Александра Баркова
Менестрель

МЕНЕСТРЕЛЬ

(пролог к роману «Пламень в снегах» из цикла «Холодные камни Арнора»)

Когда они вошли, трактир невольно попритих.

Если входят полдюжины вооруженных мужчин, и видно, что вчера из леса, и в мешках у них что-то серьезное, и головами чуть ни до балок достают… тут поперхнешься хоть словом, хоть пивом.

Но настроены бродяги были мирно, никого не задев прошли к одному из дальних столов, уселись, скинув плащи и луки с колчанами, и стали спокойно ждать хозяина. Тишина зашуршала разговорами вполголоса, потом громче – и «Гарцующий Пони» привычно загудел раньше, чем хозяин подошел к столу этих верзил.

Кутню не хотелось идти к ним. У него ноги подкашивались, и от страха тошнота подступала к горлу. Он лучше всех знал, что они безопасны, и всё же он хотел сейчас оказаться где угодно, лишь бы не признаваться им в том, что, в сущности, его виной не было.

Но идти было надо.

Трактирщик подошел, сделал привычно приветливое выражение лица. Попытался сказать что-то… горло пересохло, язык не слушался.

– А вот и наш Медынь! – радостно сообщил на полтрактира один из бродяг. – Ну, дынь у тебя по этой холодрыге нет, а мед-то найдется?

– Найдется мед, – выдавил из себя улыбку Кутень.

– Позови своих, – сказал вместо приветствия широкоплечий, который у них был явно вожаком, – пусть заберут.

Он кивнул на объемистые мешки, сложенные в углу. Кутень понял, что там, как и в прошлый раз, копченая оленина. Много оленины. На настоящий пир хватит, если гульнуть.

И на целый месяц, если растягивать.

Сущее сокровище по нынешнему времени.

– Это за нашего красавца, – продолжал широкоплечий. – Где он, кстати? Что-то его не слышно.

Ну вот. Прямо сразу и спросил.

Кутень опустил голову и не ответил.

Бродяги требовательно посмотрели на него, вожак спросил за всех:

– Что случилось?

– Нет его, – выдавил из себя трактирщик.

– Ушел, что ли? – спросил один лесных, словно за соломинку цепляясь.

Кутень молча покачал головой.

Потом набрался духу и произнес это слово:

– Схоронили.

Лесные требовательно смотрели на него.

– В дожди было… – начал рассказывать трактирщик. – У меня народу застряло… густо. Он стал им петь, им нравится… ну и поднесли ему, конечно, и не одну… да и не две.

Он снова опустил голову.

Эти молчали. Только глядели на него так, как ни один бродяга бездомный смотреть не умеет.

– Ну и он, – в голосе Кутня были слезы: то ли жалел бедолагу-менестреля, то ли умолял пощадить его самого, – тогда решил спеть им… то, что вам пел.

– Т-так, – дернул углом рта широкоплечий.

– Вот-вот, – вздохнул трактирщик. – Ему кто-то и скажи: брось это нытье, парень, спой нам веселое. А он…

Вожак кивнул. Как ни мало он успел узнать Сулиона, последствия представил. Даже трезвым менестрель не мог разумно ответить на такое. А уж пьяным... н-да, понятно.

– …он закричал, что лучше петь дождю и ветру, чем им. Ну и выскочил.

– А ты куда смотрел?! – взвился один из лесных.

Вожак молча накрыл его руку своей. Дескать, не кипятись. Да и платили мы хозяину за еду и кров для Сулиона, а не за то, чтобы ему нянькой быть.

Да и какая нянька убережет от пьяной дури?

– У меня полный трактир народа был, – тихо ответил Кутень. – И слуги все с ног сбивались. Я думал: ну, побегает, поостынет. Замерзнет – вернется. Он и вернулся… совсем ночью уже. Синий, зубы стучат. Я в ему кружку браги налил для согрева, и хлеб ему хреном как маслом намазал, чтобы, значит, его пробрало. Говорю: пока всё не съешь, выпить не дам. Он съел…

Кутень всхлипнул.

– Не помогло, – тихо сказал вожак.

Трактирщику почему-то вспомнился отец. Когда тебе лет пять, ты рассадил коленки и ревешь, а он говорит «Не боись, заживет». И веришь – заживет. И уже не так больно.

– Нет, – кивнул хозяин. – Он назавтра в жар, я Ноба за травником погнал, тот всякое-разное с ним делал…

– Понятно.

– Вот… – хозяин выдохнул и застыл, виновато опустив руки.

– Так брага у тебя есть? – спросил вожак. – Пусть несут. И да, мясо забери. Мало ли кого накормить им понадобится. Припрячь на черный день.

Трактирщик Медынь сейчас думал о не том, что этот странный верзила дал ему возможность быть добрым не в ущерб себе, и уж конечно он и в мыслях не держал продать эту роскошную оленину постояльцам, как только бродяги уйдут в свой лес. Нет, ему было сейчас не до честных или бесчестных выгод.

Он спросил:

– Он придет? Черный день?

– А ты что, не видишь, что вокруг творится? – вздохнул в ответ Арассуил.

…Сулиона к нему принесло года два назад. Пришел со здешним обозом, из тех, что везут с севера мед, орехи, грибы, мехов сколько получится (а если получится много, то это ж просто золотой путь, слов нет!), а из Тарбада – всякие гондорские штучки, от которых пользы, конечно, мало, зато много гордости, а то еще узорочье от соломенноголовых, хоть шитое, хоть литое… купишь такую брошь и полгода на нее смотри, разгадывая, где у какого зверя нога кончается и хвост начинается, да и как назвать того зайца с крыльями…

Вот, значит, такой бесполезной, но занятной диковинкой и оказался в том обозе Сулион. Арфа у него была – загляденье, и не тем, что узорная, а просто… ну вот слов не найти, как если на красивую женщину смотришь, и глаз не оторвать, а спроси тебя кто, чем она хороша, ты стоишь столбом и кроме «Ну, такая…» ничего и не выдавишь из себя.