Миана Кафи
Строки, которые нельзя стереть

Глава 1

Алёна протянула руку в сторону, где обычно спал Элиан. Его не было. Она приподнялась на локте, скользнула ладонью по простыне: та успела остыть — значит, он ушёл давно. Но подушка всё ещё хранила его запах. Это был именно его, едва уловимый запах, не одеколон и не мыло. Алёна втянула воздух глубже, и в груди шевельнулось странное тревожащее чувство. Она вдруг заметила: на постели не осталось ни единой вмятины. Ткань лежала безупречно гладкой, словно Элиан и вовсе не делил с ней эту кровать.

Обычно Элиан дожидался, пока она откроет глаза, и встречал её той самой сонной, тёплой улыбкой — будто в ней заключалось всё его утро.

Сегодня его не было.

Алёна огляделась, и взгляд невольно зацепился за штору: она была чуть приоткрыта, и свет ложился с какойто нарочитой точностью — ровно на подушку, но не тревожил глаза. В этой продуманности сквозило чтото неслучайное, будто ктото заботливо выстроил этот тихий свет, чтобы не разбудить её.

— Элиан? — тихо позвала она, и собственный голос прозвучал в комнате непривычно одиноко. Она и сама знала, что ответа не будет.

Алёна потянулась, и по телу прокатилась сладкая ломота — отголосок вчерашнего вечера. Прогнула спину, ощущая, как уходит скованность, и села на край кровати, свесив ноги. Половицы приятно грели ступни — под полом тихо работал обогрев, включённый будто по расчёту, точно к тому часу, когда она обычно встаёт.

В ванной она задержалась перед зеркалом дольше обычного. Стекло было безупречно чистым, ни единого развода, и в нём отражалась женщина, на которую Алёна смотрела с тихим, почти растерянным удивлением. Она всё ещё не могла привыкнуть к этому отражению. Кожа светилась ровным тоном — ни следа той серой усталости, что годами оседала на лице в тихих, безнадёжных ночах на кухне, где остывал чай. Волосы легли мягкими волнами — так, будто их только что уложил мастер, а не ночь и подушка.

Ещё недавно — а казалось, в совсем другой жизни, — она смотрела в зеркало и чувствовала лишь едкое раздражение, в котором тонули все прочие чувства.

Алёна умылась прохладной водой, и свежесть на миг прояснила мысли. Потянулась за полотенцем — оно оказалось пушистым, свежим, и стоило лишь прижать его к лицу, как по коже скользнул аромат: морской бриз сплетался с нежной лавандой, будто где-то рядом шумело море и цвели поля.

В этот же миг в памяти вдруг всплыл сухой, лишённый всякого тепла и эмоций голос бывшего мужа: «Закажи ещё туалетной бумаги и тех салфеток, а то закончились». Он произносил это не отрываясь от экрана, будто бросал в пустоту, и это было едва ли не единственное, что он делал для дома за долгие годы их брака — напоминал о мелочах. Тогда ей казалось, что в этом и заключается семейная жизнь: бесконечный список дел, покупок, обязанностей, вычеркнутых одна за другой.

Она машинально, почти по старой привычке, открыла шкафчик под раковиной и невольно замерла. Внутри всё было разложено с педантичной тщательностью, которая не требует лишних раздумий: стопки полотенец, сложенные по оттенкам, ряды флаконов, мыло, шампуни. Всё, что нужно дому, — составлено так, что о пополнении запасов можно не думать ещё полгода, а то и год. Элиан делал это тихо, без слов, без напоминаний, словно забота была для него не усилием, а естественным движением души.

Алёна попыталась вспомнить, когда в последний раз сама заказывала гель для стирки или бумагу для принтера, — и не смогла. Эта мысль на секунду кольнула её, заставила задуматься, но тут же растаяла: к хорошему привыкаешь быстро, и вскоре оно начинает казаться чем-то само собой разумеющимся, будто так было всегда.

На кухне в воздухе витали ароматы ванили и свежей выпечки, от которых у Алёны потекли слюнки. На столе стояли сырники, подрумяненные и хрустящие по краям, но нежные внутри. Рядом стоял кувшин со свежевыжатым соком: арбузный, с лёгкой терпкой ноткой, в которой угадывался гранат.

Алёна взяла один сырник и надкусила — он был ещё тёплым и таял во рту. Развернувшись, она оглядела дом: всё выглядело словно картинка из глянцевого журнала — слишком хорошо, слишком ладно, будто кто-то старательно выстроил эту идиллию, чтобы она проснулась именно в ней.

— Элиан? — снова позвала она, и голос прозвучал в тишине чуть растерянно, уже без особой надежды.

Она прошла в мастерскую — та была насквозь пронизана запахом дерева, сандала и лака, но самого хозяина не было. Лишь посреди мастерской стоял реставрируемый стул, обёрнутый тряпками, словно работу прервали на полуслове, и теперь он ждал, когда к нему вернутся.

Алёна тихо прошла в детские комнаты. Старшая спала, свернувшись калачиком, одеяло сбилось в плотный комок, а одна нога упрямо торчала наружу, будто даже во сне девочка стремилась вырваться из любых границ. Младший раскинулся на спине, тихо посапывая, и крепко сжимал в кулачке игрушечного динозавра. Поправив детям одеяла, она постояла ещё несколько мгновений, вглядываясь в их спокойные лица, и, не желая нарушать этот хрупкий покой, вышла, тихо прикрыв за собой дверь.