# Эти чудовищные боги

Розамунд Ходж

Много веков назад колдун-еретик Рувен воздвиг вокруг дворца Рунахии смертоносный шиповник, погрузив королевскую семью в сон и заставив замолчать богов королевства.

Обладая особым даром, Лия должна убить еретика. Но едва исполнив предназначение, она понял долг – еще не выполнен. Теперь Лия должна выйти замуж за члена королевской семьи и заключить договор с богом или умереть.

Хуже того – дух Рувена преследует ее. Но возможно, он сможет помочь Лие в ее новой опасной миссии пробудить старых богов. И чем больше растет напряжение, тем сложнее Лие выбрать между принципов, вложенных в нее с рождения, и тем, что она считает правильным. А еще между принцем, с которым она связана долгом… и мальчиком, которого она убила.Но он уже много веков играет в эту игру, и как только она присоединится, выхода не будет…

Rosamund Hodge

WHAT MONSTROUS GODS

Published by arrangement with HarperCollins Children’s Books, a division of HarperCollins Publishers, and Synopsis Literary Agency


Дизайн обложки Екатерины Климовой


Copyright © 2024 by Rosamund Hodge

© В оформлении макета использованы материалы по лицензии © shutterstock.com

© Ю. Корнейчук, перевод на русский язык

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

> Посвящается моей бабушке

> Долорес Ди Рамирес

> 1933–2021

> Художнице, домохозяйке, иконописцу и матери читателя


## Боги Рунахии и их святилища

Томбриэл – король Мудрости и Ночи

Темный, безликий бог. Его голова – кольцо бледной плоти вокруг пустоты. Он царствует над Луной, звездами и ночью и владеет всей мудростью, заключенной в них. Во лбах его святых перед смертью растет и ширится дыра, наполненная пустотой. Святилище – столица Аназир.

Джуни-Акха – королева Победы и Дня

Восхитительная, грозная богиня. Из ее головы растут золотые рога, а за золотой пластиной скрывается лицо, которое никогда не видел ни один смертный. Она царствует над властью, победой и дневным светом. Из голов ее святых тоже растут рога, а костяная пластина постепенно закрывает их лица, пока они не умрут от голода.

Святилище – столица Аназир.

Нин-Анна – повелительница весны и исцеления

Богиня, похожая на яркий, нежный рассвет. Ее руки сотканы из золота, а на земле, по которой она ступает, растут цветы. Она царствует над весной, исцелением и зарождением новой жизни. Руки ее святых тоже покрыты золотом и, умирая от жгучей лихорадки, они продолжают шептать о цветах. Святилище – центр паломничества Ир-Ацаха.

Зумариэл – повелитель лета и страсти

Свирепый, тоскующий бог. Из его тела растут десять тысяч красных лент, которыми он связывает сердца людей, воспламеняя влюбленных желанием, а солдат храбростью. Он царствует над любовью, войной и жаром летнего зноя. Его святые выращивают красные ленты на своих телах и умирают, вырывая их. Святилище – университетский городок Нан-Дарах.

Ним-Уна – повелительница осени и тайн

Тихая, внимательная богиня. У нее сотня глаз, но нет рта, и ей известны все тайны, которые когда-либо кем-либо хранились. Ее святой гимн – шелест падающих листьев. Со временем на ладонях и щеках ее святых вырастают глаза. Святые чахнут, поглощенные ее тайнами. Святилище – огромный монастырь Зал-Энда.

Сарриэл – повелитель зимы и смерти.

Мрачный, неумолимый бог. У него нет языка, руки заканчиваются кровавыми обрубками, а повязка на лице закрывает кровавые впадины на месте его глаз. Он властвует над глухой зимней порой, концом и смертным часом каждого. Его святые умирают, лишившись сначала рук, затем глаз и в конце концов языка. Святилище – город-фабрика Унданна.


ДВОЕ БЕЗ СВЯТИЛИЩ ИЛИ НАЗНАЧЕННОГО ВРЕМЕНИ

Им-Яра – повелительница преданности

Пылающая верностью богиня. Пламя окутывает ее руки и сердце, а глаза сотворены из огня. Ее вотчина – любая форма непорочности, верности и преданности. Призрачное пламя танцует над телами ее святых, пока они не сгорают заживо.

Мор-Ива – нож богов

Темная, кровавая богиня. Ее грудь – кровавая пропасть, а свое сердце она держит в обугленных когтистых руках. Она – Нож богов и убивает любого, кого считает недостойным. У ее святых когтистые, обугленные руки, и в их смертельный час их сердца разрываются от ее приговора.

## 1

Боги молчат.

Теперь боги молчат всегда, и нам в монастыре святой Эруваун об этом известно лучше, чем кому-либо другому.

Боги больше не касаются нашего мира, не создают святых, способных творить чудеса, не разговаривают с нами и, возможно, даже не слышат нас.

Но это не мешает мне отчаянно молиться про себя, пока я почти бегу, и мои ботинки скользят по булыжникам, мокрым от утреннего дождя, чтобы успевать за широкими шагами сестры Зенуван.

«О, Нин-Анна, владычица золотых рук и повелительница исцелений, – безмолвно молюсь я богине нашего монастыря. – Пожалуйста, пусть матушка Уна хоть в этом году скажет мне “да”!»

Ведь я просила об этом каждый год в день своего рождения, начиная с двенадцати лет, а матушка Уна лишь качала головой и говорила, что я еще слишком молода. Но завтра мне исполнится семнадцать, и я смогу принять обеты и постриг, и она больше не заставит меня ждать.

«Пусть в этом году я отомщу за тебя и убью Рувена. Пусть в этом году я верну твоих святых и наконец покончу с чумой!»

Внезапно сестра Зенуван резко останавливается, и я врезаюсь лицом в ее спину.

– Простите, – шепчу я, восстанавливая дыхание.

– Снова грезишь наяву? – Сестра Зенуван оглядывается на меня. – Ходить и одновременно мечтать о чем-то ужасно опасно! – Ее голос серьезен, но она смягчает слова широкой улыбкой, от которой на бледных щеках появляются ямочки и обнажаются голые десна, на которых не хватает зубов.

Сестре Зенуван всего тридцать два года. Это крепкая и сильная женщина, ростом шесть футов[1], но до того, как попала в монастырь, она много лет жила на улице, где продала два своих передних зуба и потеряла еще три из-за инфекции. Она одна из немногих монахинь, которые никогда не сомневались во мне.

В прошлом году матушка Уна впервые раздумывала целый день, прежде чем отказать мне, а после я нечаянно подслушала их разговор.

– Не так уж она и молода, – сказала сестра Зенуван. – В ее возрасте я уже выпотрошила троих мужчин.

– Потому что ты якшалась с бандой воров, – ответила ей матушка Уна. – Лия мягче, чем ты была в ее возрасте, и мягче последней девушки, которая пыталась, но так и не смогла убить Рувена.

– Прости! – говорю я вслух, и сестра Зенуван щиплет меня за щеку.

– Просто оставайся начеку, пока мы не вернемся в стены монастыря.

Я чуть не смеюсь. Мы стоим на Хай-Маркет-Стрит – второй по популярности торговой улице во всем городе. Толпа, снующая вокруг нас, – это пухлые матроны, бизнесмены с мрачными лицами и тощие юные подмастерья.

К ближайшему фонарному столбу прислонился полисмен в круглой синей шляпе. Эту улицу патрулируют дважды день, защищая мирных граждан от попрошаек и карманников, но я помню, что мне сказала матушка Уна в прошлом году:

– Ты все еще такая же мечтательная и легко отвлекаешься. За пятьсот лет в этом монастыре нашлось всего семь девушек, способных войти в терновник и попытаться убить Рувена. Ни одна из них не вернулась, а ты должна быть лучше их всех.

