Константин Дорожкин
Порог слышимости

ПОРОГ СЛЫШИМОСТИ

роман

Мы не одни. И это самое опасное, что есть.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

Складка

Глава первая

Шум, которого не должно быть

Под горой стояла такая тишина, что её можно было услышать.

Сабина Реис давно перестала этому удивляться, но в ночные смены тишина возвращалась к ней заново — плотная, как вода, заполнявшая все два километра камня над головой. Наверху, на склоне, в это время хлестал октябрьский дождь и гудели генераторы. Здесь, на нижнем горизонте обсерватории «Корень», не было ни дождя, ни ветра, ни даже честной темноты — только ровный технический полумрак приборного зала и низкое дыхание насосов где-то за стеной.

И детектор.

Она привыкла думать о нём не как о приборе, а как о существе. Огромный стальной резервуар, утопленный в выработанную породу, заполненный двенадцатью тысячами тонн сверхчистой среды, по стенам — кольца фотоумножителей, тысячи стеклянных глаз, обращённых внутрь, в собственную пустоту. Он висел в горе, как сердце в груди, и всю свою жизнь занимался одним: ждал.

Нейтрино почти ни с чем не взаимодействуют. Их рождают звёзды, взрывы, само Солнце; прямо сейчас сквозь ладонь Сабины, сквозь гору, сквозь всю планету насквозь проходили триллионы этих частиц — и не задевали ничего. Можно построить стену из свинца толщиной в световой год, и большинство нейтрино пройдёт её, даже не заметив. Поймать их нельзя. Можно только терпеливо сидеть в темноте и ждать тот один-единственный случай из несчётного множества, когда частица-призрак случайно зацепит атом среды и оставит крошечную вспышку света — слабее, чем свет звезды, отражённый в зрачке.

«Корень» жил этими редчайшими вспышками. Год за годом он копил их, как скупец — монеты: всплеск от далёкой сверхновой, ровный шёпот солнечного ядра, случайный мусор космических лучей. Сабина за два года аспирантуры научилась читать этот поток почти на слух. Не ушами, конечно, — глазами, по бегущим вниз колонкам, по форме гистограмм, по тому, как ложатся точки на знакомых графиках. Шум фона был для неё чем-то вроде белого ровного дождя за окном. Привычным. Бесформенным.

Поэтому, когда дождь сбился с ритма, она заметила это раньше, чем поняла.

* * *

Было около трёх часов ночи.

Она грела руки о пластиковый стакан с давно остывшим чаем и листала суточную сводку — рутина, которую полагалось сдать к утру. Глаз скользил по строчкам, мозг наполовину спал. И вдруг что-то дёрнуло её назад, как рыболовную леску.

Она пролистала обратно.

В фоновом канале — в том самом ровном дожде, который не значил ничего и никогда, — была складка. Маленькая. Всплески приходили чуть-чуть не вразнобой. Не совсем случайно. Между ними проступал намёк на счёт: длинный промежуток, короткий, короткий, длинный. И снова. И снова.

Сабина застыла со стаканом у губ.

Первой мыслью была самая скучная и самая вероятная: сбой. Аппаратура. Один из тысяч фотоумножителей сходит с ума, дребезжит, подмешивает в данные свой собственный электронный бред — такое случалось десятки раз. Она поставила стакан, придвинулась к экрану и сделала то, что сделал бы любой нормальный человек: попыталась убить эту красоту.

Она вырезала подозрительный канал. Складка осталась.

Она отфильтровала космические лучи — те, что прорываются сверху сквозь гору. Складка осталась.

Она проверила журнал: может, кто-то наверху включил насос, лифт, сварку, что угодно, дающее наводку. Журнал был пуст. В этот час над ней спали все, кроме дежурного на въезде, и тот наверняка тоже спал.

Складка осталась.

Сабина почувствовала, как по спине, между лопаток, прошёл медленный холод — не страх ещё, а его предчувствие, тонкое, как сквозняк из приоткрытой двери. Она глубоко вдохнула стерильный, чуть отдающий озоном воздух и сказала себе вслух, тихо, чтобы не разбудить тишину:

— Это шум. Это просто шум.

Она работала с шумом два года. Она знала: человеческий мозг видит лица в облаках, слышит слова в гудении вентилятора, складывает узор там, где его нет. Это называется апофения, и это первое, против чего предостерегают всякого, кто слушает Вселенную. Хочешь найти сигнал — найдёшь его в чём угодно. Поэтому существуют статистика, пороги значимости, сухие правила, которые не дают сердцу обмануть глаз.

Сабина прогнала складку через эти правила.

И правила сказали: это не похоже на случайность. Совсем не похоже.

* * *

Она просидела над данными ещё два часа, и за эти два часа складка превратилась во что-то, на что было трудно смотреть прямо.

Это была не просто периодичность. Внутри длинных и коротких промежутков пряталась структура поглубже — как будто кто-то отбивал не метроном, а фразу. Ритм, у которого было начало, середина и нечто очень похожее на повторяющийся припев. Сабина не понимала его. Но в том, как он был устроен, читалось одно качество, от которого у неё пересохло во рту: он не был ленив. Природа делает простые вещи самым дешёвым способом — пульсар мигает ровно, ядро светит однообразно. А здесь будто кто-то нарочно усложнил рисунок ровно настолько, чтобы его нельзя было спутать с дешёвой природной мигалкой. Чтобы его нельзя было не заметить.

И ещё. Она проверила направление.

«Корень» умел грубо понимать, откуда пришла частица. Сабина построила карту: куда смотрит источник складки на небе. Часами раньше она ожидала бы увидеть размытое облако — фон приходит отовсюду. Вместо облака на карте стояла точка. Узкая, упрямая.

Она оставила программу считать дальше и пошла за вторым стаканом чая, чтобы руки чем-то занять. Когда вернулась, точка всё ещё стояла на месте.

В этом и была вся жуть.

Небо вращается. За те часы, что Сабина смотрела, звёзды над горой успели сдвинуться — Земля повернулась, как поворачивается всегда. Любой настоящий источник на небе уполз бы вместе с ними. А точка не двигалась. Она держалась мёртво, привязанная не к небу, а к чему-то другому. К самой Земле. Или к чему-то, у чего нет адреса на звёздной карте вообще.

Сабина очень долго сидела и смотрела на эту неподвижную точку.

Потом она сделала то, чего делать была не должна — но в пять утра, под двумя километрами камня, в полном одиночестве правила кажутся дальше, чем обычно. Она открыла телефон. Сигнала здесь, разумеется, не было — гора глушила всё. Тогда она просто навела камеру на экран и сняла короткое видео: бегущие колонки, гистограмму, неподвижную точку на карте неба. Двадцать секунд. Зачем — она не смогла бы объяснить. Может быть, чтобы потом, наверху, доказать самой себе, что это было. Что ей не приснилось.

Она убрала телефон в карман и набрала внутренний номер.

* * *

Тимур Дарваш не спал — он давно перестал притворяться, что спит по ночам. В пятьдесят восемь лет директор обсерватории, которую двадцать лет приходилось спасать от закрытия каждой осенью, привыкает дремать вполглаза, как старый сторож. Звонок с нижнего горизонта в начале шестого утра не удивил его. Удивил голос Сабины — слишком ровный, слишком старательно спокойный.

— Тимур Аршакович. Извините за час. Мне нужно, чтобы вы спустились.

— Что у тебя? — он уже искал на ощупь свитер.

Пауза. Он услышал, как она дышит.

— Я не знаю, — сказала она наконец. И это «не знаю» из уст Сабины Реис, которая всегда знала, испугало его сильнее любого крика. — Я правда не знаю. Но это не сбой, и я три раза проверила, и оно не уходит. Спуститесь. Пожалуйста.

Он спустился.

Лифт шёл вниз долго, целую минуту, отсчитывая горизонты, и всё это время Дарваш повторял себе самую трезвую вещь, какую знал: за двадцать лет «ложных сигналов» через его руки прошло не меньше десятка, и каждый раз это оказывалось дребезжащей лампой, мышью в кабельном канале, ошибкой в коде, чьей-то усталостью под утро. Вселенная молчалива и скучна, говорил он молодым. Не влюбляйтесь в первую же красивую кривую. Красивые кривые — это почти всегда ваше собственное желание, отражённое в приборе.

Он вошёл в приборный зал, готовый сказать всё это вслух.

И не сказал.

Сабина молча уступила ему кресло. Дарваш сел, надел очки, прошёл по данным сам — медленно, недоверчиво, с двадцатилетней привычкой искать обман. Он вырезал канал. Складка осталась. Он отфильтровал лучи. Складка осталась. Он построил направление заново, своими руками, не доверяя её коду.

Точка стояла. Неподвижная. Упрямая. Не на небе.

Минут пятнадцать в зале было слышно только насосы за стеной и собственное дыхание Дарваша. Потом он снял очки, потёр переносицу и очень тихо, почти про себя, произнёс цепочку слов, в которой не было ни паники, ни радости — только сухой, страшный расчёт человека, всю жизнь готовившегося к чему-то и всё равно не готового:

— Если это аппаратура, я найду, какая. Если это лучи, я найду, откуда. Если это код — я найду строчку. — Он помолчал. — А если это ничего из перечисленного…

Он не договорил.

— Тогда что? — спросила Сабина.

Дарваш посмотрел на неподвижную точку так, будто она могла посмотреть в ответ.

— Тогда мы не имеем права быть теми, кто это объявит. — Он повернулся к ней. — Ты понимаешь, что произойдёт, если хоть слово отсюда выйдет наверх раньше, чем мы будем уверены? Не «почти уверены». Уверены до последнего знака. Ты помнишь, что было с теми, кто объявил раньше времени.

Сабина помнила. Об этом рассказывали первокурсникам как притчу — о людях, поспешивших крикнуть «мы не одни», когда у них в руках был всего лишь дребезг железа. О сломанных карьерах. Об одном имени в особенности — его произносили почти суеверно, как пример того, чем кончается влюблённость в красивую кривую.

— Нам нужен кто-то, — сказал Дарваш, и в его голосе впервые прорезалась не то усталость, не то странная решимость, — кто умеет отличать сигнал от собственного желания лучше, чем мы с тобой. Кто-то, кто уже однажды обжёгся на этом так сильно, что больше не обманется никогда. — Он усмехнулся углом рта, невесело. — Беда в том, что такой человек на свете ровно один. И он, скорее всего, повесит трубку, как только услышит мой голос.

— Кто? — спросила Сабина.

Дарваш снова надел очки и посмотрел на бегущие вниз колонки — на чужой ровный почерк в дожде, который два года был для девушки рядом просто шумом.

— Корецкая, — сказал он. — Майя Корецкая.

И наверху, в двух километрах над ними, гора стояла молча, как стояла миллионы лет, не зная и не желая знать, что у неё под сердцем кто-то наконец услышал то, что нельзя было не услышать.

Глава вторая

Та, что однажды обожглась

Майя Корецкая узнала о конце света по будильнику чайника.

Половина седьмого утра, кухня размером с лифт, окно во двор, где сосед уже выкатывал мусорный бак с тем особым грохотом, по которому она научилась определять день недели. Среда. Чайник щёлкнул, выдохнул паром в холодное стекло, и в этом паре, как всегда, не было ни звёзд, ни вспышек, ни голосов из бездны — только её собственное отражение, расплывчатое и помятое после ночи, в которую она опять читала чужие лекции вместо того, чтобы спать.

Семь лет назад у неё была лаборатория. Имя, которое произносили на конференциях. Гранты, на которые охотились другие. И один-единственный сигнал — красивый, невозможный, поющий, — который она объявила миру слишком рано и слишком громко.

Он оказался дребезгом железа. Неисправным усилителем в третьей стойке.

