Тихий Свет

Глава

Тихий свет. Стихи.

Я расту

Я пророс не из семени —

из трещины,

из несказанного,

из того, что осталось,

когда асфальт

запечатал землю,

как сургуч — письмо.

Я стал языком этой щели,

её шёпотом,

её зелёным глаголом,

обращённым к небу,

которое даже не знает,

что его звали.

Мой корень —

слепой писец,

ведущий летопись в темноте,

где каждая крупица глины —

непрожитая чья-то жизнь,

а я её перевожу

на язык лепестков.

Я не цветок.

Я — грамматика выживания,

синтаксис,

в котором подлежащее —

свет,

сказуемое —

тянуться,

а обстоятельство —

всегда,

даже когда некуда.

На пустыре,

где завод отгудел,

как отболевший зуб,

я расту из окалины,

из спекшейся памяти,

из того, что считали

уже не землёй, а прахом.

Но я знаю:

прах —

это почва,

которая забыла своё имя,

и я напоминаю ей,

тихо,

каждым утром,

когда раскрываюсь,

как веко,

не успевшее уснуть.

Мои лепестки —

следы от игл,

но иглы были невидимы,

как музыка,

которую слышишь только ты.

Я не прячу их в тень,

я выставляю на свет,

как витраж,

как рукопись,

где каждый прокол —

буква,

и вместе они складываются

в слово,

которое я не произношу,

но которое дышит

сквозь меня.

У больницы,

где стены впитали

столько молитв,

что стали солёными на ощупь,

я расту у порога,

как поставленный кем-то,

кто не знал,

что я здесь появлюсь.

Мой стебель —

позвоночник,

который научился

не гнуться, а длиться,

быть текучим,

как время,

как капельница,

как взгляд,

провожающий свет

в чужие окна.

На могиле,

где земля говорит

не голосом — гулом,

не словом — тяжестью,

я — не гость,

я — хозяин возвращения.

Я — то, чем стало тепло,

когда перестало быть плотью.

Мои корни обнимают внизу

не останки, а эхо,

гулкое, как колокол,

по которому ударили однажды

и забыли,

а он всё длится,

и длится,

и длится во мне.

Я пью эту память,

как дождь,

как редкую милость,

и превращаю её

в хлорофилл,

в зелень,

в то, что можно увидеть,

не закрывая глаз.

В горшке,

забытом на подоконнике,

где почва отвердела,

как старая клятва,

я всё ещё жив.

Я пью туман,

я слизываю росу с рассвета,

я жду,

и ожидание моё —

не пустота,

а форма наполнения,

как кувшин,

который уже почти полон,

сам не зная чем.

Мой стебель —

Атлант,

держащий не небо,

а отсутствие неба,

и в этом отсутствии —

весь свет,

который я когда-либо знал.

Я рос между рельсов,

где колёса

выбивали из земли

дрожь,

и я кланялся каждому составу,

как кланяются

перед неизбежным,

а потом поднимался,

потому что неизбежное —

это ещё не конец,

это просто ритм,

под который удобно

учиться стоять.

В банке из-под кофе,

на краю чужого стола,

я вырос из горсти земли,

принесённой ребёнком,

который не знал,

что спасает.

Он приносил мне воду

в крышечке от сока,

и я пил,

и это была

самая чистая литургия,

которую я когда-либо знал.

Он смотрел на меня,

как смотрят на чудо,

которое не ждал,

и я цвёл,

потому что чудо —

это тоже послушание.

В кармане старой куртки,

забытый, высушенный,

я — семя,

я — пауза между «было» и «будет»,

я — возможность,

которой не нужен срок.

Меня найдут,

когда ткань истлеет,

и я прорасту сквозь неё,

как свет —

сквозь закрытые веки,

как слово —

сквозь долгое молчание,

как правда —

сквозь всё, что пытались

забыть.

Меня не замечали,

пока я не становился цветом.

А когда становился —

меня рвали,

и я отрастал снова.

Не из мести,

не из упрямства даже,

а из какой-то древней,

дословной необходимости,

как море,

которое не может не дышать,

как воздух,

который не может не петь,

когда сквозь него проходит тепло.

Меня заливали бетоном,

и я прорастал сквозь шов,

тонкой нитью,

почти прозрачной,

почти молитвой,

почти отсутствием,

но прочнее,

чем любой запрет.

Я не пробивал преграду —

я находил щель,

и становился ею,

и щель становилась мной,

и вместе мы были

тем местом,

где тьма переходит в свет.

Я — не борьба.

Я — то, что остаётся,

когда борьба заканчивается.

Я — тихий ответ,

на который не было вопроса,

но который был нужен

раньше,

чем прозвучал.

Я — дыхание почвы,

которую не помнят,

но которая не забыла,

как пахнет дождь,

как пахнет детство,

как пахнет то,

чего ещё нет,

но что уже

прорастает.

Я расту.

Не потому что я сильный,

а потому что сила —

это слово,

которое придумали те,

кто не знал,

как можно

просто быть,

просто длиться,

просто тянуться к свету,

не называя это

подвигом.

Я —

всего лишь зелёное пламя,

горящее вверх,

всего лишь строка,

которую пишет земля

на теле пустоты,

всего лишь дыханье,

которое длится,

когда всё уже выдохнули.

И этого хватает.