Поэтому я послушно киваю и следую за сестрой Зенуван в лавку, где на вывеске из полированной латуни написано:

> АХАРИН И СЫНОВЬЯ:

> ТРАВЫ, НАСТОЙКИ И РЕДКИЕ ЭКСТРАКТЫ

Мы заходим в мой самый любимый магазин из всех, в которых мы бываем, и я жадно втягиваю воздух, наполненный пьянящей смесью запахов: трав и специй, лака и консервантов. Внутри одновременно можно почувствовать мягкий запах травяного сада и резкий запах больничной палаты. Наверное, если Рувен задумает заманить меня в ловушку и сотворит иллюзию, она будет пахнуть точно так же.

Травник, господин Ахарин, – невысокий бледный мужчина с глазами навыкате, которые скрываются за маленькими золотыми очками, сидящими на его носу. Большинство лекарств мы покупаем у него, и многим монахиням это не нравится, ведь он один из еретиков, поклоняющихся мертвому богу. В задней части его лавки бесстыдно висит распятие, вырезанное из светлого дерева и раскрашенное багровой краской. Алые ручейки крови стекают по скрюченному телу бога-еретика, а рядом с распятием висит маленькая выцветшая картина, изображающая какую-то еретичку, молодую женщину в бело-голубом одеянии.

Но мы продолжаем приходить сюда, потому что сестра Зенуван уверена, что у Ахарина самые лучшие травы в городе. И хотя мне следовало бы ненавидеть все, что связано с еретиками, я не могу не любить магазин господина Ахарина, особенно ряды блестящих баночек с травами, рога нарвалов, свисающие с потолка и диковинные экспонаты, выставленные на витрине.

На этот раз в лавке появилось кое-что новенькое: стеклянная витрина, в которой хозяин разместил двух мертвых скорпионов. Один из них – белый, как кость, а другой – черный, как сажа. Их тела словно застыли в танце. Поднятые хвосты направлены друг на друга в молчаливой угрозе, и дрожь пробегает по моей спине, когда я смотрю на их суставы и изящные клешни. Раньше я видела скорпионов только на картинках в книгах, и, поскольку в жизни они оказались такими же чудовищными, как на рисунках, – по моей коже бегут мурашки. Но я нахожу их странно красивыми.

Внезапно на мое плечо ложится чья-то рука, и я подпрыгиваю от испуга. Но это всего лишь сестра Зенуван.

– Хочешь завести пару питомцев? – спрашивает она.

– Нет, – протестую я, и мое лицо пылает от смущения при воспоминании обо всех существах, от тараканов до котят, которых я когда-либо пыталась приютить.

– Я просто дразню тебя, – тихо смеется сестра Зенуван. – Знаю, что ты это переросла. – Она поднимает корзинку, чтобы показать набранные баночки с травами. – Мы закончили, – говорит она, и я молча выхожу за ней на улицу.

Обычно, когда я выхожу в город с одной из монахинь, мы заходим в полдюжины магазинов, и моя работа заключается в том, чтобы отнести все покупки в монастырь. Но на этот раз нас послали только за травами, которые сестра Зенуван любит носить сама.

Я пошла с ней только потому, что мы собрались навестить нескольких пациентов, которых недавно выписали из нашей больницы. У нас с собой сумка, полная медикаментов, маленьких пакетов с овсом, беконом и засахаренными орешками, которые мы дарим покинувшим наш монастырь людям.

Наш монастырь построен в честь Нин-Анны. Богини весны, новой жизни и исцеления. Мы не только ухаживаем за всеми больными и ранеными, которые попадают в наш госпиталь, но и навещаем их после того, как они покидают его, пока не убедимся, что они полностью исцелились и начали новую жизнь. Это одна из тех вещей, которыми я горжусь больше всего. Мы заботимся о людях не из-за любви к деньгам или долгу, а потому что любим исцелять. Потому что мы исправляем ситуацию.

Вот почему, сколько бы раз я ни терялась в фантазиях вместо того, чтобы заниматься уборкой, или ни дремала во время молитв, мое место все равно в этом монастыре.

Потому что я собираюсь все исправить.

Я так занята мыслями об этом, что матушка Уна разочарованно покачала бы головой, ведь я не обращаю внимания, куда ведет нас сестра Зенуван, пока мы не оказываемся на большой площади перед королевским дворцом.

Я попадаю сюда уже не в первый раз. Все в городе Аназир рано или поздно оказываются на этой площади, превратившейся наполовину в рынок, наполовину в праздничную ярмарку с лотками, торгующими пирогами с мясом, сушеными фруктами и маленькими бумажными макетами того, как, предположительно, когда-то выглядел дворец. Самого дворца никто не видел уже пятьсот лет. В дальнем конце площади за массивной оградой из кованого железа возвышается стена терновника. Огромная, постоянно движущаяся масса колючих темных лоз высотой с фабрику с дымовыми трубами, которая полностью скрывает королевский дворец.

Когда терновник только появился, сотни людей пытались найти путь сквозь его терни, чтобы освободить королевскую семью, но ни один из них не вернулся. В наши дни никто не верит, что есть возможность снять проклятие Рувена, поэтому парламент построил железную ограду, чтобы больше никто не погиб при попытке. Надежда жива лишь в сердцах монахинь монастыря, и только я могу доказать их правоту.

– Сюрприз! – говорит сестра Зенуван, улыбаясь мне.

На одно дикое, полное надежды мгновение я думаю, что, возможно, пришло мое время… возможно, прямо сейчас я отправлюсь туда, что сестра Зенуван решила ослушаться матушку Уну, ведь она верит в меня, как никто другой…

– Я подумала, что ты захочешь еще раз посмотреть в один из телескопов? – говорит она. – В честь твоего дня рождения.

Это единственное, чего я должна была ожидать, но внутри меня зарождается странное чувство обиды и разочарования.

Впервые сестра Зенуван привела меня к телескопам на мой двенадцатый день рождения, но ведь сейчас я стала старше. Неужели она этого не видит? Мне все равно удается улыбнуться и сказать:

– Спасибо.

Мы подходим к маленькой будочке на краю площади, где сестра Зенуван платит две монеты за то, чтобы я посмотрела на дворец в миниатюрный телескоп. Иногда заросли терновника немного приоткрываются, и люди могут увидеть часть арки или дворцового окна, но сегодня я вижу только то, что увидела в прошлый раз: темные лозы, обвивающие дворец, словно рой муравьев на кусочке гниющего фрукта. На какой-то кошмарный миг я представляю, что именно так и обстоят дела. Что у дверей дворца гниющей кучей свалены тела семи девушек, прошедших к нему до меня, мертвые и обглоданные насекомыми. Но я прогоняю эту мысль и отступаю от телескопа.

Я больше не ребенок. Я вправляла сломанные кости, сшивала разорванную плоть и помогала отпиливать пораженные гангреной конечности. Что бы ни ждало меня у Рувена в его терновнике, я этого не боюсь и сегодня же вечером поговорю с матушкой Уной.

Мы продолжаем наш путь. Но добравшись до первого дома из нашего списка, видим, что у него уже собралась целая толпа. Проталкиваясь вперед, я слышу ропот среди толпы.

– Чума, смерть.

Люди отступают от нас, едва заметив белую вуаль на лице сестры Зенуван, но судя по выражению их лиц, скорее от страха заразиться, чем из уважения.

Когда мы доходим до веревочного барьера, который полисмены установили поперек улицы, мой желудок скручивает ледяной ужас. Над открытой дверью дома, который мы собирались посетить и куда каменщик вернулся домой после того, как его сломанная нога почти зажила, висит красный флаг чумы.