Мир не прощает тех, кто заставил его на мгновение поверить, что он не один, а потом отнял эту веру по собственной невнимательности. Её не судили — её просто перестали звать. Сначала на большие проекты. Потом на маленькие. Потом вообще. И теперь Майя Корецкая, когда-то слышавшая Вселенную, читала по видеосвязи курс «Основы обработки сигналов» студентам, которые гуглили её имя на третьей неделе и переставали смотреть ей в глаза.

Она налила кофе, села к ноутбуку, открыла почту. Двадцать писем, и все — про чужие дедлайны. Она уже потянулась закрыть крышку, когда зазвонил телефон.

Номер был незнакомый. Длинный, с кодом региона, которого она не набирала много лет.

Майя смотрела на экран и не брала трубку. У неё выработалась к незнакомым номерам та же осторожность, что у обжёгшегося ребёнка — к плите. Звонок дотлел и погас. Она с облегчением выдохнула.

Через десять секунд телефон зазвонил снова. Тот же номер.

И вот это «снова» — упрямое, не желающее сдаваться, — что-то в ней задело. Так звонят не из деканата. Так звонят, когда не могут иначе.

Она взяла трубку.

— Слушаю.

— Майя. — Голос был старый, осторожный, и она узнала его раньше, чем он назвался, и от этого узнавания у неё похолодели пальцы. — Это Тимур Дарваш. Не вешай трубку. Пожалуйста. Три секунды.

Она не повесила. Но и не сказала ничего — просто сидела, держа у уха голос человека, который семь лет назад был в той самой комиссии. Не самый жестокий из них. Но и не тот, кто её защитил.

— У меня к тебе работа, — сказал Дарваш. — Не лекции. Настоящая. Та, для которой, кроме тебя, нет никого.

Майя засмеялась — коротко, без веселья.

— Тимур Аршакович. Вы хоть понимаете, как это звучит? Вы. Мне. «Настоящая работа».

— Понимаю, — сказал он. — Поэтому и звоню дважды.

— У вас красивая кривая, — сказала она устало. Она знала этот разговор наизусть, она вела его сама с собой тысячу раз. — Кто-то увидел в шуме лицо Бога, и вам нужен человек, который придёт и скажет, что это неисправный усилитель в третьей стойке. Чтобы потом, если что, виновата была я, а не обсерватория. Я уже была этим человеком, Тимур. Один раз с обеих сторон. Спасибо, не надо.

В трубке стало тихо. Так тихо, что она услышала за его спиной знакомый звук — низкий, ровный, дышащий. Насосы. Большой детектор. Звук, по которому когда-то болело всё её тело.

— Майя, — сказал Дарваш очень тихо. — Источник неподвижен относительно неба.

Кофе остывал. За окном сосед добил свой бак и ушёл. А Майя Корецкая сидела с телефоном у уха и чувствовала, как из-под семи лет пепла поднимается то, что она считала сожжённым дотла, — не надежда даже, нет. Что-то злее и честнее надежды. Профессиональная, неубиваемая, проклятая невозможность не думать о задаче, которую тебе только что показали.

Неподвижен относительно неба. Это не усилитель. Усилитель не знает, где небо.

— Что вы уже исключили, — спросила она, и собственный голос показался ей чужим.

И по тому, как Дарваш с облегчением выдохнул в трубку, она поняла, что уже проиграла.

* * *

Дорога к «Корню» заняла два дня и тридцать лет назад.

Поезд, потом машина, потом серпантин в гору, мимо облетающих лесов, под небом, которое здесь, вдали от городов, было таким огромным и таким набитым звёздами, что хотелось пригнуться. Майя ехала и ловила себя на том, что смотрит вверх — впервые за годы не с тоской, а с тем старым, опасным узнаванием. Как смотрят в лицо человеку, с которым когда-то жили.

Обсерватория встретила её бетоном, шлагбаумом и запахом мокрого камня. Дарваш ждал у въезда — постаревший, в том же нелепом свитере, что и десять лет назад. Они не обнялись. Просто кивнули друг другу, как кивают люди, между которыми слишком много несказанного, чтобы начинать.

— Спасибо, что приехала, — сказал он.

— Я ещё не сказала «да», — ответила Майя. — Я сказала «покажите».

Он повёл её внутрь, к лифту, вниз. Горизонты отщёлкивались один за другим, давление в ушах росло, и с каждым метром город, лекции, остывший кофе и семь лет позора оставались всё дальше наверху. К тому моменту, когда двери открылись на нижнем горизонте, Майя снова была собой — той, прежней, которую она так старательно хоронила.

А потом она вошла в приборный зал и увидела, что у пульта, спиной к ней, склонившись над колонками, сидит человек.

Она узнала эту спину раньше, чем он обернулся.

Семь лет — а тело помнит быстрее головы. У Майи перехватило дыхание ещё до того, как мозг успел подобрать имя.

Он обернулся.

— Здравствуй, Майя, — сказал Глеб Ансо.

* * *

Когда-то они слышали один и тот же мир — и слышали его по-разному, и в этом была вся их жизнь.

Глеб пришёл в науку из музыки. Он бросил консерваторию на последнем курсе, потому что однажды увидел спектрограмму записи органа и понял, что цифры и звук — одно и то же, просто записанное разными алфавитами, и что слышать он умеет лучше, чем играть. Он читал данные как партитуру. Там, где Майя видела статистику, он слышал мелодию, и чаще всего — она не хотела себе в этом признаваться даже сейчас — он оказывался прав.

Кроме одного раза. Того самого.

Семь лет назад, когда у неё в руках был поющий невозможный сигнал, Глеб был единственным, кто сказал ей: «Подожди. Проверь третью стойку». Единственным, кто не радовался вместе со всеми, а тихо тянул её за рукав назад, к осторожности. И единственным, на кого она тогда накричала — потому что он был ближе всех, потому что на близких всегда срывают то, что страшно сказать себе. Она объявила сигнал через его голову. Он оказался прав про стойку. А когда всё рухнуло и от неё начали отворачиваться один за другим, Глеб пришёл к ней — в ту самую квартиру с кухней размером с лифт — и стоял в дверях, и хотел войти, и она не дала. Захлопнула. Потому что вынести его правоту было невозможно. Потому что легче ненавидеть того, кто предупреждал, чем себя, кто не послушал.

Больше они не виделись.

И вот теперь он сидел в двух метрах от неё, под горой, у самого большого сигнала в истории человечества, и смотрел на неё своими спокойными внимательными глазами так, будто эти семь лет были вчерашним вечером.

— Дарваш мог бы предупредить, — сказала Майя. Голос вышел ровнее, чем она боялась.

— Я просил не предупреждать, — сказал Глеб. — Ты бы не приехала.

Это была чистая правда, и оба это знали, и от этого в зале стало ещё на градус холоднее.

— Я здесь не из-за тебя, — сказала она.

— Я знаю, — мягко ответил он. — Ты здесь из-за него. — Он повёл подбородком в сторону экрана, где бежали вниз чужие колонки. — Иди. Посмотри. Я ждал тебя, чтобы ты посмотрела первой.

И вот это «первой» — щедрое, без капли мести за ту захлопнутую дверь, — было хуже любого упрёка. Майя сглотнула, обошла его, не глядя, и села к пульту.

Колонки бежали вниз. Складка была там — упрямая, ритмичная, живая.

Майя забыла про Глеба. Забыла про Дарваша, неловко замершего у входа. Забыла про семь лет, про лекции, про остывший кофе, про всё на свете. Её пальцы сами легли на клавиатуру, и она начала делать то, что умела лучше всех живущих, — пытаться убить эту красоту всеми способами, какие знала.

Через сорок минут она откинулась на спинку кресла. Лицо у неё было белое.

— Это не аппаратура, — сказала она.

— Нет, — сказал Глеб.

— И это не природа.

— Нет.

Майя смотрела на неподвижную точку на карте неба — на адрес, которого нет ни у одной звезды. Где-то очень далеко наверху, в двух километрах камня, садилось солнце, которого никто из них не видел. А здесь, в тишине и ровном дыхании насосов, на экране всё повторял и повторял свою фразу чей-то давно погасший голос — терпеливо, как зовут того, кто наконец-то решился подойти.

— Хорошо, — тихо сказала Майя Корецкая, и в этом слове было больше страха, чем согласия. — Хорошо. Тогда давайте слушать.

Глава третья

Лестница вниз

Первое, что говорит тебе всякий чужой язык, — это «вот как меня читать».

Майя поняла это на третью ночь, и поняла не умом, а где-то под рёбрами, тем местом, которым человек узнаёт правду раньше, чем успевает в неё не поверить.

Они работали почти без сна — она, Глеб и Сабина, втроём, в стеклянной аппаратной над приборным залом, обложившись экранами, как костром. Дарваш приносил еду, которую никто не ел, и уходил наверх отбиваться от вопросов, которых становилось всё больше. А внизу, в темноте резервуара, чужой голос всё повторял свою фразу — терпеливо, бесконечно, как будто у него было всё время Вселенной. Что, если вдуматься, так и было.

И фраза начала поддаваться.

Сначала — самый верхний слой. Глеб первым услышал в нём счёт: не слова, не картинки, а числа. Простые числа — два, три, пять, семь, — те, что не делятся ни на что, кроме себя и единицы, те, что одинаковы на любой планете любой галактики, потому что их придумала не культура, а сама арифметика. Универсальное «здравствуйте». Способ сказать «я разумен» так, чтобы понял любой, кто умеет считать.

— Он начинает с того, что доказывает, что он не природа, — сказал Глеб тихо, и в голосе его не было торжества, только что-то похожее на нежность. — Природа не считает простыми числами, Майя. Так умеет только тот, кто хочет, чтобы его не спутали с грозой.

Под слоем чисел был слой правил. Сигнал, как хороший учитель, не вываливал смысл сразу — он сначала объяснял алфавит, на котором будет говорить. Короткий урок: вот символ, вот его значение, вот как из символов складывать большее. Самораспаковывающийся язык, построенный так, чтобы любой достаточно умный слушатель собрал ключ сам, из ничего, из одних только чисел и логики.

— Это гениально, — прошептала Сабина на четвёртую ночь, глядя, как на экране разворачивается грамматика, которой никто на Земле не сочинял. — Это самая гениальная вещь, которую я видела в жизни. И её написал кто-то, кого, наверное, уже миллион лет нет.

Майя не ответила. Майя смотрела глубже — туда, куда вёл следующий слой. И ей становилось всё холоднее.

* * *

Под грамматикой была дверь.

Иначе Майя это назвать не могла. Расшифровка дошла до места, где язык, так щедро учивший их самому себе, вдруг останавливался — и ждал. Дальше шёл огромный блок, плотный, явно осмысленный, явно главный, — но запертый. И сигнал прямо, своими же только что выученными правилами, объяснял, как его открыть.

Он хотел ответа.

Не просто пассивного приёма. Структура требовала завершить рукопожатие: принять короткую последовательность, провести над ней простое, однозначное преобразование — такое, что выполнить его мог только тот, кто действительно понял язык, — и отправить результат обратно, в ту же точку неба, что не двигалась.

Только тогда дверь открывалась. Только тогда главный блок разворачивался во всю свою длину.

— Это замок, — сказала Майя вслух, чтобы услышать это снаружи себя. — Он не отдаст содержимое тому, кто просто подслушивает. Он отдаст его только тому, кто ответит. Кто докажет, что понял. Кто… поздоровается в ответ.

В аппаратной стало очень тихо. Даже насосы внизу будто притихли.

— Значит, отвечаем, — сказала Сабина просто, с прямотой двадцати четырёх лет, для которых всякая запертая дверь — это приглашение постучать.

— Нет, — сказали Майя и Глеб одновременно.

Они переглянулись — впервые за эти дни прямо, в глаза. И Майя увидела, что он думает о том же, о чём она, и что ему так же страшно.

