так и не начал разговора. Коротким кивком распустил приближенных, сам распахнул двери, ведущие в медовый зал, сделал неспешный усталый шаг вперед, приглашая взмахом загрубелой, испещренной шрамами ладони к столу. И сел на лавку напротив тяжело опустившегося ульфхеднара.

На огромном вертеле шкворчал золотым боком жарящийся вепрь. Время от времени капающий с него жир заставлял низкое ленивое пламя брызгать искрами, взлетать повыше, опаляя грубую шкуру. И тогда две рабыни, сидящие у очага, прекращали перешептываться, поспешно вскакивали с мест и, морщась от натуги, поворачивали широкий железный прут.

Стоило Ульву шагнуть в зал, обе почти синхронно коротким скупым жестом начертили перед собой защитную руну Альгиз и низко опустили головы, бросая на него осторожные взгляды исподлобья. И он понимал их. Внутри разливалось, мягкими клубами разворачивалось ядовитое удовлетворение.

Они не боялись его, как других мужчин. Не опасались, что он грубо задерет платье и распластает по столу, получая одобрение от Бедвара. Не пугались жестокости, ударов или щипков. Они опасались самой его сути. Чуяли, наблюдая из-под полуопущенных ресниц за тем, как ярл, не гнушаясь обслужить другого, неторопливо разливает по кубкам медовуху и сам кладет в глиняную тарелку перед воином кусок лося, оставшегося с утренней трапезы.

– Путь и славная битва, должно быть, изнурили тебя, Ульв из Сваррвика. Я распорядился, мои люди отправят твою рабыню и сундуки к дому, я не потребую часть добычи за то, что ты плыл на моем корабле. – Его голос звучал тягуче, по-привычному властно и раскатисто, да только взгляд был таким, что оголодавший за долгий путь Ульв неторопливо отодвинул от себя тарелку, наклонился к ярлу ближе, укладываясь узкой грудиной на стол. Ноздри викинга затрепетали, втягивая воздух, насквозь провонявший страхом.

Их глава, их оплот безопасности, тот, который по праву унаследовал власть, боялся. Нервно сморгнул, уводя в сторону взгляд и отрывая кусок мяса пальцами, слишком поспешно сунул в рот. Подрагивающая напряженная рука вцепилась в кубок, как в спасительный борт драккара в страшный шторм.

– Благодарю за твое гостеприимство и великодушие, ярл. Чем я должен отплатить? – Шумный выдох, взгляд Бедвара снова метнулся к Ульву, а затем куда-то за его спину. Туда, где у деревянной перегородки в спальные комнаты стояла наглаживающая круглый живот жена. Это был пятый ребенок. Тот, на судьбу которого возлагали большие надежды. О, Ульв был уверен, Бедвар денно и нощно взгромождал на алтарь достойные жертвы богам, возносил их в молитвах. Четыре ребенка. Четыре скорые смерти в холодные зимы… И каждый раз, каждый суровый год, стоя около супруги ярла, Ульв чуял тошнотворно сладкий запах из распахнувшихся врат Хельхейма. – Хочешь знать, даст ли чрево Алвы жизнь твоему наследнику? Даст.

Ульв не дождется ответа, он понял это сразу, как зрачки Бедвара сузились и их доверху затопила тревога. Липкая. Взгляни пристальнее – и утянет на дно, не позволит вдохнуть. За эти дни воин из Сваррвика слишком устал от пения валькирий и звона мечей. Хотелось вернуться домой, поскорее смыть с себя пот, соль и кровь. Вместо этого он должен был взращивать надежду в чужих сердцах.

Соглашаясь с собственным утверждением, Ульв кивнул.

Тронь он женщину ярла без спроса, ему отрубили бы обе руки. Позволь он себе задержать на ней взгляд дольше положенного – выкололи бы глаза. Но правитель молчал, а лицо Алвы исказила не тень, нет, настоящая судорога надежды. Она замерла резной статуэткой, когда Ульв с тяжелым вздохом оттолкнулся ладонями от стола, перешагнул скамейку и направился к ней, на ходу перекидывая волосы за спину. Опускаясь на колени перед Алвой, он уже был уверен в том, что должны произнести губы. Но не проверь, окажись его слова ложью, какую цену придется платить?

# Примечания

1

Аналог кинжала, длинный нож, используемый викингами в охоте, самозащите и работе с мясом.

2

Собрание всех свободных мужчин, принимающее наиболее значимые решения в скандинавском обществе.

3

Высший титул знати в средневековой Скандинавии (VIII–XIII века), обозначавший племенного вождя, а позже – крупного военачальника, наместника конунга (короля) или правителя области, часто с наследственными правами.

4

Легендарная казнь времен викингов. Приговоренному перебивали топором ребра на боках, затем прорезали кожу и мышцы напротив каждого ребра и вытаскивали ребра наружу.

5

Бог красноречия, искусства поэзии, покровитель мудрости. Является сыном Одина.

6

Основное название налога, или дани, которую свободные люди (бонды) платили ярлу, конунгу или королю.

7

В скандинавской мифологии бог из ванов, отец Фрейра и Фрейи. Ньерд представляет ветер и морскую стихию.

8

Предводитель конкретного отряда или дружины, обычно благородного происхождения.

9

У викингов имелась традиция использовать патронимическое имя вслед за данным с рождения, но, если отец ребенка не был известен, могли использовать имя по матери или определенному месту.

10

Поэтов.

11

Два волка, гоняющихся по небу за колесницами с солнцем и луной в скандинавской мифологии.

12

Нищие, бедняки.