Есть только одна болезнь, которую мы не лечим в больнице. Красная чума – равно смерть. Закон нам этого не позволит, так же как, думаю, и матушка Уна. Все, кто заражаются этой болезнью, умирают, и почти все, кто пытается позаботиться об инфицированных, – тоже заражаются. Единственное, что можно сделать, – это запереть пораженные болезнью семьи в их домах, пока чума не покончит с ними.

С этой семьей уже покончено.

Полисмен стоит у двери и наблюдает за тем, как двое собирателей трупов выносят из дома завернутые в простыни тела и кладут их в свою тележку.

– Подожди здесь, – говорит сестра Зенуван и проскакивает под веревкой, чтобы поговорить с полисменом.

Я сжимаю ручку своей корзины, чувствуя, как в моей груди плещется холодный океан горя. Чудес больше не происходит. Все в монастыре знают об этом, а я знаю это лучше, чем кто-либо еще.

Мне было одиннадцать, когда отец вернулся домой после долгого рабочего дня на фабрике, дрожа от лихорадки. Мама сказала, что это небольшая простуда, и он поправится через день-другой отдыха. Но на следующее утро его начало рвать кровью, а я уже была достаточно взрослая, чтобы понимать, что это значит. Мама попыталась позвать на помощь, но ее оттащили полисмены, которые прибили к нашей двери деревянные планки.

– Четырнадцать дней, – сказала мне мама, стоящая у подножия узкой лестницы с блестящими от слез глазами. – Столько длится карантин, Лия. Пусть Колон будет внизу с тобой. Ни за что не поднимайтесь наверх!

Затем она исчезла на лестнице, поднявшись, чтобы ухаживать за папой, и живой я ее больше не видела. Когда я, наконец, пять дней спустя осмелилась прокрасться наверх по лестнице, они оба были уже мертвы. Мои мама и папа свернулись калачиком на своей узкой кровати, а вокруг них блестели лужи свернувшейся крови. Моему младшему брату Колону было всего пять. Он не понимал, что происходит, а я не могла решиться рассказать ему о том, что видела. Я думала, что у меня еще будет время объяснить ему позже, но на десятый день его глаза начали кровоточить, и в отличие от него я знала, что это значит.

Я не отпускала его с рук, даже когда его рвало кровью на мою юбку, пока он не умер. После я унесла его наверх, чтобы он нашел покой рядом с папой и мамой, а затем вымылась, как смогла, и села, прислонившись спиной к входной двери, ожидая, что и я вскоре заболею и умру. Но когда истекло четырнадцать дней и полисмены выломали дверь, я все еще была жива и никогда не узнаю почему.

Это не было чудом. Боги теперь никого не исцеляют, их святилища погружены в сон, а новые больше не создаются. Матушка Уна достаточно ясно объяснила мне это, как только я попала в монастырь, чтобы я поняла, что происходит, даже сквозь пелену собственного горя.

Я так погружена в свои воспоминания, что не замечаю возвращения сестры Зенуван, пока она не оказывается рядом.

– Кто-нибудь выжил? – тихо спрашиваю я.

Фраза «как я» повисает не высказанной.

– Нет, – отвечает она, мрачно качая головой.

Не говоря больше ни слова, она разворачивается и направляется прочь от дома каменщика, и мне приходится перейти на бег, чтобы догнать ее. Большинство монахинь сказали бы мне хоть какую-нибудь банальность, но сестра Зенуван понимает горе лучше большинства, и это одна из тех вещей, которые мне в ней нравятся.

В нашем списке еще пять человек, которых мы должны навестить, и, к счастью, все они идут на поправку и рады видеть нас. Я улыбаюсь им в ответ, но внутри меня океан горя постепенно превращается в бурю ярости. Если бы я отправилась убивать Рувена неделю назад – эта семья могла бы выжить.

Пока мы идем обратно в монастырь, я придумываю в голове аргумент за аргументом, потому что должна убедить матушку Уну отпустить меня. Но в итоге мне даже не приходится ничего говорить.

Как только мы возвращаемся, матушка Уна находит меня и осматривает с головы до ног.

– Умойся и приготовься к молитве, дитя мое. Завтра ты отправишься во дворец.

## 2

Вот история, которую я узнала от монахинь.

Рунахия когда-то была самой благословенной страной в мире, ибо только здесь все восемь богов проявляли себя и им по праву поклонялись. Мудрый Томбриэл, победоносная Джуни-Акха, нежная Нин-Анна, страстный Зумариэл, молчаливая Ним-Уна, неумолимый Сарриэл, преданная Им-Яра и кровавая Мор-Ива. Их святилища были открытыми дверьми в божественное царство. Через них боги могли слышать молитвы верующих и выбирали святых из тех, кто приходил им помолиться. Они наделяли их силой творить чудеса, но и это еще не все. С древних времен боги так любили королей и королев Рунахии, что преподнесли им поистине Королевский дар. Они могли проходить через святилища в божественное царство и выживали, даже представ перед богами в их истинном облике. Короли и королевы использовали этот дар, чтобы заключать договоры с богами на обладание божественной силой, более могущественной, чем у святых. Поэтому ни одна чума не могла коснуться Рунахии. Святые с легкостью исцеляли больных, а чужеземный флот не мог высаживаться на ее берегах, потому что королевская семья была способна вызвать бурю и шторм, чтобы уничтожить их. Такова история благословенного золотого века нашего королевства. Но даже в Рунахии были те, кто поддался соблазну иноземных ересей. Таких, как культ Магистериума. Отвергнув восемь богов, они стали поклоняться только трупу мертвого, искалеченного ложного бога и мечтали когда-нибудь подчинить своей воли всю Рунахию.

И вот пятьсот лет назад, одним летним днем к королевскому двору явился незнакомец в темном плаще. Когда он вошел во дворец, вокруг его ног клубились тени, и, стоя перед королевским троном, он объявил, что он слуга Магистериума по имени Рувен и пришел свергнуть королевскую власть и положить конец эпохи святых. Он хвастался, что может сделать это у всех на глазах, используя такое мощное колдовство, что никто из королевской семьи не сможет его остановить. Королева ответила, что он может попробовать, и все придворные рассмеялись вместе с ней. Никто из них не испытывал страха, потому что древнее благословение богов гарантировало королевской семье полную безопасность в их дворце. Но подняв руки, Рувен призвал нечистые силы и, когда они ответили, с их помощью напустил на дворец чары, погрузив весь двор в вечный сон. Он пощадил лишь одного человека – несовершеннолетнюю герцогиню, которой было приказано рассказать жителям обо всем, что произошло. Рувен заявил, что дворец теперь навеки принадлежит ему, заставил богов замолчать и заявил, что отныне больше никогда не будет создано ни одного святого. Он обрушил на святилище тот же сон, который поглотил дворец, разорвав связь между человеческим и божественным мирами. Разрушить его чары мог лишь тот, кто обладал королевским даром, но Рувен уже подчинил своей власти весь королевский двор. Когда герцогиня убегала из дворца, за ее спиной росли темные заросли терновника, которые отгородили дворец от королевской столицы.

Так закончился золотой век Рунахии. Святые, способные творить чудеса исцеления, исчезли, и жители города стали заражаться болезнями. Берега королевства, больше не защищенные магией королей и королев, стали приманивать жадные взгляды других стран. Поначалу жители Рунахии не забывали ни своих богов, ни свою любимую королевскую семью. Ни в первые годы после колдовства Рувена, когда красная смерть убила треть населения королевства, ни в последующее горькое столетие, когда они боролись за свободу против земоринских захватчиков. Они не теряли надежды, потому что время от времени рождались дети совершенно обычной крови, но наделенные королевским даром. Достигнув определенного возраста, этот юноша или девушка отправлялись в заросли терновника и пытались проникнуть во дворец, чтобы победить Рувена и разрушить чары. Но никому этого сделать так и не удалось. Никто так и не вернулся.