— Мы не знаем, что значит ответить, — медленно проговорил Глеб. — Мы не знаем, кому. Мы не знаем, что произойдёт в той точке, когда наш сигнал туда дойдёт. И главное. — Он посмотрел на запертый блок, на эту чужую плотную тьму за дверью. — Мы не знаем, не записано ли вот прямо там, за порогом, почему отвечать было нельзя.

* * *

Эльза Варга приехала на седьмой день, и приехала так, как приезжает погода.

Майя услышала её раньше, чем увидела, — по тому, как наверху, на горизонтах, изменился ритм шагов и голосов, как засуетились люди, обычно несуетливые. А потом двери лифта открылись, и в стеклянную аппаратную вошла женщина лет сорока пяти, в безупречном пальто, не тронутом ни горной сыростью, ни усталостью, ни сомнением, — и улыбнулась всем сразу так тепло, что на мгновение захотелось ей поверить.

— Не вставайте, прошу вас, — сказала она, хотя никто и не думал вставать. — Эльза Варга. «Аркада». Я та скучная женщина, благодаря деньгам которой вы все ещё дышите этим прекрасным подземным воздухом.

«Аркада» финансировала половину обсерватории — Майя знала это из старых времён. Частный консорциум, спутники, связь, дальний космос; из тех, что давно делают то, что раньше умели только государства, и делают быстрее. Дарваш вошёл следом за Варгой, и по его лицу — по тому, как оно было одновременно почтительным и загнанным, — Майя поняла, что утечки наверх уже не остановить. Что кто-то проговорился, или цифры в отчётах оказались слишком красноречивы, или просто такие вещи нельзя удержать в горе дольше недели.

— Я не буду делать вид, что понимаю вашу физику, — сказала Варга, обводя взглядом экраны, запертый блок, неподвижную точку на карте неба. — Но я очень хорошо понимаю одну простую вещь. — Она повернулась к ним, и теплота в её глазах никуда не делась, только за ней проступило что-то твёрдое, как порода за бетоном. — То, что у вас здесь, — это не ваше. И не Тимура Аршаковича. Это первое в истории доказательство, что мы не одни. Оно принадлежит всем. А значит, его нельзя оставлять впятером в подвале, на честном слове и одном кофейнике.

— Оно принадлежит всем, — ровно повторила Майя. — Поэтому вы хотите, чтобы оно принадлежало вам.

Варга посмотрела на неё внимательно — впервые выделив из троих. И улыбнулась чуть иначе, с уважением охотника к достойной дичи.

— Корецкая, — сказала она, будто пробуя имя на вкус. — Я знаю вашу историю. И знаете, что я думаю? Что вас наказали несправедливо. Один раз вы ошиблись — и мир вычеркнул вас навсегда. — Она шагнула ближе. — Я предлагаю вам не подвал и не кофейник. Я предлагаю ресурсы, защиту и право снова стоять в свете. Со мной этот сигнал станет вашим возвращением, а не очередной ямой, в которую вас столкнут, когда что-нибудь пойдёт не так. А оно пойдёт. Здесь всегда что-нибудь идёт не так. Вы это знаете лучше всех.

И это было точно. Это было так точно, так аккуратно вложено в самую старую её рану, что Майе понадобилось несколько секунд, чтобы вспомнить, что точность — это и есть оружие таких людей.

— А если я скажу, — медленно произнесла Майя, — что эту дверь, может быть, нельзя открывать вообще?

Варга на мгновение замерла. Потом мягко рассмеялась.

— Тогда я скажу, что закрытых дверей, перед которыми остановилось бы человечество, не существует. — Она пожала плечами, легко, почти ласково. — Вопрос только в том, кто будет стоять у этой двери, когда её откроют. Умные осторожные люди вроде вас — или те, кому я её передам, если умные осторожные люди будут слишком долго думать.

Она оставила им визитку — настоящую, картонную, как привет из другого мира, — и ушла наверх, к свету, которого они не видели уже неделю.

* * *

Ночью, когда Сабина наконец уснула прямо в кресле, накрытая чьей-то курткой, Майя вышла на смотровую галерею над резервуаром.

Внизу, в полной темноте, висел детектор — двенадцать тысяч тонн терпения, тысячи стеклянных глаз, обращённых внутрь. Где-то в этой темноте, прямо сейчас, чужой голос продолжал свою фразу, не зная, что его наконец услышали, не зная, что у его запертой двери стоят пятеро смертельно уставших людей и не могут решить, постучать или уйти.

Глеб подошёл и встал рядом. Не близко. Ровно на том расстоянии, которое она когда-то ему назначила и которое он за семь лет ни разу не попытался сократить силой.

— Ты думаешь о том же, о чём я, — сказал он. Не вопрос.

— Я думаю, что Варга права в одном, — сказала Майя, не оборачиваясь. — Эту дверь откроют. Если не мы, то она. Если не она, то государство, которое придёт следом, я уже чувствую, как оно идёт. Молчание — не вариант. Его у нас просто нет.

— Тогда вопрос не «открывать ли», — тихо сказал Глеб. — А «успеем ли мы понять, что за дверью, раньше, чем кто-то откроет её, не понимая».

Они помолчали. Внизу дышала темнота.

— Послушай, — сказал вдруг Глеб, и Майя узнала эту его интонацию, эту, из прошлой жизни, и сердце у неё сжалось. Он закрыл глаза. — Я слушал его всю неделю. Не считал — слушал. И знаешь, что я тебе скажу? Он не угрожает, Майя. Я знаю угрозу на слух, у неё другая мелодия. А это… это похоже на человека, который очень давно, очень один, очень терпеливо повторяет одно и то же, потому что больше всего на свете боится, что его не услышат. Прежде чем станет поздно.

Майя наконец повернулась к нему. В полумраке галереи его лицо было совсем близко — ближе, чем она позволяла кому-либо за эти семь лет.

— Семь лет назад я тоже услышала то, что хотела услышать, — сказала она. — И ты единственный сказал мне «подожди». А я захлопнула перед тобой дверь.

— Я помню, — сказал он. Без упрёка. Просто как помнят важное.

— Так почему ты сейчас говоришь «открывай»? — Голос у неё дрогнул. — Почему теперь не ты осторожный, а я?

Глеб смотрел на неё долго.

— Потому что тогда ты слушала своё желание, — сказал он наконец. — А сейчас ты слушаешь свой страх. И то и другое одинаково глушит то, что есть на самом деле. — Он чуть улыбнулся, устало и тепло. — Я зову тебя не открывать дверь, Майя. Я зову тебя перестать бояться достаточно, чтобы услышать, что за ней. А открывать или нет — решим, когда услышим. Вместе. Если ты позволишь мне на этот раз войти.

Внизу дышала темнота. Где-то наверху, в двух километрах камня, всходило солнце, которого они не видели уже восьмой день. А между ними, в восьми тысячах километров пустоты и в семи годах молчания, что-то очень осторожно делало первый шаг навстречу.

— Хорошо, — сказала Майя Корецкая, и в этом слове впервые за всю неделю было меньше страха, чем чего-то другого. — Тогда давай слушать. Вместе.

Глава четвёртая

Табличка над дверью

Дверь была заперта, но у двери была притолока.

Это Сабина нашла на девятый день — не содержимое за порогом, нет, до него было не добраться без ответа, — а узкую полоску над самим замком. Несколько символов, не входивших в запертый блок, оставленных как будто снаружи, на виду. Подпись над дверью. Табличка.

— Зачем запирать комнату и при этом вешать на дверь табличку? — спросила Сабина, и сама же ответила, тихо: — Затем, что хочешь, чтобы пришедший прочитал её прежде, чем решит входить.

Они расшифровали табличку за полночи. Грамматика, которой их научили верхние слои, держала и здесь — язык был тот же. Но смысл собирался медленно, символ за символом, и чем дальше, тем меньше кому-либо в аппаратной хотелось говорить вслух.

Первый символ был числом. Огромным. Майя пересчитала трижды, прежде чем поверила: счёт шёл не на годы — на обороты галактики. Сигнал говорил, сколько он повторяет свою фразу. И это «сколько» не помещалось в воображении.

Второй символ был тем самым, с которого начинался весь сигнал, — знаком «я разумен», простыми числами, доказательством, что говорит не гроза. Но здесь он стоял иначе. С добавкой, которую грамматика позволяла прочитать только одним способом.

Прошедшее время.

— «Здесь были разумны», — сказал Глеб очень тихо. Он не отрывал глаз от экрана. — Не «мы разумны». «Были». Майя, он говорит о себе в прошедшем времени.

Третий символ они собирали дольше всего, и когда собрали, в аппаратной никто не произнёс ни слова. Это был не текст. Это была инструкция — простая, как удар колокола. Знак рукопожатия, тот самый замок, и рядом с ним — предупреждающая морфема, единственная за весь сигнал, которую язык подавал с нажимом, с утроением, со всей силой, на какую был способен.

Ближайший человеческий перевод, который Майя смогла подобрать и который потом не давал ей спать, звучал так: «Прежде чем ответить — прочти, почему мы молчали».

Но прочесть, почему они молчали, можно было только за дверью. А дверь открывалась только ответом.

— Это петля, — прошептала Сабина. — Чтобы узнать, безопасно ли отвечать, нужно ответить. Они… они нарочно так сделали?

— Или, — сказал Глеб, — так получилось, потому что они не успели сделать иначе. Потому что писали в конце. В спешке. Когда уже было поздно.

Майя смотрела на утроенную предупреждающую морфему — на чужой крик, повторяемый столько оборотов галактики, что у числа кружилась голова, — и впервые за девять дней ясно поняла одну вещь. Они нашли не послание. Они нашли надгробие с запиской, прибитой к двери склепа. И записка говорила: не входи, не прочитав, почему мы здесь, — а прочитать можно только войдя.

— Нам нужен ещё один человек, — сказала она наконец, не узнавая свой голос. — Тот, кто слушал эту тишину дольше всех нас. Дольше, чем мы вообще живём на свете.

Дарваш, стоявший у входа, медленно поднял голову.

— Ты говоришь о Брандте, — сказал он. И это прозвучало почти со страхом.

* * *

Иосиф Брандт приехал не сверху, как Варга, а словно из самого камня.

Ему было семьдесят четыре. Он строил первый детектор на этом месте сорок лет назад — маленький, по нынешним меркам смешной резервуар, давно списанный, замурованный в соседней штольне, как старое сердце рядом с новым. Дарваш был его студентом, потом аспирантом, потом наследником. Все эти годы Брандт жил в посёлке у подножия горы, спускался редко и говорил мало, и в обсерватории о нём вспоминали с той смесью почтения и неловкости, с какой вспоминают живого классика, чьи взгляды давно считаются чудачеством.

Он вошёл в аппаратную медленно, опираясь на палку, и от него пахло табаком и холодным камнем. Окинул экраны одним долгим взглядом — точку на карте неба, грамматику, табличку над дверью. И опустился в кресло так осторожно, будто оно могло его не выдержать.

— Покажите мне надпись, — сказал он. Не «здравствуйте». Не «что у вас». Сразу — надпись.

Майя вывела табличку на главный экран: огромное число оборотов, «были разумны», утроённое предупреждение. Брандт читал её долго, шевеля губами, как читают на родном языке, отвыкнув от него за годы. И Майя увидела, как из его лица медленно, по капле, уходит кровь — не от удивления, нет. От узнавания.

— Иосиф Маркович, — осторожно сказал Дарваш. — Вы… вы это понимаете?

Старик не ответил сразу. Он положил обе ладони на набалдашник палки и долго смотрел в темноту за стеклом, туда, где висел большой детектор. А когда заговорил, голос у него был ровный и страшный своей ровностью.

— Сорок один год назад, — сказал Брандт, — на старой машине, в той штольне, я видел складку.

В аппаратной стало так тихо, что было слышно, как наверху, в двух километрах камня, гудят генераторы.

— Слабую, — продолжал он. — Гораздо слабее вашей. Наш детектор был щенком рядом с этим зверем. Я увидел в шуме то, что не должно было быть шумом, и три ночи не спал, как, я полагаю, не спите теперь вы. — Он перевёл взгляд на Майю, и в его выцветших глазах было что-то, от чего ей захотелось отвернуться. — А потом я сделал то, чего вы, молодые, мне никогда не простите. Я стёр это. Своими руками. И сорок один год молчал.

— Вы… — Сабина задохнулась. — Вы стёрли первый в истории контакт?

— Я стёр складку в шуме, — сказал Брандт спокойно. — Я не знал тогда того, что знаете теперь вы. У меня не было грамматики, не было таблички, не было слов «были разумны». У меня был только инстинкт. Очень старый, очень глубокий инстинкт, который есть у всякого зверя в лесу и который мы, поумнев, разучились слушать. — Он постучал палкой по полу, тихо, один раз. — Когда ты маленький и слабый и не знаешь, кто ходит в темноте вокруг, ты не кричишь. Ты замираешь и молчишь. Вселенная очень большая и очень тихая, друзья мои. И знаете, что я думаю об этой тишине все сорок один год? Что она не пуста. Что она — как тишина в лесу за миг до того, как хрустнет ветка. Все молчат не потому, что никого нет. Все молчат потому, что умные — молчат.

— Но они не молчали, — сказал Глеб, и в его голосе впервые за вечер прорезалось что-то горячее. — Вот же. Они кричат. Столько оборотов галактики — кричат.

Брандт посмотрел на него почти с жалостью.

— Да, — сказал он. — Кричат. В прошедшем времени. — Он снова повернулся к табличке, к утроённому предупреждению. — Мальчик мой, вы так радуетесь, что наконец кто-то заговорил, что не слышите, что именно он говорит. А он говорит вам ровно одно, всеми силами своего мёртвого языка. Он говорит: мы тоже однажды решили, что молчать — это трусость. Что осторожность — это малодушие. Что Вселенную надо окликнуть. — Старик закрыл глаза. — И вот мы кричим до сих пор. Только окликать уже некого.

* * *

Поздно ночью Майя нашла Брандта на смотровой галерее.

Он стоял один у перил, над тёмным колодцем резервуара, и курил — здесь, где курить было нельзя ни в коем случае, где один огонёк мог стоить эксперименту годы. Майя не сделала ему замечания. Ей казалось, что человек, который сорок один год носил в себе стёртую складку, заслужил право на одну запретную сигарету.

— Вы жалеете? — спросила она, встав рядом. — Что стёрли.

Брандт долго молчал, глядя вниз, в темноту.

— Каждый день, — сказал он наконец. — И ни одного дня. — Он усмехнулся, и дым уплыл в темноту. — Видите ли, Корецкая, в этом и весь ужас осторожности. Если ты замолчал и выжил — ты никогда не узнаешь, грозила ли тебе беда или ты упустил чудо. Тишина не выдаёт квитанций. Я выбрал молчать. Мы живы. Это всё, что я знаю. И этого недостаточно, чтобы спать спокойно, и достаточно, чтобы сделать тот же выбор снова.

— А мы теперь не можем выбрать молчать, — тихо сказала Майя. — Поздно. Слишком много людей уже знает. Наверх просочилось. Скоро придёт государство, потом весь мир. Дверь откроют, Иосиф Маркович. Если не мы — то те, кто не станет читать табличку.

Брандт повернулся и посмотрел на неё долгим, очень внимательным взглядом.

— Тогда, — сказал он, — единственное, что вы ещё можете выбрать, — это кто будет стоять у двери, когда её откроют. И прочтёт ли он табличку вслух прежде, чем повернуть ключ. — Он погасил сигарету о подошву, аккуратно спрятал окурок в карман. — Вы знаете, почему Тимур позвал именно вас, а не кого-то с чистой репутацией?

Майя промолчала.

— Потому что человек, который один раз в жизни крикнул слишком рано и заплатил за это всем, — сказал старик, направляясь к лифту, — это единственный человек, которому можно доверить ключ. Только тот, кто знает цену поспешного крика, способен удержать палец над кнопкой достаточно долго. — Он обернулся в дверях. — Не подведите, Корецкая. На этот раз цена ошибки — не ваша карьера.

Двери лифта сомкнулись за ним. Майя осталась одна над тёмным колодцем, в котором висел большой детектор, и слушала, как внизу, в полной темноте, чужой давно погасший голос всё повторял и повторял свою фразу — и теперь она знала, что в этой фразе спрятано предупреждение, прочесть которое можно, только перестав его слушаться.

Глава пятая

Те, кто слушает

У времени под горой не было суток.

Майя поняла это где-то на второй неделе — что здесь, в стеклянной аппаратной без окон, день и ночь стали такой же условностью, как верх и низ для рыбы в глубине. Они спали, когда падали, ели, когда вспоминали, и работали всё остальное время, а «остальное время» было почти всем. Наверху сменялись рассветы и дожди. Внизу был ровный полумрак, дыхание насосов и чужая фраза, которую они теперь знали наизусть, как знают сердцебиение спящего рядом человека.

Они стали странной маленькой семьёй. Так бывает с теми, кого общая тайна запирает в одном помещении: за две недели они узнали друг о друге больше, чем иные узнают за годы. Майя знала, что Сабина грызёт колпачки от ручек, когда думает, и что у неё где-то наверху осталась мать, которой она не может позвонить. Знала, что Дарваш заваривает чай по четыре раза из одной заварки, потому что вырос в годы, когда так делали все, и что он до сих пор боится, что обсерваторию закроют, — даже теперь, когда под ней лежит величайшее открытие в истории. И знала — снова, заново, против воли — как Глеб морщит лоб, когда слушает; как он замолкает за секунду до того, как сказать важное; как он кладёт ладонь на стол рядом с её рукой, не касаясь, просто чтобы быть ближе на эти несколько сантиметров.

Работа была медленной, как растят коралл. Они не пытались открыть дверь — после таблички никто не смел даже произнести этого вслух. Они изучали всё, что можно изучить снаружи: уточняли грамматику, измеряли сигнал, искали в нём всё новые слои, на которые не нужен ключ. И с каждым днём становилось яснее: тот, кто это построил, был не просто разумен. Он был добр. Язык был сделан так, чтобы его понял даже неумелый, даже испуганный, даже одинокий слушатель. Каждый слой держал за руку и вёл дальше. Это была работа существа, которое очень не хотело, чтобы его не поняли.

— Знаешь, что меня убивает? — сказала однажды Сабина, не отрываясь от экрана, в час, который по земным меркам, наверное, был глубокой ночью. — Что мы единственные люди на планете, кто это слышит. Восемь миллиардов человек спят, ругаются, листают ленту, не зная, что вопрос «одни ли мы» уже закрыт. Что ответ — вот он, у нас в подвале. И мы сидим на нём, как на бомбе, и подписываем бумажки о неразглашении.

— Это и есть бомба, — мягко сказал Дарваш.

— Это правда, — сказала Сабина. — А правду нельзя засекречивать. Правда принадлежит всем. Иначе зачем мы вообще, зачем наука, зачем всё.

Майя посмотрела на неё — на её двадцать четыре года, на её честное, незамутнённое лицо человека, выросшего в мире, где всё всегда напоказ, где скрыть — почти то же, что солгать. И почувствовала первый, ещё совсем слабый холодок тревоги.

— Сабина, — сказала она осторожно. — Семь лет назад я тоже думала, что правду надо объявлять сразу и громко. Что ждать — это трусость. Помнишь, чем кончилось?

— То была ошибка, — горячо ответила Сабина. — А это — правда. Настоящая. Вы сами её проверили.

— Любая правда сначала неотличима от ошибки изнутри, — сказала Майя. — В этом всё и дело.

Сабина не ответила. Но Майя видела, что не убедила её — только заставила замолчать. А молчащее несогласие у молодых имеет свойство копиться, как давление в горе.

* * *

Глеб нашёл её той же ночью на смотровой галерее — там, где она теперь пряталась, когда стены аппаратной начинали давить.

Он принёс две кружки и без слов протянул одну. Чай Дарваша, четвёртая заварка, почти прозрачный. Майя обхватила кружку ладонями.

— Она нас выдаст, — сказала Майя тихо. — Не со зла. Из убеждения. Это хуже.

— Может быть, — сказал Глеб. — А может, она права, и мы просто постарели. — Он встал рядом, на привычном расстоянии. — Помнишь, мы сами были такими? Тебе было двадцать пять, и ты говорила точь-в-точь её словами. Что правда принадлежит всем. Что ждать — предательство.

— И сожгла себя дотла этими словами.

— И всё равно была прекрасна, когда их говорила, — сказал он.

Майя повернулась к нему. В полумраке галереи лицо его было совсем близко, и впервые за семь лет она не отодвинулась.

— Зачем ты приехал, Глеб? — спросила она. — Правда. Не из-за сигнала. Ты мог бы расшифровывать его откуда угодно. Зачем сюда, ко мне, после того как я захлопнула дверь?

Он долго молчал. Внизу, в темноте, дышал детектор.

— Потому что семь лет назад я ушёл от твоей двери и всю дорогу думал не о том, что был прав, — сказал он наконец. — А о том, что надо было стучать. Что я слишком легко позволил тебе меня прогнать. Что осторожность хороша в физике, но в живом — это просто другое слово для трусости. — Он посмотрел на неё. — Я учился слушать всю жизнь, Майя. И единственный раз, когда мне по-настоящему нужно было услышать, что человеку плохо за закрытой дверью, — я развернулся и ушёл. Я приехал, чтобы на этот раз не уйти.

Майя не знала, что ответить. Поэтому она сделала то, на что у неё хватило смелости: чуть-чуть сдвинула руку по холодным перилам — те несколько сантиметров, которые он сам никогда не сокращал, — и накрыла его ладонь своей.

Внизу чужой голос всё повторял свою фразу, терпеливо, бесконечно, как зовут того, кто наконец-то решился подойти. И впервые она слушала его без страха.

* * *

Идиллия кончилась в одно мгновение, как кончается всё под этой горой, — звуком открывшегося лифта в неурочный час.

Дарваш вернулся сверху с лицом серым, как бетон. Он не сел. Он стоял в дверях аппаратной, держа в руке телефон — здесь, где телефоны не ловили, и оттого предмет в его руке выглядел почти неприличным.

— Наверху знают, — сказал он. — Не «догадываются». Знают. Мне сегодня звонили из таких мест, откуда мне не звонили никогда в жизни. — Он посмотрел на них, и в глазах его был не страх даже, а усталость человека, понявшего, что игрушка перестала быть его. — Завтра здесь будут люди. Не из «Аркады». Из государства. И с этого момента, друзья мои, мы больше не учёные в подвале. Мы — объект.

Майя посмотрела на свою руку, всё ещё лежавшую поверх ладони Глеба, и медленно убрала её.

Семья под горой только что закончилась. Начиналось что-то другое.

Глава шестая

Гриф

Андрей Левандовский приехал без пальто Варги, без визиток, без обаяния. Он приехал с папками.

Их было трое — он и двое молчаливых людей, чьих имён никто не узнал и чьи функции были понятны без имён. Левандовскому было лет пятьдесят, и он принадлежал к породе людей, которых невозможно запомнить в толпе: ровный, серый, вежливый, с лицом, которое забываешь, пока он на тебя не посмотрит, — а посмотрев, понимаешь, что он-то тебя запомнил навсегда.

Он не стал восхищаться сигналом. Не подошёл к экранам. Он сел за стол, разложил папки и заговорил так, будто продолжал давно начатый разговор.