Шли века. Королевство снова становилось сильным и славным. Парламент заключал договоры и строил флот, способный победить любого врага прежде, чем они достигнут наших берегов, и история Рунахии забылась. Святые места превратились в центры паломничества и простые туристические достопримечательности. Все меньше и меньше людей стали посвящать свою жизнь служению богам. Вместо того чтобы вспомнить, что когда-то Рунахия была более благословлена ими, чем остальные земли, люди гнались за модой и технологиями Земора, народа-атеиста, который отрекся ото всех богов.

Лишь монахини одного монастыря надеялись, что все еще можно исправить. Каждый раз, когда они находили девочку, родившуюся с королевским даром, они воспитывали ее, обучали и отправляли в тернии шиповника, чтобы та убила Рувена. Ни одна из семи девушек, отправившихся туда, не вернулась. Восьмая девушка – это я.

* * *

Свой семнадцатый день рождения я провожу, стоя на коленях в монастырской часовне и молясь от рассвета до заката. Боги могут молчать, но это не значит, что мы должны перестать их чтить. В нашем монастыре мы помним об этом, даже если все остальные забыли. Когда я приступила к своему бдению, в бледные и холодные утреннее часы, этих мыслей было достаточно, чтобы заставить мое сердце биться чаще.

Последние ноты хвалебных песнопений, которые я только что пела вместе с монахинями, все еще звучат у меня в ушах, но теперь в часовне царит почти мертвая тишина. Послеполуденный солнечный свет, горячий и тяжелый, падает на мои волосы и плечи через одно из окон. Я голодна и устала. Мое сердцебиение замедляется, и я устало поднимаю глаза на картину, висящую над алтарем. На ней изображена Нин-Анна, богиня весны, исцеления и нашего монастыря. Моя богиня. Она выглядит как молодая женщина едва ли старше меня. Ее теплая смуглая кожа раскраснелась, будто она только что танцевала, а ее черные как смоль волосы развеваются, словно подхваченные ветром. Она стоит на лесной поляне, держа в своих золотых руках букет цветов, и такие же цветы распускаются в траве у ее ног. Ее глаза, глядящие на меня с картины, отливают мерцающим золотом.

Я помню, как впервые увидела эти глаза – все еще оцепеневшая от горя. Мне кажется, что мои руки все еще чувствуют тяжесть сотрясаемого лихорадкой тела Колона и я все еще слышу стоны от мучительной рвоты своей матери. Меня только что привезли в монастырь, несколько монахинь суетятся вокруг меня, носясь с кружками чая и шепча слова утешения, но ничто из этого не кажется мне реальным. Ничто, кроме красной смерти. Потом матушка Уна отводит меня в часовню, и я смотрю в золотые глаза Нин-Анны своим левым карим глазом и правым золотым. Из-за того, что мои глаза разного цвета, другие дети нередко называли меня проклятой, а мама хмурилась, беспокоясь. Только отец говорил мне, что это знак удачи, и я всегда ему верила.

Когда я, единственная выжившая, сидела в нашем доме и ожидала прихода смерти, я задавалась вопросом, действительно ли мои глаза – это проклятие, из-за которого к нам пришла красная смерть. Но там, в часовне, матушка Уна рассказала мне правду. Мой золотой глаз – знак королевского дара.

– Ты принадлежишь богам, как никто другой в эти темные времена, – сказала она.

Затем матушка Уна объяснила мне, что я могу убить Рувена и спасти всех нас, но тогда это было для меня слишком сложно, и все, о чем я могла думать, глядя в золотые глаза Нин-Анны, так это о том, что я принадлежу ей, а она мне. Она понимает мое горе и ненавидит красную смерть так же, как и я. И она не позволит мне больше остаться одной.

От воспоминаний мое сердце наполняется благодарностью, и в полной прострации от долгих молитв я наклоняюсь и прижимаюсь лбом к земле.

– Спасибо, – шепчу я. – Спасибо за то, что дала мне новый дом. Пожалуйста, позволь мне отплатить тебе. Позволь мне служить тебе.

Я не могу сдержать вырвавшихся из меня простых, но в тоже время пугающих и смелых слов и, сглатывая, нахожу прибежище в ритуальных словах.

– О, владычица золотых рук и исцеления, даруй мне свою силу! Даруй мне свое благословение! Помоги мне отомстить за твой народ и освободить его.

А потом я засыпаю. Мне кажется, я совершенно не хочу спать, но воздух вокруг меня настолько свят и тих, солнце ласкает и греет спину, а плитка у моего лба прохладная и приятная.

Наверное, Нин-Анна довольна мной, раз позволила забыться таким сладким сном. Я не встаю и не молюсь, а прислушиваюсь к своему дыханию и думаю, что через мгновение смогу пошевелиться.

Но проходит еще мгновение…

Я стою на коленях в монастырском саду. На мою шею падает солнечный свет, в ушах я слышу жужжание шмелей, а в воздухе витают ароматы лаванды и розмарина. Маленькие беленькие облачка плывут по кристально чистому голубому небу, и день настолько прекрасен, что я могла бы смотреть на облака и вдыхать этот воздух вечно.

Но я знаю, что в этом саду зарыто что-то важное, поэтому начинаю разгребать землю. Влажная и темная, она легко поддается, и с каждой горстью мое сердце начинает биться все быстрее, потому что я так близко, так близко, я найду…

Я зачерпываю еще одну пригоршню, и вот оно! Из-под земли высвобождается пара бледных рук, они тянутся пальцами к небу. И это самое прекрасное, что я когда-либо видела. Импульсивно я тянусь вниз и сжимаю эти руки, а странные пальцы крепко сжимают мои в ответ. На наших ладонях земля и песок, но от этой шероховатости мне хочется плакать, потому что это означает, что все происходящее – реально. Так же как и испытываемые мной утешение, облегчение и осознание будущей радости. Я знаю, что должна продолжать копать, ведь под землей похоронен целый человек, ожидающий освобождения, но я медлю, потому что этот момент слишком сладок, чтобы от него отказываться. Я чувствую, что предъявляю права на кого-то, кто предъявляет права на меня…

Звук открывающейся двери заставляет меня проснуться.

Я резко выпрямляюсь, но моя голова все еще затуманена сном, а сердце колотится от страха и стыда. Я что, заснула во время бдения, как какой-нибудь избалованный ребенок? Половина монахинь и так уже не считает меня достаточно сильной или храброй. Что, если это станет последней каплей, которая заставит матушку Уну решить, что мне придется ждать еще год?

Я осмеливаюсь оглянуться через плечо, и мой страх перерастает во что-то более кислое. В дверном проеме стоит Анабекха в голубовато-серой вуали послушницы.

Мы попали в монастырь с разницей в несколько месяцев. Единственные дети, которых монахини вырастили за последние десятилетия.

– Она всего на два года старше тебя, – сказала матушка Уна, когда в монастырь попала Аннабекха. – Вы будете подружками по играм. Как сестры.

Но с таким же успехом эти два года могли бы быть и десятью. Мы никогда не играли вместе. Анабекха была слишком занята тем, что впитывала все, чему могли научить ее монахини, только была на шаг быстрее и лучше меня. Когда шесть месяцев назад она попросила принять постриг – никто не выразил ни малейшего сомнения.

– Не волнуйся, – говорит она мне, улыбаясь. – Я никому не скажу.

И я молча киваю. Мне следовало бы поблагодарить ее, но вместо этого мне хочется шипеть и плеваться, как кошке. Я знаю, что это всего лишь моя ревность, из-за которой ее доброта кажется мне снисходительностью, но мне все равно хочется так сделать.