— Я не буду отнимать у вас время рассказами о том, какое это великое открытие, — сказал он. — Вы знаете это лучше меня. Я здесь по другой причине. С этой минуты обсерватория «Корень» и всё, что в ней получено, относится к сведениям особой важности. Это не моё решение и не предмет обсуждения. Это уже произошло, пока я ехал.

Он раскрыл первую папку.

— Связь с поверхностью — через меня. Личные устройства сдаются сегодня. Выезд — с разрешения. Всё, что вы расшифровали и расшифруете, остаётся здесь, на этих носителях, в этом сейфе. — Он положил на стол ключ, маленький и обыкновенный, как от почтового ящика. — Я понимаю, что для людей вашего склада это звучит как тюрьма. Постарайтесь услышать иначе. Это не тюрьма. Это карантин. Разница в том, кого от кого защищают.

— И кого же от кого? — спросила Майя.

Левандовский посмотрел на неё — тем самым взглядом, после которого тебя помнят навсегда.

— Вас — от мира, который сойдёт с ума, узнав это неподготовленным, — сказал он ровно. — И мир — от вас. От пяти усталых романтиков, которые в три часа ночи под действием восторга могут сделать необратимое. Я читал вашу табличку, Корецкая. «Прежде чем ответить — прочти, почему мы молчали». Так вот. — Он сложил руки на папке. — Моя работа в одном предложении: проследить, чтобы здесь никто ничего не ответил, пока государство не решит, что отвечать безопасно. А государство, поверьте моему опыту, не решит этого никогда. И это, на мой взгляд, лучший из возможных исходов.

В аппаратной повисло молчание. И в этом молчании Майя вдруг с удивлением поняла, что серый человек с папками и старик Брандт говорят одно и то же. С разных концов жизни, разными словами — но одно. Не отвечай. Замри. Молчи и живи.

— Вы и Иосиф Маркович, — сказала она вслух, — неожиданные союзники.

Левандовский впервые позволил себе подобие улыбки — короткой, без тепла.

— Старик стёр свою складку сорок один год назад, — сказал он, и по тому, как дрогнули лица Дарваша и Сабины, стало ясно, что для них это новость, а для государства — нет. — Да, мы знаем. Мы всегда знали. И, между нами, Корецкая, я считаю, что Иосиф Брандт — самый разумный человек, когда-либо работавший в этих горах. Жаль, что вы не успели стереть свою складку до того, как о ней узнали восемь человек.

* * *

Телефоны собирали в коробку, как в школе на экзамене.

Сабина сдавала свой последней. Майя видела, как побелели у неё костяшки, как она держала аппарат лишнюю секунду, прежде чем разжать пальцы, — и видела на её лице то выражение, по которому узнаёшь человека, принявшего тихое, упрямое решение. Майя хотела подойти. Не успела: Левандовский уже уводил Сабину для «короткой беседы», вежливой и неотвратимой, как всё, что он делал.

— Он её сломает, — тихо сказал Глеб, оказавшись рядом. — Или озлобит. И то, и другое — плохо.

— Он всех нас пытается сломать, — ответила Майя. — Только мягко. По инструкции. — Она смотрела на запертый теперь сейф, на маленький обыкновенный ключ в кармане серого человека. — И знаешь, что самое страшное, Глеб? Что он, может быть, прав. Что молчать — действительно безопаснее. Что Брандт прожил сорок один год и не ошибся. — Она помолчала. — Я ненавижу, что не могу доказать, что он не прав. Тишина не выдаёт квитанций.

Глеб посмотрел на неё.

— Есть одна вещь, которую ни Левандовский, ни Брандт не учитывают, — сказал он. — Они оба думают, что выбор стоит между «ответить» и «молчать». А он стоит между «ответить, прочитав» и «ответить, не прочитав». Потому что отвечать всё равно когда-нибудь будут. Не мы. Так другие. Не сейчас. Так через сто лет. Дверь, о которой знает хоть кто-то, рано или поздно открывают. — Он понизил голос. — И единственное, что мы реально можем, — это успеть стать теми, кто прочтёт табличку вслух. Левандовский хочет запереть дверь. Но запертая дверь, про которую все знают, — это не безопасность. Это просто отложенная катастрофа с худшими людьми у ключа.

Майя долго молчала. Где-то за стеной Левандовский ровным голосом объяснял Сабине, почему правда иногда обязана подождать.

— Значит, у нас есть задача, — сказала наконец Майя. — Прочитать табличку и всё, что за ней, раньше, чем дверь откроет кто-то, кто читать не станет. Тихо. Под носом у человека, чья работа — нам не дать.

— Добро пожаловать обратно в науку, — сказал Глеб без улыбки. — Она всегда была немного подпольем.

Глава седьмая

Две руки на одной двери

Варга вернулась через три дня — и на этот раз гора встретила её иначе.

У шлагбаума её ждали люди Левандовского. Майя не видела разговора наверху, но видела результат: Эльза Варга вошла в аппаратную всё в том же безупречном пальто, всё с той же тёплой улыбкой, но за этой улыбкой впервые проступило железо. Две силы, давно знавшие друг о друге, наконец встретились над одной дверью — и воздух в горе сгустился.

— Андрей Петрович, — пропела Варга, опускаясь в кресло напротив Левандовского с грацией человека, привыкшего занимать любое помещение. — Какая встреча. Я всё ждала, когда государство вспомнит, что у него есть руки. Обычно оно вспоминает позже, когда всё уже сделано частными деньгами.

— «Аркада» построила половину этой обсерватории, — ровно сказал Левандовский, не поднимая глаз от папки. — Государство построило страну, в которой стоит гора. Предлагаю не меряться вкладами.

— Предлагаю, — согласилась Варга. — Предлагаю по существу. У вас, Андрей Петрович, есть полномочия всё запереть. У меня есть ресурсы всё развернуть. Вопрос только в том, что лучше для этого. — Она кивнула на экраны, на неподвижную точку, на табличку над дверью. — И я искренне считаю, что заперть величайшее открытие в истории в сейф под горой — это преступление куда большее, чем любое, которое вы пытаетесь предотвратить.

— А я искренне считаю, — сказал Левандовский, — что развернуть его на весь мир ради квартальной капитализации вашего консорциума — это преступление, которое история не успеет осудить, потому что осуждать будет некому.

Они говорили вежливо. Они улыбались. И Майя, слушая их, с холодной ясностью понимала, что ни одного из них не интересует то единственное, что было написано на табличке. Для Варги дверь была активом. Для Левандовского — угрозой. Ни для кого из них — могилой, у которой оставили записку. Спор о величайшем послании Вселенной за три минуты превратился в спор о том, чья рука будет на ключе.

* * *

Брандт наблюдал за этим из угла, опираясь на палку, и на лице его было выражение, которое Майя запомнила надолго.

— Видите, Корецкая? — сказал он ей тихо, когда спор за столом вошёл в круг по третьему разу. — Я ведь не зря стёр свою складку. Не потому, что испугался звёзд. Я испугался вот этого. — Он повёл палкой в сторону стола, где Варга и Левандовский делили то, чего ещё никто не открыл. — Звёзды далеко и, может быть, добры. А вот это — близко и точно нет. Я знал сорок один год назад, как только увижу свет, набегут две такие тени и начнут драться за выключатель. И что в этой драке табличку никто не прочтёт. Затопчут.

— Тогда зачем вы вообще приехали? — спросила Майя. — Если уверены, что мы всё затопчем.

Старик долго смотрел на неё.

— Потому что один раз в сорок один год, — сказал он, — рядом с дверью оказывается человек, который знает цену поспешности и при этом не разучился слышать. Один. Не два. — Он постучал палкой об пол. — Я приехал не ради сигнала, Корецкая. Я приехал посмотреть, действительно ли вы тот человек. Тимур уверен, что да. Я пока не уверен. Но я очень, очень на это надеюсь. Потому что больше надеяться не на кого.

* * *

Ночью, когда обе силы разошлись по отведённым им наверху комнатам и гора снова стихла, Майя и Глеб остались в аппаратной одни.

Они не работали. Они сидели рядом перед погашенными экранами, и между ними было то усталое, честное молчание, которое дороже любых слов.

— Если мы отдадим это им, — сказала Майя, — Варге или Левандовскому, всё равно кому, — табличку никто не прочтёт. Ты это видел сегодня так же, как я.

— Видел.

— Значит, прочесть должны мы. Сами. Тихо. И решить — мы, а не они. — Она повернулась к нему. — Это против Левандовского, против закона, против грифа. Если поймают, второй раз меня уже не просто вычеркнут. Тебя тоже.

Глеб взял её руку — не как тогда, на галерее, осторожно, а просто, как берут руку, с которой собираются идти дальше.

— Семь лет назад, — сказал он, — ты приняла большое решение одна и потеряла всё. Я не дал тебе тогда руки. — Он сжал её пальцы. — В этот раз ты не одна. Что бы мы ни решили у этой двери — мы решим это вдвоём, и отвечать будем вдвоём. Это всё, что я могу тебе обещать. И это всё, что у меня есть.

Майя смотрела на их сомкнутые руки, на два человека, которые семь лет назад разошлись у одной двери, а теперь сошлись у другой, неизмеримо большей.

— Хорошо, — сказала она. — Тогда читаем. Тихо. Начиная с завтрашней ночи.

И в эту секунду, словно услышав их, чужой голос в темноте детектора дрогнул.

Майя не поверила сначала. Метнулась к пульту, подняла данные за последние сутки, наложила на данные первого дня. Сомнений не было. Фраза, которую сигнал повторял неизменно столько оборотов галактики, начала — едва-едва, на пределе различимости — затухать. Слабеть. Как голос, который зовёт уже очень, очень долго и наконец устаёт.

— Глеб, — сказала она, и собственный голос показался ей чужим. — У нас не бесконечно времени. У нас вообще, кажется, очень мало времени. — Она подняла на него глаза. — Он гаснет.

Где-то наверху, в двух километрах камня, всходило или садилось солнце, которого они не видели уже месяц. А под горой, в темноте, голос, ждавший дольше, чем существует человеческий род, начинал замолкать — и впервые за всё это время вопрос был уже не «отвечать или нет», а «успеем ли вообще, пока ещё есть кому отвечать».

Глава восьмая

Старая штольня

Брандт повёл её туда сам, без Левандовского, в час, когда серый человек спал наверху, а гора принадлежала только тем, кто в ней работал.

Старая штольня начиналась за неприметной дверью в дальнем конце нижнего горизонта — той, мимо которой Майя проходила десятки раз, считая кладовкой. Брандт отпер её ключом, висевшим у него на шее все эти годы, и они вошли в темноту, пахнущую сорока годами пыли и остывшего металла.

Там, в каменном мешке, стоял первый детектор. Маленький рядом с нынешним зверем — резервуар размером с комнату, оплетённый старыми кабелями, со стеклянными глазами фотоумножителей, давно ослепшими. Брандт зажёг тусклую лампу, и тени метнулись по стенам.

— Здесь, — сказал он. — Сорок один год назад. На этом самом железе.

Он сел на старый ящик, положил обе руки на палку и долго молчал. А потом рассказал — впервые за сорок один год, как поняла Майя, по тому, как ломался его ровный голос.

— Нас было двое, кто это увидел. Я и Вера. — Он произнёс имя так осторожно, будто оно могло рассыпаться. — Вера Лазовская. Лучший слух на тысячу километров. И самый светлый человек, которого я знал. Мы были… — он усмехнулся, — мы были как вы с вашим музыкантом, Корецкая. Только наоборот. Это она хотела ответить. Это она, увидев складку, плакала от счастья и говорила, что молчать теперь — преступление против всего живого. А я… — он опустил голову. — Я был тем, кто сказал «нет».