Еще одной вещью, доказывающей, что Анабекха лучше меня, может стать то, что она никогда не испытывала ни малейшей зависти к тому, что у меня, в отличие от нее, есть королевский дар. Даже несмотря на то, что многие монахини считают, что она была бы лучшим выбором.

«Возможно, они правы», – мрачно думаю я, наблюдая, как она заходит в часовню, чтобы зажечь свечи на алтаре.

Даже ее походка идеальна. Тихая, но уверенная, грациозная и размеренная. Но когда Анабекха останавливается у свечей, ее тонкие руки превращают ритуал их зажжения в танец.

Мыслями я возвращаюсь в недавний сон и вспоминаю прикосновение тех рук, обхвативших мои, и твердые костяшки пальцев. Я понимаю, что это, скорее всего, были руки мужчины, ведь они были достаточно большими, чтобы накрыть мои. Мое лицо немедленно вспыхивает, но несколько мгновений я не могу перестать прокручивать воспоминание в голове.

Нин-Анна требует, чтобы ее монахини соблюдали целибат, и раньше я никогда не думала об отказе от прыщавых мальчишек на побегушках, которых видела на рынке, как о жертве. Они никогда не казались мне достойнее богини. Так что, наверное, глупо мне сейчас испытывать эти чувства только потому, что в моем сне я почувствовала себя желанной и избранной…

«Ты избрана богами! – напоминаю себе я. – Ты желанна для Нин-Анны и нужна королевству. Не Анабекха, а ты».

Поэтому я принимаю идеальную позу, устремляю взгляд на картину с изображением Нин-Анны и изо всех сил стараюсь молиться, пока Анабекха раскладывает псалтыри, а монахини гуськом входят в часовню петь вечерню. Я не отвожу взгляда от золотых глаз богини, пока не слышу тяжелый стук шагов. Я понимаю, что к часовне приближается матушка Уна со своей тростью. Теперь я не могу не оглянуться.

Волосы матушки Уны совсем побелели, но на смуглом лице выделяются по-прежнему светлые глаза. Она улыбается мне, будто я хорошо поработала, и меня охватывает нервная гордость.

– Лия Куринава, – произносит она своим глубоким хрипловатым голосом. – Ты заступила на дежурство?

– Да, преподобная мать, – отвечаю я, потому что, оставаясь здесь, я не ела и не пила. Лишь молилась.

И конечно, этого ей достаточно.

– Тогда вставай и присоединяйся к нам в восхвалении Нин-Анны, – говорит матушка Уна. – И отомсти за нас.

Но я не отправляюсь мстить за них немедленно. В монастыре не принято прерывать ни молитву, ни трапезу. Поэтому, закончив петь вечерню, мы отправляемся в трапезную, чтобы поужинать холодной фасолью и беконом.

Обычно ужин – это самая веселая трапеза за день. Завтрак в монастыре проходит в тишине и предрассветной суете, а в обед, самый сытный прием пищи, одна из монахинь читает вслух старую проповедь или житие какого-нибудь святого, и если у нас остается время для разговоров, то мы должны лишь обсуждать только что прочитанное. За ужином же нам разрешается говорить сколько угодно и о чем угодно. Обычно мне не нравится разговаривать, я больше люблю слушать. Но сегодня вечером разговоров за столом не слышно совсем.

Сначала я слишком была занята поглощением фасоли, но, когда начала выскребать остатки соуса из своей миски, поняла, что никто из старших монахинь не сделал мне замечания по поводу того, что я слишком быстро ем. В комнате непривычно тихо, и стоило мне поднять глаза, как я заметила, что многие монахини мгновенно отвели свои взгляды. И все равно я могу точно сказать, что половина из них смотрела именно на меня.

Я опускаю взгляд на свою ложку и понимаю, что фасоль с беконом, которые обычно кажутся мне особенно вкусными после целого дня голодания, падают в мой желудок как комок глины. Глаза монахинь и лица, направленные на меня, оказываются выжженными на дне моего сознании, хотя меня беспокоят не столько их скептические и тревожные взгляды, сколько разговоры. Много лет я слышала разговоры монахинь о том, как им жаль, что это не Анабекха родилась с королевским даром. К этому я привыкла. Но сегодня некоторые из направленных на меня взглядов были полны благоговения и надежды. И теперь они будут меня преследовать. Ведь как назло, именно сегодня, после всего, через что я прошла, готовясь к грядущему событию, я уснула во время бдения, и мне снился мужчина, который держал меня за руки. Монахини Нин-Анны не могут даже допустить в свою голову мысль о каком-то мужчине, а я думала об этом целых несколько минут после пробуждения.

«Я не подведу, – обещаю я себе и всем им. – Больше никто не умрет той смертью, которая постигла мою семью».

После ужина я иду в свою комнату и надеваю свою самую лучшую белую блузку и серо-голубую юбку, а затем возвращаюсь в часовню. Матушка Уна ждет меня перед алтарем, держа в руках нож с лезвием из слоновой кости. Когда я вижу его бледный блеск, мое сердце начинает колотиться сильнее от страха и нетерпения одновременно.

– Когда я была моложе тебя, – говорит матушка Уна. – Я видела, как одна девочка зашла в заросли терновника. Шипы будто расступились перед ней, пропуская вперед, но едва она оказалась внутри, как решила вернуться. Тогда шипы мгновенно сомкнулись, и она, крича от боли, умерла у меня на глазах.

Я слышала эту историю уже сотню раз. Сначала слова матушки Уны вызывали у меня мурашки, а мысли об острых шипах, пронзающих мое тело, не давали спать по ночам. Но сегодня вместе с мурашками я чувствую еще и вспышку негодования. Почему она не может поверить в то, что я запомнила ее историю?

– Я все это знаю, преподобная мать, – говорю я. – Я не стану колебаться и не поверну назад. Я не остановлюсь ни перед чем, пока Рувен не умрет от моих рук. Клянусь.

Матушка Уна кивает, и на ее лице появляется строгое удовлетворение. Другая монахиня подходит ко мне с кожаными ножнами в руках, а матушка Уна сама опускается на колени, чтобы пристегнуть их к моей ноге.

Затем в сопровождении Анабекхи и сестры Зенуван я направляюсь на встречу к колдуну, который заставил наших богов замолчать.

Когда мы были здесь вчера с сестрой Зенуван, на площади перед дворцом гремел практически карнавал, а сейчас она во тьме и освещена лишь светом нескольких газовых фонарей, стоящих по ее периметру. Большинство торговцев уже покинули площадь, а те немногие, что остались, поспешно собирают свои вещи. Никому не нравится находиться рядом с терновником после наступления темноты. Ходят слухи, что с заходом солнца кустарник начинает петь, заманивая людей на верную смерть.

Несмотря на то что жители Рунахии забыли о своей любви к королевской семье, начали забывать о вере в богов и превратили колдовство Рувена в достопримечательность для туристов, они все еще уважают опасность терновника.

Я выхожу на площадь и не слышу никакой песни. Только тихий свист вечернего ветерка, ворошащего старые газеты, и шум от перекатывающегося по булыжникам мусора. Прямо передо мной – терновник. Он словно гора, сотканная из теней, возвышается над огромной железной оградой, которая возведена вокруг него, чтобы помешать таким девушкам, как я, идти на смерть. Ускоряя шаг, я направляюсь к огромным железным воротам с висящим на них замком. Несмотря на мурашки, бегущие по моим рукам, я хватаюсь за металлические прутья и чувствую, как железо холодит мои пальцы.

«Сейчас!» – думаю я.

Я определенно готова к тому, что собираюсь сделать, но чувствую странное желание зарыдать. Этот порыв одновременно тошнотворный и восторженный.

Я оглядываюсь, когда чья-то рука касается моего плеча, и вижу, как озабочено, сведя брови вместе, на меня смотрит Анабекха.

– С тобой все в порядке? – спрашивает она.

– Да, – отвечаю я, в кои-то веки встречаясь с ней взглядом и не желая при этом спорить.

Я собираюсь сделать то, чего не сможет она, и, когда я, наконец, закончу свою миссию, мы станем сестрами. Равными. Никто и никогда больше не будет сравнивать нас.

Я стану тебя достойна, и ты будешь мной гордиться.

– Уверена, что у Рувена не будет против тебя ни единого шанса, – говорит Анабекха.

– Просто помни, – напутствует сестра Зенуван, – если ты поймешь, что он настороже и собирается нанести удар ножом, ты всегда можешь очаровать его, как святая Одинакха когда-то очаровала земоринского генерала.

Навеянные ее словами воспоминания о моем сне – о голых руках, прикасающихся к моим, – вызывают у меня дрожь, и мое лицо немедленно вспыхивает румянцем.

– Нет, я не смогу, – выпаливаю я.

– Почему нет? – усмехается сестра Зенуван. – Я уверена, что ты такая же хорошенькая.

– Одинакха была святой Зумариэла, – бормочу я.

Соблазнить генерала, вторгшегося в наше королевство, чтобы убить его во сне, – идеальный способ послужить богу любви и войны, но это противоречит тому, что свято для богини, которая чтит свежесть капель росы, весну и девственниц.

– Я собираюсь стать монахиней Нин-Анны, – напоминаю я сестре Зенуван.

Наша богиня смирится с тем, что я убью Рувена, по той же самой причине, по которой она позволяет своим монахиням ампутировать пораженные гангреной конечности, но она никогда не смирится с бесчестием.

– Тогда у тебя еще больше причин наслаждаться жизнью, пока есть возможность, – улыбка Зенуван становится шире.

Внезапно нас окликает мужчина, вышедший на середину площади.

– Эй, там! Что вы там делаете?

Нас заметили.

И уже скоро кто-нибудь попытается нас остановить.

– Иди! – говорит сестра Зенуван. – Сейчас.

– Помогите мне подняться, – говорю я, и Анабекха вместе с сестрой Зенуван опускаются на колени и сцепляют руки, создавая опору для моих ног.

Я наступаю на их ладони и в дикой спешке вскарабкиваюсь на ворота. Какое-то мгновение, хватая ртом воздух, я балансирую на их верхушке, а затем…

Я перекидываю ноги, не обращая внимания на шипы, цепляющиеся и рвущие мою юбку, и падаю вниз. В темноту терновника.

## 3

Уже на полпути к замку я едва не лишаюсь рассудка. Я не знаю, как долго я, шаг за шагом, бреду сквозь густую, заросшую терновником тьму, но он давит на меня со всех сторон, будто став клеткой, подогнанной под мое тело. Колючие ветки скользят по моим волосам, не запутываясь в них, но царапая кожу головы, а когда я протягиваю руки вперед, призрачные шипы лезут в мои рукава. Они не портят ткань, но прокалывают кожу и пускают кровь. С каждым моим шагом терновник будто бы бесшумно расступается передо мной, оставляя двухдюймовое пространство между своими шипами и моим лицом. А позади меня снова смыкается, темный и плотный, как смерть. Сквозь это переплетение колючек не пробивается ни один лучик лунного света, и я знаю, что не сошла с красно-золотистой мозаичной дорожки только благодаря моей маленькой масляной лампе. Ее тусклый и мерцающий свет делает шипы еще острее и придает их движениям сверхъестественную таинственность. Ветви терновника пугают меня своей необъятностью, будто я направляюсь не в центр, полный шипов и тьмы, а пытаюсь выбраться из него наружу. Будто я стою на мелководье огромного океана, и в любой момент может начаться шторм.

А самое страшное, что терновник что-то шепчет мне. Его шепот заставляет мой желудок скручиваться от страха, и по моей спине ползут мурашки. Сначала я подумала, что это просто ветер, просачивающийся сквозь колючки, но с каждым шагом я все больше убеждаюсь в том, что это шепот терновника. Только я не знаю, шепчет ли он что-то сам себе или обращается ко мне. Я слышала истории о том, как терновник поет завораживающие песни. И по мере того как я все глубже погружаюсь в его дебри, мне хочется, чтобы это было правдой. Ведь тогда это уже будет не просто терновник, а сущность, которая чего-то хочет или желает. Тогда я могла бы бросить ему вызов и сорвать его планы.

Но я знаю, что это просто фантазии, которыми я тешу себя по мере моего движения от шипа к шипу. Терновнику будет все равно, даже если он меня убьет. Если эта темная колючая лоза внезапно обовьется вокруг моих ног и рук, а шипы разрастутся, чтобы надеть меня на себя, как животное на вертел, это произойдет так же спокойно и неизбежно, как проливаются зимние дожди.

Я вспоминаю рассказ матушки Уны о девочке, которая умирала в этих колючках. Думаю о людях, которые пытались войти в эти дебри и не вернулись. Большинство из них, как и я, были наделены королевским даром, но это их не спасло.

Неужели ты так сильно от них отличаешься? Думаешь, ты лучше их?

Нет, но если сейчас я поверну назад, то умру.

Медленно и очень осторожно я делаю еще один шаг вперед, и лианы внезапно разматываются, обнажая спрятанный в них скелет. С него будто соскоблены все следы кожи, волос и одежды. Он абсолютно белый и все же каким-то образом выглядит почти живым. Наверное, потому что не висит себе мирно, как реликвия в церкви. Его костлявые руки все еще цепляются за шипы, будто он пытается вырваться из их хватки, череп скелета запрокинут назад, а челюсть раскрыта в немом крике.

Я ничего не могу с собой поделать и вздрагиваю от ужасающего зрелища, а затем мгновенно вспоминаю, что возвращение назад попросту меня убьет. Поэтому я пытаюсь проскочить вперед, не касаясь скелета, но спотыкаюсь и, пытаясь ухватиться за что-нибудь, роняю лампу.

Она даже не успевает удариться о землю. Терновник ловит ее первым. Я хватаюсь за лампу, но слишком поздно. Лианы обвились вокруг ее ручки, и у меня не получается вырвать лампу из их хватки, а попытка выдернуть ее заканчивается тем, что шипы впиваются мне в кожу, и я со вздохом опускаю руку. Лампа не погасла, но ее пламя танцует вне пределов моей досягаемости, будто смеясь над моими усилиями. Я все еще вижу скелет, висящий прямо передо мной, но теперь он сдвинулся. Или, скорее, терновник сдвинул его, разобрав на кости, чтобы создать подобие созвездия, и оно теперь обрамляет выход, словно арка, через которую я должна пройти.

Внезапно на меня обрушивается ужас, и в течение бесконечного и тошнотворного мгновения все, что я могу, – стоять как вкопанная. Вот что сделает со мной терновник, если я совершу хоть малейшую ошибку. Если мои недостатки, как всегда, возьмут вверх, шиповник разорвет меня на части.

Мне хочется кричать. Хочется развернуться и бежать, ногтями вырывая себе путь из этого кошмара, но это приведет меня лишь к смерти.

Мрачное и холодное отчаяние накрывает меня, затягивая в свои глубины, и я понимаю, что отступить уже не могу. Если я поверну назад, шипы разорвут меня на части. Поэтому, если я хочу жить, мне придется лицом к лицу столкнуться с темнотой и пробираться вперед через лабиринт из костей. Но мне не хватает храбрости. Я просто не такая.

«О, Нин-Анна!» – мысленно обращаюсь я к своей богине, но не могу сдвинуться с места даже с молитвой.