— Почему? — тихо спросила Майя.

— Из страха, — просто сказал Брандт. — Я смотрел на эту слабую складку и чувствовал не радость, а холод между лопаток. Тот самый звериный холод, помните, я говорил. Я не мог его объяснить — у меня не было ни грамматики, ни таблички, ничего из того, что есть у вас. Только инстинкт. И я поверил инстинкту, а не Вере. Я сказал: мы не знаем, кто это и зачем. Мы маленькие, мы слабые, мы только что научились слышать. Те, кто кричит в темноте, не доживают до утра. И я стёр складку.

— А Вера?

— Вера так и не простила. — Брандт смотрел в темноту резервуара, в собственное прошлое. — Она считала, что я своими руками убил чудо. Что из трусости лишил человечество единственного письма из дома. Мы прожили вместе ещё три года, и каждый из этих лет она смотрела на меня так, будто я держу в кулаке погасшую звезду и не разжимаю пальцы. Потом ушла. Умерла давно, в другом городе, веря до последнего дня, что я — палач. — Он закрыл глаза. — И знаете, что хуже всего, Корецкая? Что я до сих пор не знаю, кто из нас был прав. Мы живы. Весь наш вид жив. Может быть, потому что я промолчал. А может быть, я просто из трусости отнял у Веры её чудо, и никакой беды не было, и не было бы. Тишина не выдаёт квитанций. Я говорил вам. Сорок один год без единой квитанции.

* * *

Он встал, подошёл к старому пульту и снял с задней стенки металлическую коробку — плоскую, поцарапанную, запертую на маленький замок.

— Я солгал вам всем, — сказал он буднично. — Я сказал, что стёр складку. Это правда. Но прежде чем стереть, я снял копию. Одну. И сорок один год не смог ни уничтожить её, ни взглянуть на неё снова. Она лежала здесь. Со мной. Как камень на сердце, который нельзя ни проглотить, ни выплюнуть.

Он протянул коробку Майе.

— Берите. Тот же голос. Та же фраза. Сорок один год назад, слабее, но тот же — я сверял, когда увидел ваши данные, я приходил сюда ночами, пока вы спали, и сверял, и у меня тряслись руки. Это он. Он звал уже тогда. Он звал, когда Вера была жива и плакала от счастья. Он звал, когда я разжал пальцы и отпустил звезду.

Майя взяла коробку. Она была тяжелее, чем казалась, — тяжестью чужой прожитой жизни.

— Зачем вы отдаёте это мне? — спросила она. — Вы же против. Вы хотите, чтобы дверь осталась запертой.

Брандт посмотрел на неё долго, и в его выцветших глазах было что-то, отчего у неё перехватило горло.

— Я хочу, — медленно сказал он, — чтобы хотя бы один раз в этой горе человек принял это решение не из страха и не из восторга. Я решил из страха — и сорок один год не знаю, прав ли. Вера решила бы из восторга — и тоже не узнала бы. Вы, Корецкая… — он впервые за всё время коснулся её плеча, сухой лёгкой ладонью, — вы единственная, кто знает цену и того, и другого. Вы кричали из восторга и сгорели. Теперь вы дрожите от страха. Может быть, в вас двоих, в вас и вашем музыканте, между восторгом и страхом наконец найдётся то узкое место, где можно услышать правду. Два моих голоса так и не нашли его. Найдите вы. Это всё, о чём просит старик, которому больше не на что надеяться.

Он забрал лампу и пошёл к выходу, оставив её одну в темноте с коробкой в руках и с первым детектором, ослепшим сорок один год назад.

— И ещё, Корецкая, — сказал он, не оборачиваясь, уже в дверях. — Если вы всё-таки прочтёте, что за дверью… — он помолчал. — Расскажите мне, был ли я палачом. Я хочу узнать это до того, как умру. Хоть одну квитанцию. За сорок один год — хоть одну.

Глава девятая

Два голоса

Два голоса оказались ключом, который не отпирал дверь, — но позволял читать стену вокруг неё.

Майя и Глеб работали по ночам, тайно, при свете одного экрана, пока Левандовский спал, а Сабина и Дарваш делали вид, что не замечают. Они не пытались ответить — после таблички это было немыслимо. Но у них теперь было два образца одного сигнала: нынешний, сильный, и старый, слабый, сорокалетней давности, из коробки Брандта. Один и тот же голос, записанный в двух разных точках времени.

Это меняло всё. Там, где один образец давал шум на пределе различимости, два, наложенные друг на друга, гасили случайное и проявляли общее. Как два уха вместо одного дают не громкость, а направление и глубину. Слой за слоем то, что было размыто, становилось чётким. Они не открывали запертый блок. Они читали всё остальное — широкие поля вокруг замка, которые сигнал, оказывается, исписал почти целиком.

И на третью тайную ночь поля заговорили.

Это была не угроза и не инструкция. Это был портрет.

Тот, кто строил сигнал, сделал то же, что сделал бы всякий, кто хочет быть понятым, — рассказал о себе. Не словами: словам неоткуда было взяться. Схемами. Простыми, как детский рисунок, и оттого бьющими под дых. Звезда — кружок с лучами, повторённый в начале каждого блока, как подпись. Рядом — мир, шар поменьше. И на мире — фигурки. Много. Майя и Глеб собирали их часами из точек, и когда собрали, в аппаратной стало нечем дышать.

Фигурки не были чудовищами. Не были богами. В том, как они были нарисованы — как они тянулись вверх, к своему кружку-звезде, как держались друг за друга маленькими чёрточками рук, — было что-то такое узнаваемое, такое до боли наше, что Майя поймала себя на том, что у неё мокрые щёки, и не сразу поняла, когда успела заплакать.

— Они нам показывают, кем были, — прошептал Глеб. — Смотри. Это же… это же урок. Как в букваре. «Вот звезда. Вот наш дом. Вот мы». Чтобы тот, кто услышит, не боялся. Чтобы знал, что на другом конце были не монстры. Были… — голос у него сорвался, — были такие же.

Они листали портрет дальше, и портрет рассказывал историю — короткую, без слов, страшную в своей простоте. Звезда. Мир. Фигурки. А потом звезда менялась — кружок с лучами становился другим, неправильным, и Майя, астрофизик, читала эту схему как приговор: их солнце сделало то, что делают солнца, что когда-нибудь сделает и наше, только у них — раньше срока, не вовремя, без предупреждения. И на последних схемах фигурок становилось всё меньше. А потом не оставалось ни одной. Оставался только мир, и над ним — тонкая линия, уходящая вверх, в пустоту.

Сигнал.

— Они превратили себя в это, — сказала Майя, и собственный голос показался ей чужим. — В конце. Когда стало ясно, что спасения нет и никто не успеет прийти. Они не строили ковчегов, Глеб, им некуда было плыть. Они сделали единственное, что могли. Записали себя — кто они были, что с ними случилось, чего нельзя повторять — и бросили в темноту. Не нам. Просто… кому-нибудь. Любому, кто однажды станет достаточно чутким, чтобы услышать. — Она смотрела на тонкую линию, уходящую вверх с мёртвого мира. — Это не письмо, Глеб. Это завещание. Мы вскрыли завещание людей, которых нет уже столько оборотов галактики, что у числа кружится голова.

* * *

Они сидели молча очень долго. Внизу, в темноте, голос — теперь они знали, чей, — всё повторял свою фразу, чуть слабее с каждым днём.

— Всё, что мы прочли, — наконец сказал Глеб, — это поля вокруг замка. Кто они. Что у них погасло солнце. Это им не страшно нам отдать — это они написали снаружи, на виду. — Он повернулся к запертому блоку, к плотной чужой тьме за дверью. — А вот это они заперли. И поставили над дверью утроённое предупреждение. Майя, подумай. Они не побоялись показать нам собственную смерть. Свою погасшую звезду. Свой опустевший мир. Это всё — снаружи. Что же должно быть внутри, если этого они показать побоялись?

Майя смотрела на дверь. На «прежде чем ответить — прочти, почему мы молчали».

— Причина, — тихо сказала она. — Не «как они умерли». Это снаружи, это мы прочли — погасла звезда. А внутри — почему. Почему именно с ними. Почему не вовремя. Что они сделали — или чего не сделали — такого, что их солнце сорвалось раньше срока. — Она почувствовала, как возвращается тот холод между лопаток, брандтовский, звериный. — И они так боялись, что мы повторим эту ошибку, что заперли причину за замком, который открывается только ответом. Чтобы случайный слушатель не узнал. Чтобы узнал только тот, кто готов отозваться. Кто всерьёз. Кто… как они.

— Кто достаточно похож на них, чтобы наступить на те же грабли, — медленно договорил Глеб.

Они посмотрели друг на друга, и впервые за все эти ночи между ними не было ни тепла, ни даже страха — была только огромная, холодная ясность.

За дверью лежала причина чужой гибели. И единственный способ её прочесть — отозваться. А отозваться, может быть, и означало эту гибель накликать.

Глава десятая

Невозврат

Голос гас быстрее, чем они думали.

Майя строила кривую затухания три ночи подряд и каждый раз получала один и тот же ответ, от которого ей становилось дурно. Сигнал, ждавший дольше человеческого рода, ждавший дольше, чем стоят горы, выходил на финишную прямую — и финиш был близко. Не годы. Недели. Может быть, дни. После этого фраза растворится в шуме навсегда, и поля вокруг замка станут нечитаемы, и дверь, даже если её захотят открыть, отопрётся в пустоту.

— Он не вечный, — сказала она остальным утром, которое было утром только по часам. Она собрала всех — Дарваша, Глеба, Сабину, и даже Брандт спустился, опираясь на палку. Левандовский стоял в дверях, серый и внимательный. — Я думала, у нас годы. У нас их нет. Тот, кто это послал, рассчитал маяк не на бесконечность. Он рассчитал его на… не знаю. На усталость. На предел. Он гаснет, и очень скоро его не будет.

— Тем лучше, — ровно сказал Левандовский. — Проблема решит себя сама. Замолчит — и не нужно будет принимать никаких решений. Никто не ответит, потому что отвечать станет некому и нечему. Идеальный исход, Корецкая. Вселенная сама закрывает дверь, которую вам так не терпится распахнуть.

— Идеальный, — повторил Брандт от стены, и в голосе его была странная горечь. — Да. Так же идеально, как сорок один год назад. Замолчит — и снова никто не узнает, спаслись мы или упустили. Ещё одна дверь без квитанции. — Он посмотрел на Левандовского почти с ненавистью — на человека, который предлагал ему повторить его собственную сорокалетнюю муку. — Вы умеете называть трусость хорошими словами, молодой человек. Я тоже умел. Это не помогает спать.

— Я не обязан спать спокойно, — сказал Левандовский. — Я обязан, чтобы спали восемь миллиардов. Это разные работы.

* * *

Решение Майя приняла не в большом разговоре, а потом — ночью, на смотровой галерее, где всё в этой книге решалось по-настоящему.

Глеб был рядом. Брандт пришёл тоже — он теперь часто приходил сюда, будто чувствовал, что развязка близко. Внизу дышал гаснущий голос.

— Если мы дадим ему замолчать, — сказала Майя, глядя в темноту, — мы никогда не узнаем причину. Никогда не прочтём, что за дверью. И будем, как вы, Иосиф Маркович, — до конца дней гадать, спасло нас молчание или обокрало. Сорок один год без квитанции, помноженный на всё человечество. — Она помолчала. — А если ответим — может быть, накличем то самое, от чего нас предупреждают. Может быть, дверь открывается изнутри тем же ключом, что зажигает маяк над нашей головой. Мы не знаем. В этом весь ужас. Мы не узнаем, не сделав.

— Это и есть порог слышимости, — тихо сказал Глеб. — Не громкость. Граница, за которой, чтобы услышать, надо рискнуть быть услышанным самому.