Не знаю, как долго я стою на одном месте, борясь со своим прерывистым дыханием и всхлипами, но наконец в мою голову приходят мысли, звучащие как строгий голос матушки Уны:

– Ты когда-нибудь по-настоящему любила богов? Ты когда-нибудь любила свою семью?

Я столько раз клялась, что отомщу за их смерть, убив Рувена. Столько раз клялась, что больше никто никогда не умрет так, как мои мама, папа и Колон. А единственный способ добиться этого – идти вперед.

Я заставляю себя сделать несколько медленных глубоких вдохов, один за другим, и, игнорируя страх, бурлящий в моем животе, наклоняюсь, чтобы снять туфли, а затем чулки. Если я собираюсь идти вперед без лампы, мне нужно будет чувствовать, что я не схожу с пути. Мозаика под моими босыми ногами безжалостно холодна. Дрожа, я загибаю пальцы ног, а затем расправляю плечи и закрываю глаза.

– О, светлая владычица рассвета, помоги мне, – тихо молюсь я Нин-Анне. – Направь меня, дай мужества, выведи из этого места. Помоги мне, помоги, помоги!

По-прежнему с закрытыми глазами, я делаю шаг вперед, вытянув руки перед собой, и осторожно скольжу босой ногой по мозаичной дорожке. Первый шаг кажется почти невозможным, но следующий дается уже легче, а на третьем нащупываю пальцами рук гладкий изгиб кости и тут же отдергиваю руку. В тот же момент впереди раздается грохот, и даже с закрытыми глазами я точно знаю, что произошло. Ветвь терновника, на которой висел скелет, растворилась в воздухе, и кости упали на землю.

Тихий стон ужаса вырывается из моего горла, и несколько мгновений я не шевелюсь. Заикаясь, продолжаю шептать отчаянную молитву:

– О владычица золотых рук и исцеления! О владычица золотых рук и исцеления…

В конце концов ужас, сжимающий мой желудок, начинает таять, и я осторожно продвигаю ногу вперед. Кости тихонько постукивают о мозаику, когда я сдвигаю их с дороги пальцами ног. Это же всего лишь кости. Чистые и прохладные на ощупь.

Я помогала монахиням переодевать тела людей, умерших в монастырской больнице. А к язвам, сыпи, опухолям и зловонной плоти бедняги, умершего от гангрены после того, как он отказался позволить монахиням ампутировать его ногу, прикасаться было гораздо страшнее. И все же я могла это вынести. Монахини Нин-Анны поклялись исцелять больных и заботиться о телах тех, кого им исцелить не удалось. Я же была рождена для того, чтобы спасти королевскую семью, и, возможно, это означает, что у меня есть долг перед всеми, кто пытался сделать это раньше и потерпел неудачу. Поэтому, шепча молитву за упокой души безымянных костей, я продвигаюсь глубже в заросли терновника, хотя новоприобретенная решимость не облегчает мой путь.

Когда заросли терновника наконец расступаются, и мои глаза после темноты ослепляет бледный лунный свет, мне удается сделать один шаг вперед, после чего я падаю на колени.

Какое-то время все, что я могу делать, – это хватать ртом воздух. Ребра сжимаются под корсетом, который обычно не доставляет мне дискомфорта. Я не могу поверить, что все кончено. Не могу поверить, что я выжила. Мое тело все еще дрожит при воспоминании о шепоте терновника, а кожа чешется и щиплет в тех местах, где он царапал меня.

Но я жива.

Я приподнимаюсь и смотрю, до чего смогла добраться. В старых легендах его называли Дворцом десяти тысяч арок, и, глядя на него сейчас, я думаю, что это точное название. Прямо передо мной возвышается дворец, состоящий из арок, нагроможденных одна на другую. Одни из них глухие и вписаны в ровную стену, другие обрамляют двери или окна, а третьи образуют открытые проемы на балконах.

Я стою прямо перед главным входом во дворец. Когда-то давным-давно, в один летний день, через эти огромные позолоченные двери прошел Рувен. Они все еще приоткрыты.

На левой двери вырезано изображение высокого величественного мужчины без лица, только большое кольцо вместо головы. Томбриэл – бог звездного света и мудрости. На правой двери изображена властная дама с изогнутыми рогами на голове и костяной пластиной, закрывающей лицо. Джуни-Акха – богиня победы и дневного света. Они слепо смотрят на меня сверху вниз. Безмолвные, как и остальные боги. Такими они оставались на протяжении пятисот лет.

Молчать им осталось недолго.

Я вскакиваю на ноги и поднимаюсь по лестнице во дворец.

## 4

Солнечный свет, льющийся через высокие узкие окна коридора и, словно масло, скользящий по полу, слепит мои глаза. Это так неожиданно, что я не сразу понимаю, почему щурюсь, а мои глаза слезятся.

В изумлении я выхожу на один из залитых солнцем участков мрамора. Он кажется почти горячим, как будто пролежал на солнце несколько часов. Сначала я не могу понять, как возможно, что за пределами дворца царит весенняя полночь, а внутри в разгаре летний полдень, но потом вспоминаю о летнем дне пятьсот лет назад. Рувен захватил своим заклинанием не только двор, но и время. Своим колдовством он поймал тот час летнего дня, словно муху на мед. Воздух, которым я сейчас дышу, пятьсот лет назад занес в эту комнату летний бриз, поэтому он пахнет так сладко и в нем нет примеси мусорной вони и фабричного дыма, которыми сегодня пропитан весь Аназир.

Внезапно мое удивление сменяется колючим страхом, проносящимся по моему позвоночнику. Я попала прямиком в момент триумфа Рувена.

– Но я смогла пройти через терновник, – говорю я сама себе. – Я могу убить его.

Поэтому я продолжаю свой путь и уже в следующем коридоре нахожу первых спящих вечным сном людей. Судя по одинаковым туникам, это слуги. Одна из них – женщина средних лет, стоящая на коленях в углу комнаты, прислонилась головой к стене. А другой, лежащий в центре, раскинув руки, – юноша с молочно-бледным лицом и рыжими волосами. Я опускаюсь на колени рядом с ним и касаюсь его щеки. На ощупь кожа мальчика теплая, мягкая и здоровая. В нем нет холодной неподвижности трупа, но он не дышит, а прикоснувшись к его шее, я не чувствую биения пульса.

И снова по моей коже бегут мурашки от осознания того, насколько огромна и сверхъестественна сила Рувена. Обитателей дворца удерживает внутри отнюдь не сон. Создается впечатление, что все пятьсот лет они провели в моменте между вдохом и выдохом, между одним ударом сердца и следующим.

Пройдя через дюжину комнат, я наконец улавливаю шум. Тихий стук, который в монастыре, окруженная суетой монахинь, я бы никогда не заметила. Но здесь, в абсолютной тишине спящего дворца, этот стук кажется мне ударом гонга.

Сейчас, здесь.

Я встречусь с ним.

Иду на шум, заворачиваю за угол и вижу небольшую, богато украшенную столовую. Должно быть, она предназначена для королевской семьи. Сначала мне в глаза бросаются позолоченные стулья и длинный стол из темного отполированного камня, в дальнем конце которого сидит Рувен.

Первая ошеломляющая меня мысль: «Он всего лишь мальчик».

Потому что человека, пьющего из украшенного драгоценными камнями кубка, едва ли можно назвать мужчиной. Он выглядит не более чем на год или два старше меня. На его бледном вытянутом лице все еще присутствуют мальчишеские черты, но губы сердито искривлены. И он красив. Я всегда представляла себе Рувена похожим на его изображение, которое мы сжигаем каждый год в ночь костров. Отвратительным усохшим стариком, кожа которого покрыта шрамами от темной магии. Возможно, с фурункулами или гнойниками. Но на самом деле он выглядит так, как я всегда представляла себе принцев древности. У него аристократические линии носа и подбородка и величественная осанка. Даже в тусклом свете я вижу, как сияет золотистая радужка его правого глаза.