Майя долго молчала. Потом повернулась к ним обоим.

— Я не стану отвечать вслепую, — сказала она, и голос её был тих и твёрд. — Это я уже делала. Один раз крикнула, не проверив, — и сгорела. Второй раз молчать из страха — это стать Брандтом, простите, Иосиф Маркович, и я не хочу никого этим обидеть, я просто не хочу сорок один год не знать. — Она вдохнула холодный каменный воздух. — Но я и не дам ему просто погаснуть. Пока он звучит — мы читаем всё, что можно прочесть, не отвечая. До последнего слоя. До самой двери. А когда останется только дверь и только ответ — тогда и только тогда мы решим. Прочитав всё, что можно. Не из восторга. Не из страха. С открытыми глазами. И решим это мы, — она взяла Глеба за руку, — а не Варга, не Левандовский и не часы на стене.

Брандт смотрел на неё долго. А потом сделал то, чего она не ждала, — медленно, тяжело наклонил седую голову. Почти поклон.

— Вот за этим я и приехал, — сказал он. — Сорок один год, чтобы услышать, как это говорит вслух кто-то другой. Делайте, Корецкая. Я с вами. Впервые с тех пор — я с тем, кто читает, а не с тем, кто стирает.

* * *

Они спустились в аппаратную втроём, чтобы начать последний, открытый отсчёт — читать гаснущий голос до самого дна, пока он ещё звучит.

И поэтому не сразу заметили Сабину.

Она сидела в углу, в тени, и не работала. Перед ней светился экран, а на экране — Майя увидела это лишь мельком, проходя, — была не расшифровка. Был длинный, аккуратно написанный текст. Дневник. Хроника. Всё: складка, табличка, портрет, погасшая звезда, завещание мёртвого мира, грифы, сейф, человек по фамилии Левандовский, отнявший у людей их телефоны и их правду. Сабина писала это для истории. Для того дня, когда — она была уверена — мир должен будет узнать, что у него отняли и кто.

Она быстро погасила экран, увидев Майю. Слишком быстро.

— Я ничего не отправляю, — сказала Сабина, и щёки у неё горели. — Здесь нет связи, вы же знаете. Я просто… записываю. Чтобы было. Чтобы потом не переписали, как было удобно. Это не преступление — помнить правду.

Майя смотрела на неё — на двадцать четыре года, на честное упрямое лицо, на руки, которые две недели назад первыми поймали в шуме голос мёртвых, — и чувствовала, как под рёбрами оживает старый, забытый было холодок. Тот самый. Звериный.

Связи под горой не было. Но горы не вечны, как не вечен и гаснущий голос. Рано или поздно Сабина Реис поднимется наверх. И поднимется не одна — с тем, что она пишет сейчас в тени, для истории, из самых чистых на свете побуждений.

Внизу, в темноте, чужой голос повторил свою фразу — ещё на тон слабее, чем вчера.

Первая часть кончилась не выстрелом и не открытой дверью. Она кончилась так, как кончается всё настоящее, — тихим решением читать до конца и тихим, ещё никем не услышанным звуком трещины, побежавшей сквозь маленькую семью под горой.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

Дверь

Глава одиннадцатая

Повреждённое слово

Левандовский разрешил им читать.

Майя ждала запрета, готовила доводы, репетировала спор — а серый человек выслушал её и неожиданно кивнул. Логика у него была своя, безупречно холодная: гаснущий сигнал всё равно скоро умрёт, а знать, что в нём написано, государству полезнее, чем не знать. Читать — можно. Понимать — нужно. Запрещено было одно: отвечать. На этом он стоял насмерть. В аппаратной поставили вторую камеру, направленную на пульт передачи, и Левандовский лично проверял каждый вечер, что антенна на поверхности заглушена. Читайте сколько угодно, говорил он. Но дверь останется запертой, потому что ключ от неё — это ваш ответ, а отвечать я вам не дам.

И начался последний, открытый отсчёт.

Они работали теперь все вместе, в открытую, при свете всех экранов, забыв про сон, как забывают про него у постели умирающего. Голос гас — каждое утро Майя снимала кривую затухания и каждое утро видела, что времени осталось меньше. Это придавало работе странную лихорадочную нежность. Они торопились прочесть всё, что чужой голос исписал вокруг своей запертой двери, пока он ещё звучал, — как торопятся запомнить лицо человека, которого видят в последний раз.

Поля вокруг замка были огромны. Тот, кто строил сигнал, заполнил их почти целиком — словно знал, что главное за дверью многие не решатся открыть, и хотел, чтобы хоть что-то дошло до каждого, даже до самого осторожного, даже до того, кто, как Брандт, развернётся и сотрёт. И они читали эти поля слой за слоем, и с каждым слоем картина делалась полнее и страшнее.

Сначала был портрет — его они уже знали: звезда, мир, фигурки, держащиеся за руки. Потом — история мира, спрессованная в схемы: как фигурок становилось больше, как они строили, тянулись вверх, учились слушать небо. Узнаваемо до боли. Это была не чужая история. Это была история любого, кто доходит до того, чтобы построить детектор и сесть слушать темноту. Их история. Наша.

А потом, ближе к двери, поля стали другими. Менее похожими на букварь и более похожими на дневник того, кто пишет в последние дни.

— Смотри, — сказал Глеб на четвёртую ночь открытого чтения. Голос у него сел. — Здесь меняется почерк. Я не знаю, как это назвать иначе. До этого места сигнал — учитель. Спокойный, добрый, ведёт за руку. А отсюда… отсюда он торопится. Символы плотнее, грамматика проще, словно у того, кто писал, кончалось время. Это писали не в музее. Это писали в конце.

Майя смотрела на плотные торопливые поля и чувствовала, как у неё стынут пальцы. Глеб был прав. Где-то здесь, в этих последних слоях, спокойный учитель превращался в человека, который пишет, пока гаснет его собственная звезда.

* * *

Повреждение они нашли на пятую ночь.

Это был не сбой их аппаратуры — Майя проверила трижды, как когда-то Сабина проверяла самую первую складку. Повреждение было в самом сигнале. В последнем, ближайшем к двери слое — в том самом, где торопливый чужой голос явно говорил главное, — зияла дыра. Кусок передачи был съеден. Чем — они не знали: то ли межзвёздной средой за немыслимый путь, то ли самим временем, то ли тем, что отправители не успели дописать. Слова стояли вокруг пустоты, как зубы вокруг выбитого зуба, — и пустота приходилась ровно на то место, где, судя по всему, лежал ответ на единственный вопрос, который имел значение.

Почему.

— Они объясняли, почему молчали, — медленно сказала Майя, водя пальцем по краю дыры на экране. — Вот здесь. Прямо перед дверью. Последнее, что они написали снаружи, до замка. И именно это не дошло.

— Или они стёрли это сами, — сказал Брандт от стены. Он теперь почти не уходил из аппаратной. — Может быть, в последний момент решили, что причину нельзя оставлять даже здесь, снаружи. Что её можно отдать только тому, кто отзовётся. И унесли за дверь.

— Или, — тихо сказал Глеб, — они не успели. Звезда погасла раньше, чем они дописали слово.

Три объяснения. И ни одного способа узнать, какое верно.

Они принялись восстанавливать дыру так, как восстанавливают разбитую вазу, — по краям. Грамматика помогала: язык был так стройно устроен, что по обрывкам с двух сторон можно было угадывать середину, как угадывают пропущенное слово в знакомой фразе. А ещё помогал старый голос Брандта — сорокалетней давности образец из его коробки. В нём дыра приходилась на другое место: то, что съедено в новом, кое-где уцелело в старом, и наоборот. Два повреждённых голоса, наложенные друг на друга, латали друг друга, как двое раненых, опирающихся друг на друга по дороге.

По кусочку, по символу, по ночи они вытягивали из пустоты повреждённое слово.

* * *

То, что начало складываться, было хуже любой угрозы, потому что не было угрозой вовсе. Это была исповедь.

Отправители, как поняли они из латаных краёв, писали не первыми. Они тоже когда-то сидели в темноте и слушали. И они тоже услышали — голос, пришедший издалека, голос ещё более древней цивилизации, такой же терпеливый маяк с такой же запертой дверью и такой же табличкой: «прежде чем ответить — прочти, почему мы молчали». Отправители прочли всё, что могли прочесть снаружи. Дошли до двери. И — отозвались.

— Они ответили, — выдохнула Сабина. Она сидела бледная, забыв грызть колпачок. — Те, кто нам пишет. Они сами были когда-то на нашем месте. Перед чужой дверью. И они открыли её. Ответили.

— И умерли, — ровно сказал Брандт.

— Мы не знаем, что они умерли из-за этого, — резко сказала Майя, удивившись собственной резкости. — Корреляция не причина. Они ответили — да. Их звезда погасла — да. Но между этим лежит дыра, которую мы латаем по краям. Может, между ответом и гибелью — тысяча оборотов галактики. Может, никакой связи. Мы. Не. Знаем.

— Тогда зачем, — тихо спросил Брандт, — зачем они, умирая, строили такой же маяк? Зачем повторяли чужую табличку слово в слово? Зачем заперли причину за тем же замком? — Он подался вперёд, опираясь на палку. — Корецкая, я сорок один год слушаю тишину. Я знаю, как звучит совпадение, и знаю, как звучит закономерность. Это, — он кивнул на экран, на латаную дыру, на исповедь мёртвых, — это не совпадение. Это передаётся по цепочке. Каждый, кто услышал, прочёл, не удержался, ответил — и умер. И, умирая, оставил предупреждение следующему. Которое следующий тоже прочтёт. И тоже не удержится. И тоже ответит. — Он откинулся назад. — Они погибли, потому что их услышали. И мы стоим в этой же очереди.

В аппаратной стало тихо. Внизу, в темноте, гаснущий голос повторил свою фразу — ещё слабее.

Майя смотрела на латаную дыру, на повреждённое слово, которое они вытягивали из пустоты символ за символом. Брандт был прав в одном, и от этого было не легче: что бы ни лежало за дверью, отправители сочли это достаточно страшным, чтобы, умирая, потратить последние силы не на спасение себя — спасать было поздно, — а на то, чтобы предупредить незнакомца через бездну времени. Так не поступают из-за совпадения. Так поступают, когда точно знают.

— Допустим, вы правы, — сказала она наконец, и голос её был очень тих. — Допустим, это цепочка. Тогда есть один вопрос важнее всех. — Она обвела взглядом латаную дыру. — Что именно убивает. Сам ответ — то есть наш сигнал, посланный наружу? Или… — она запнулась, и звериный холод прошёл у неё между лопаток, — …или достаточно просто прочесть? Понять? Дойти до конца? Потому что если убивает ответ — мы ещё можем остановиться, не отвечать, спастись. А если убивает понимание… — она не договорила.

— То мы уже его понимаем, — закончил за неё Глеб совсем тихо. — Прямо сейчас.

И в это слово, как в дыру в сигнале, провалилась вся ночь.

Глава двенадцатая

Стороны

На следующий день гора окончательно раскололась.

Это происходило не сразу и не громко — настоящие расколы вообще тихие, они идут по живому, по людям, которые ещё вчера были одной семьёй. Но к вечеру стало ясно, что под «Корнем» больше нет общего «мы». Есть стороны.

Левандовский держал свою линию без единой трещины. Услышав про цепочку — а он слышал всё, ему доносили, — он только утвердился. «Вот, — сказал он на общем разборе, сложив руки на неизменной папке. — Вот вам и ответ, которого вы искали в дыре. Каждый, кто отозвался, погиб. Это не моя гипотеза, это ваша расшифровка. Дело закрыто. Мы не отвечаем. Мы дожидаемся, пока сигнал погаснет, консервируем данные и расходимся живыми». Для него цепочка была не ужасом, а подарком: впервые наука работала на его сторону.