С дрожью я осознаю, что он такой же, как и я. Он не больше принц, чем я принцесса. Мы оба – простые люди, рожденные с королевским даром. Но я использую этот дар, чтобы служить богам, а он использовал его, чтобы стать колдуном.

Пока я смотрю на Рувена, он не торопясь делает глубокие глотки своего напитка, а затем, наконец, поднимает на меня глаза и смотрит поверх ободка кубка. Отчасти презрительно, отчасти со скукой.

– Ах, – говорит он. – Наконец-то они нашли еще одного.

Его голос глубже, чем я ожидала, но он произносит слова как-то странно, слишком четко их выговаривая, и через секунду я понимаю, в чем дело.

– Ты пьян? – спрашиваю я.

Я и представить не могла, что первыми словами, которые скажу еретику-колдуну, разрушившему мое королевство и убившему мою семью, будут эти.

– Недостаточно, – говорит Рувен, отчеканивая каждое слово. – Как ты думаешь, в этом дворце осталось еще хоть немного вина? Хоть оно и не приносит мне достаточно забвения.

– Ты ужасно пьян. – Я качаю головой, даже не от страха, а от отвращения. – Ты… как ты мог?

Рувен с грохотом ставит кубок на стол, и вино выплескивается через край.

– Это и есть преступление, в котором ты собираешься меня упрекнуть? Пробравшись через мой терновник и выжив, что, кстати, не удавалось никому за все пятьсот лет, ты собираешься читать мне лекцию о вреде вина?

– Мало того, что ты превратил этот дворец в усыпальницу, – огрызаюсь я, – так теперь решил еще и кутить в нем?

– Ты что, воспитанница монастыря? – Он откидывает голову назад и смеется. – Злишься на мой маленький порок больше, чем из-за разрушения своего королевства?

Я прикусываю губу, думая о телах мамы и папы, лежащих рядом в постели, скользкой от крови и рвоты. Я думаю обо всех людях, лежащих на койках в нашей больнице, которых покинула надежда на то, что сила нашей богини принесет им исцеление. И думаю о скелете в терновнике. Безымянном человеке, который пытался все исправить и умер в мучениях, а из его костей сделали чудовищное зрелище.

– Я не злюсь, – говорю я странно спокойным голосом. – Я испытываю отвращение. В твоих руках была сила, способная привести Рунахию к покорности и заставить замолчать богов. И для чего ты использовал ее? Для того, чтобы добыть себе еще одну чашу вина?

– Сила? – Голос Рувена становится мрачным. – Ты думаешь, у меня есть сила, мышонок?

Мой желудок скручивает от знакомого чувства стыда за то, что мой потенциал снова оставляют без внимания. За то, что меня считают слишком тихой и мечтательной. Считают, что у меня никогда ничего не получится.

– Я не мышонок, – говорю я.

– Ну, у тебя не хватит когтей, чтобы стать кошкой. – Рувен поднимается со своего места и двигается ко мне с такой кошачьей грацией, которой у меня действительно никогда не было. – Или тебе просто не хватает ума, чтобы напасть на меня исподтишка. Из тени.

Когда он приближается ко мне, моя кожа будто вспыхивает, но я вспоминаю, что к одной из моих ног пристегнут нож. Сотню раз в монастырском морге одна из сестер внимательно смотрела, как я отрабатываю смертельные удары ножом под дюжиной различных углов на невостребованных мертвых телах нищих, но Рувену об этом неизвестно. В моем животе разгорается огонь, состоящий из обиды и ликования. Он считает меня безобидным мышонком, и именно это позволит мне победить.

– У тебя в запасе более чем достаточно заклинаний, чтобы тебя называли колдуном, – отвечаю я. – Или ты собираешься притвориться, что пришел сюда и уничтожил Рунахию не по собственной воле?

На его лице появляется выражение, которое я не могу распознать, а затем он внезапно оказывается рядом и, нависая надо мной, кладет ладони на стену по обе стороны от моей головы.

– Кто тебе пообещал? – спрашивает он почти нежно, и я вздрагиваю.

– Что?

– Кто-то дал тебе какое-то обещание, – усмехается он. – Пообещал, что если ты будешь сильно стараться, если будешь послушной и сделаешь невозможное, то станешь героем и все твои усилия будут этого стоить. Не лги мне! Не может существовать иной причины, кроме как разрушение моих чар, наложенных на дворец, по которой ты и твой золотой глаз могли сюда прийти. Кто дал тебе подобное обещание?

Слишком ошеломленная странной нежностью в его взгляде, чтобы подумать, я честно отвечаю на вопрос:

– Монахини Нин-Анны, – говорю я. – Они нашли и спасли меня, они…

Осознав, что я наделала, я захлопываю рот на замок, подавляя вырвавшийся из него предательский поток слов. Рувен не имеет права знать о моем прошлом, моих страхах и надежде.

– А тебе тоже кто-то дал обещание? – спрашиваю я, надеясь, что мой вопрос его заденет, но, услышав его, он только выпрямляется, отстраняясь, и улыбается.

– Ты плохо выучила урок. Я родился таким же чудовищем, как и ты.

Внезапно я перестаю чувствовать себя беспомощной, потому что Рувен ошибается. Его глаза могут казаться мне нежными и понимающими, но он совсем не знает меня. Я – не чудовище. И монахини никогда не называли меня так. Они говорили мне, что боги благословили меня на особую миссию и, выполнив ее, я смогу принять обет и занять свое место в монастыре. Если я убью Рувена, у меня будет все, о чем я мечтала. Я отомщу за свою семью, и больше никому не придется страдать и умирать так, как они. Монахини любят меня, а я люблю Нин-Анну. Так что мне все по плечу.

Когда я снова смотрю в его глаза, биение моего сердца учащается.

– Конечно, мы чудовища, но разве мы не можем быть хорошими чудовищами? – спрашиваю я его с фальшивой бравадой в голосе. Но он не верит мне.

Я вижу это по улыбке и нежному взгляду глаз.

– Нет, – шепчет он. – Не можем.

Рувен наклоняется ко мне, и на какой-то безумный миг мне кажется, что он вот-вот меня поцелует. Сначала в губы, а потом в лоб. Но он этого не делает. Он крепко сжимает руками мои плечи, а затем упирается подбородком на макушку и вздыхает.

Сначала я напрягаюсь, но, поскольку он не делает ничего ужасного, потихоньку начинаю расслабляться.

– Знаешь, еще не поздно, – говорит Рувен мягким извиняющимся голосом. – В отличие от меня, ты не связана никакими клятвами.

В мгновение ока у меня пересыхает во рту, а сердце начинает биться как безумное, но мне удается взять себя в руки и спокойно спросить:

– Что ты имеешь в виду?

– Конечно, ты знаешь что. – Он отступает назад и встречается со мной взглядом, но я качаю головой, искренне смущаясь.

– Тебя вырастили абсолютные ублюдки, – ругается Рувен себе под нос.

– Это были монахини, – предостерегающе говорю я.

– Прости. Тебя вырастили полные суки.

Я сдерживаюсь, чтобы не ответить, что даже дикие собаки были бы для меня лучшей семьей, чем колдун. А монахини стали лучше и того, и другого.

В злости Рувена нет никакого смысла, но я понимаю, что могу воспользоваться этой слабостью.

– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я снова.

– Ты удивляешься, почему я пью? – глухо смеется он. – Колдовство, с помощью которого я связал королевскую семью, связывает и меня. Пока они спят, я бодрствую без отдыха и надежды на смерть, я… – Его взгляд будто бы затуманивается. – Я уже столько раз сходил с ума.

# Сноски

1

6 футов = 1,82 м.