Варга, узнав то же самое — а она тоже узнала, у «Аркады» были свои уши, — сделала вывод прямо противоположный. Она приехала в тот же вечер, и теперь её тепло было совсем тонким, как лёд на луже. «Вы понимаете, что вы нашли? — говорила она, расхаживая по аппаратной. — Не угрозу. Сокровище. Если по этой цепочке передаётся причина гибели целых цивилизаций — значит, по ней передаётся и знание, как этой гибели избежать. Эти, последние, не успели спастись. Но они оставили дверь. За ней — опыт всех, кто погиб до них. Это не яд, это вакцина, просто вы боитесь иглы». Для неё цепочка была не очередью на эшафот, а библиотекой спасения, и не открыть её было преступлением против будущего.

Брандт стоял на третьей стороне, древней, как страх. Молчать. Не отвечать, не открывать, и, если бы его воля, — стереть. «Я уже слышал оба эти голоса, — сказал он, глядя то на Левандовского, то на Варгу. — Сорок один год назад они звучали в одной комнате, его звали мной, а её — Верой. Государство и мечта. Осторожность и восторг. И знаете, что я вам скажу? Вы оба не о том. Он хочет запереть, чтобы спать. Она хочет открыть, чтобы блистать. А дверь — это не сейф и не библиотека. Это могила. И единственный честный вопрос перед могилой — не «запереть» и не «ограбить», а «можно ли её вообще трогать, не разбудив того, что в ней лежит».

Сабина не сказала почти ничего. Она сидела в стороне, и Майя видела, что девочка слушает не спор, а что-то своё, внутреннее, и что её честное упрямое лицо твердеет с каждым доводом Левандовского. Для Сабины всё это — грифы, сейфы, «дожидаемся, пока погаснет, и расходимся живыми» — звучало одинаково: как заговор взрослых, решивших украсть у человечества самый большой день в его истории. И чем разумнее звучал Левандовский, тем сильнее, Майя чувствовала это кожей, девочка убеждалась, что правду придётся спасать вопреки им всем.

* * *

А Майя в этом раздрае оказалась тем, чего не желала никогда, — центром.

Потому что ключ был у неё. Не в переносном смысле — в самом прямом. Расшифровку до двери довела она. Преобразование, которым завершалось рукопожатие, — то самое, что превращало приём в ответ, — понимала во всей полноте только она и отчасти Глеб. Левандовский мог запереть антенну, Варга могла привезти свою, государство могло прислать своих людей, консорциум — своих, — но нажать на нужную кнопку осмысленно, отозваться так, чтобы дверь открылась, а не захлопнулась навсегда, мог только человек, который понял язык. И этим человеком была опозоренная семь лет назад Майя Корецкая.

Это делало её бесценной и беззащитной одновременно. Варга обхаживала её — то лестью, то прошлым, то будущим. Левандовский следил за ней так, как следят не за подозреваемым, а за оружием. Сабина смотрела на неё с молчаливой надеждой, что уж она-то, Майя, не предаст правду. Брандт — с молчаливой мольбой, что уж она-то не повторит его ошибку, в какую бы сторону эта ошибка ни была.

Все тянули её к себе. И каждый был по-своему прав, и в этом был самый изощрённый ужас её положения: ей не противостояло зло. Ей противостояли четыре правды, и любая, доведённая до конца, вела к катастрофе.

Она держалась только тем, что у неё был Глеб.

* * *

Они уходили на старую штольню — туда, где стоял ослепший первый детектор и где не было камер Левандовского. Брандт, не говоря ни слова, отдал Майе ключ от той двери; он понимал, кажется, всё без слов. И они с Глебом сидели там, среди сорокалетней пыли, рядом с железом, которое слышало голос ещё тогда, когда Вера Лазовская была жива, — и просто были вдвоём.

— Я не знаю, как решить, — сказала Майя однажды ночью. Она сидела на полу, прислонившись спиной к холодному боку старого резервуара, и Глеб сидел рядом, плечом к плечу. — Понимаешь? Семь лет назад я хотя бы знала, чего хочу. Я хотела крикнуть на весь мир, что мы не одни. Это было глупо, но это было ясно. А сейчас… сейчас я не хочу ничего. Я боюсь и отвечать, и молчать. Я боюсь, что мы уже всё запустили одним тем, что прочли. Я первый раз в жизни не знаю, куда идти, и все смотрят на меня, потому что идти могу только я.

Глеб долго молчал. Потом сделал то, чего не делал за все эти недели, — повернулся и взял её лицо в ладони, осторожно, как берут что-то, что боятся уронить.

— Можно я скажу тебе не про сигнал? — тихо спросил он.

— Скажи мне не про сигнал, — сказала Майя, и у неё перехватило горло.

— Семь лет я думал, что моя ошибка была в том, что я ушёл от твоей двери, — сказал Глеб. — Что надо было стучать. А недавно понял другое. Моя ошибка была раньше. В том, что я всё время выбирал быть правым, а не быть рядом. Я сказал тебе «проверь третью стойку» — и был прав. И этой своей правотой я оттолкнул тебя ровно тогда, когда тебе нужно было не «проверь», а «я с тобой, что бы ты ни решила». Я выбрал правоту. И потерял тебя на семь лет. — Он смотрел ей в глаза. — Так вот. Сейчас я не знаю, надо отвечать или молчать. Клянусь, не знаю. Но я больше не выбираю быть правым. Я выбираю быть рядом. Что бы ты ни решила у этой двери — я не отойду. Не потому что согласен. Потому что ты не должна стоять там одна. Ни одного человека нельзя оставлять одного перед такой дверью. Это я понял слишком поздно один раз. Второй раз не пойму поздно.

Майя смотрела на него — на человека, который семь лет назад тянул её за рукав к осторожности, а теперь говорил, что осторожность ничего не стоит рядом с тем, чтобы не бросить, — и почувствовала, как внутри рушится последняя стена, та, что она строила семь лет, кирпич за кирпичом, из стыда и страха.

— Я захлопнула перед тобой дверь, — прошептала она. — Тогда. А ты всё равно пришёл.

— Я всегда приду, — сказал Глеб. — Даже к захлопнутой. Особенно к захлопнутой.

И тогда Майя сделала то, на что не решалась семь лет. Она перестала держать дверь закрытой. Она подалась вперёд, в темноте старой штольни, рядом с ослепшим детектором, который слышал чужой голос ещё при Вере, — и поцеловала его, и он ответил, и впервые за эти недели гаснущий голос внизу, и грифы, и стороны, и латаная дыра, и весь огромный страшный вопрос Вселенной — всё отступило, оставив только их двоих и тепло в холодном камне.

Они не говорили потом долго. В этом не было нужды. Где-то наверху всходило солнце, которого они не видели, внизу гас чужой голос, а здесь, в старой штольне, два человека, разошедшиеся семь лет назад у одной двери, наконец стояли по одну сторону другой.

* * *

А когда они вернулись под утро в аппаратную, держась за руки и не скрывая этого, кресло Сабины было пустым.

На её экране, не погашенном на этот раз, светилась хроника — та самая, длинная, для истории. И последняя строка, которую Майя успела прочесть, прежде чем экран потух от простоя, была не про звезду и не про мёртвый мир.

Она была про них. «Они тянут время и целуются в штольне, — писала Сабина ровными злыми буквами, — пока самый большой день человечества гниёт в сейфе под замком труса в сером пиджаке. Если они не решатся, решусь я. Кто-то должен сказать людям правду. Кто-то должен открыть дверь».

Майя смотрела на эту строку, и звериный холод поднимался у неё между лопаток уже не предчувствием, а уверенностью. Трещина, которую она услышала в конце первой части, перестала быть трещиной. Она стала разломом.

Глава тринадцатая

Созвучие

Повреждённое слово они дочитали на седьмую ночь открытого отсчёта — и оно оказалось не словом, а понятием, которого в человеческих языках не было.

Майя и Глеб латали дыру край за краем, сводя новый голос со старым, брандтовским, и в какой-то момент из двух повреждённых половин сложилась середина — не полностью, но достаточно, чтобы понять очертания. И очертания были такими, что Майя сначала не поверила, потом проверила, потом позвала Глеба, и они проверили вдвоём, и потом сидели и молчали, потому что говорить об этом было физически трудно.

Отправители не писали о хищнике. Не было в их исповеди никакого тёмного леса, никакого охотника, идущего на крик. Брандт ошибся — и одновременно был прав, как бывает прав инстинкт, не знающий причин.

Они писали о созвучии.

Так Майя это назвала про себя, за неимением лучшего, — и название прилипло. Отправители открыли, что разум, дойдя до определённого порога — порога, на котором он строит детекторы и начинает осмысленно, когерентно, целенаправленно говорить с небом, — этим самым актом меняет что-то не вокруг себя, а в себе. В самой основе того, на чём держится их мир. Сигнал, достаточно стройный и направленный, — это не просто волна, уходящая в пустоту. Это камертон. И, прозвучав, он входит в созвучие с чем-то очень глубоким и очень древним — с тем уровнем мироздания, на котором держится их собственная звезда, их собственное «вовремя». Дойдя до порога слышимости, цивилизация перестаёт быть только слушателем. Она начинает звучать сама. А то, что звучит когерентно и сильно, рано или поздно расшатывает собственную опору — как певец, взявший верную ноту, рушит стекло не злобой, а попаданием.

Их звезда погасла не вовремя не потому, что кто-то её погасил. А потому, что они её — спели. Не нарочно. Не по глупости. Просто дойдя до того, до чего доходит всякий, кто учится говорить с космосом громко и ясно. Порог слышимости был и порогом гибели. Услышать Вселенную и быть услышанным ею оказалось одним и тем же движением — и оно же оказалось смертельным.

— Поэтому табличка, — медленно сказал Глеб. — «Прежде чем ответить — прочти, почему мы молчали». Они не угрожали. Они… предупреждали о физике. Как табличка «высокое напряжение». Не «мы тебя убьём». А «не делай этого, оно убьёт само».

— И поэтому молчат все, — прошептала Майя. — Брандт был прав про лес, только зверь не снаружи. Зверь в самом голосе. Умные молчат не потому, что боятся хищника. А потому, что узнали: запеть в полный голос — значит подписать приговор своей звезде. Вселенная молчалива не от пустоты и не от страха друг перед другом. Она молчалива оттого, что все, кто запел, уже погасли. Тишина — это кладбище спевших.

* * *

Но в исповеди была дыра. И дыра приходилась ровно на то место, где решалось всё.

Отправители, судя по латаным краям, различали две вещи. Первое — само созвучие, физику гибели. Второе — порог, за которым она включается. И вот про порог сигнал говорил в повреждённом месте, и именно здесь две половины, новая и старая, не сходились, оставляя зияние.

Что именно переступает черту? Что запускает созвучие?

Один край дыры читался так: смертельно — отозваться. Послать наружу свой когерентный, направленный, осмысленный ответ. То есть пока ты молчишь и только слушаешь — ты в безопасности; гибель приходит в тот миг, когда ты сам начинаешь звучать в полную силу, целясь в небо. Если так — у них ещё был выход. Не отвечать. Дочитать, понять, ужаснуться — и промолчать. Спастись брандтовским способом.

Другой край дыры читался иначе. И от этого чтения у Майи холодели руки. По этому чтению порог переступался не передачей, а пониманием. Не тем, что ты послал сигнал наружу, а тем, что внутри тебя сложилась полная, когерентная картина — то самое внутреннее «созвучие», когда разум до конца осознаёт устройство послания и собственное место в цепочке. По этому чтению опасен не ответ. Опасно понимание. А понимание уже шло. Прямо сейчас. В этой самой аппаратной. В двух головах, склонённых над латаной дырой.