Екатерина Луганская
Змееносец Ликише

Глава 1-4

Змеенсец ЛикишЕ.

1 глава

Большая, просторная комната, явно покои принца, дышала тяжелой, сладкой духотой. Высокие стрельчатые окна были плотно занавешены тяжелым бархатом вишневого цвета, чтобы удержать прохладу и спрятать тайну от палящего солнца. Воздух, густой и неподвижный, был пропитан запахами старого дерева, воска и горьковатого миндаля, что доносился из сада вместе с редкими, приглушенными окриками стражников. Посреди комнаты, на полу, выложенном затейливой мозаикой из синих и белых плиток, лежал толстый ковер с выцветшим, но все еще богатым восточным узором. В углу, у стены, обитой тисненой кожей с золотым растительным орнаментом, замер огромный резной шкаф темного дерева, инкрустированный перламутром. Чешуйчатые дверцы его были плотно закрыты, словно и они хранили чью-то вековую тайну.

Двое, стоявшие в самом центре этого великолепия, казались его частью и одновременно — чужеродными тенями. Они шептались, склонив головы друг к другу, и их тихий, шипящий говор нарушал торжественную тишину. Шторы на окнах едва заметно колыхнулись от сквозняка, пробежавшего по полу, и на миг обнажили полоску ослепительного, раскаленного добела неба, чтобы тут же снова сомкнуться, погружая комнату в полумрак. В этом приглушенном свете лица шепчущихся казались бледными масками, а тени от их рук, отбрасываемые на стены, плясали, словно живые, сливаясь с затейливой вязью на керамике.

— Вчера ты был превосхо-о-оден! Я даже не думал, что ты окажешься таким способным учеником. Но всё-таки твои усердия излишни. Это тело может не выдержать, а я не хочу тебя потерять. Думаю, эти смертельно-опасные испытания нужно проводить реже. Я еще не отошел от последнего поединка.

—Ни в коем случае! Я хочу большего. Мне надо всё! Я стану тем, перед кем они так трепещут! Я не остановлюсь! Этот грязный, погрязший во всякие гнусности мир нуждается в правителе, которого заслуживают. Я стану им!

—В последнее время ты сам не свой. Я же вижу этот пыл в твоем сердце, он до сих пор терзает тебя. Знал, нельзя поднимать семейную тему на последнем испытании. Этот огонь уничтожит тебя. Как только мы прибыли в город этих...этих падших. Увидели во что он превратился... Неблаговерные. Не веди себя опрометчиво, иначе говоря, торопишь события. Умей управлять собой! Мне и так часто приходится тебя усмирять и "его" в том числе. Скажу честно, вы оба ведёте себя так, забываясь, что ты смертный, а он нет. И меня это волнует.

—"Он" имеет на то право. Его предали, отвернулись, вычеркнули будто его и не было в помине, точно так же как меня, а про завет Даория... Покойный завещал нам триптих законов и не один не соблюдается! Город превратили в сплошной разврат. За развлечениями, которые они устраивают скрывается полная нищета и разруха. Фи, о чем говорить, ты же сам все видел. Все ради власти. Будь она проклята! Наивные глупцы, упрямые безумцы не видят ничего, кроме себя во власти... в короне! Самолюбцы, им главное держать в руках регалии... Мои регалии! А не править достойно городом, который построил мой "обожаемый" дедушка. Самозванцы. Мелкие заговорщики думают свести меня в могилу интригами и склоками? Теперь их черед расплачиваться. И поделом. Сегодня будет очень жарко. Я чувствую как горю внутри.—Воздух в огромной комнате застыл, будто сама реальность затаила дыхание. Первый голос будто прорвался сквозь тишину,-- Тобою управляет месть! Ибо я — твой наставник! Неужели я мог ошибиться в выборе ученика?! Откажись от своих слов! Будь холоден и сух, как камень в пустыне! Чтобы никто и никогда не смог разглядеть в твоих глазах ту жажду мщения, что горит в них сейчас! Твоя слепая, безрассудная страсть обратит в пе;пел все мои старания! Сколько можно твердить одно и то же? Ты обязан быть сдержанным! Надо ждать. Только ждать! Ибо тот, кто умеет ждать, неспешно и безжалостно… в конечном итоге получает абсолютно всё.

—Сколько?! Уже десять лет прошло! А ты — время! Я готов ка никогда!

— Ты еще не готов к таким испытаниям! — голос наставника прозвучал не как упрек, а как предостережение, — Ты слишком молод, чтобы обуздать его своим сознанием. Когда «он» обретает форму — ты спишь, а когда в сознание входишь ты — «он» беснуется. Типичная клетка. В плену у самого себя. "Он" мечется в кромешной тьме твой души, ищет лазейку, чтобы вырваться и явить себя миру. Тому, кому подвластно всё, всегда недостает главного. А что для тебя главное? Нет... ты еще не обрел этого. Потому не провоцируй «его» лишний раз. Не забывай, эта ментальная связь между вами может стоить тебе жизни, а «ему» — сосуда, в котором он живет. Как видишь, этот мир испортился до самой своей основы. Теперь эпитеты, метафоры, вся эта поэтическая абракадабра — стали буквальными явлениями. Они обрели формы и события. Лишнее слово, брошенное невпопад, может убить тебя, навлечь неисправимую беду. Если ты решил гореть, то… упокой твою душу. Даже я не в силах спасти тебя.

-- Но повелитель...

— Пока твой дед тешит свой одряхлевший дух сладкой иллюзией власти, забавляя чернь кровавыми игрищами на площадях, истинная угроза зреет не здесь. Она копится в тенях, которые отбрасывает его трон, в трещинах между мирами, что он своим высокомерием раздвинул... Твои же родители… — голос сорвался на ледяную усмешку, лишенную всякой теплоты. — Они отринули само солнце, прокляв рассвет. Они смотрят на тебя и видят лишь тень завоевателя, очертания тирана. Они ослеплены страхом перед правдой и гордыней. Чтобы признать, что их спасение носит личину их величайшего кошмара... упаси мою душу, не быть мне на их месте!

Пауза повисла густым, тяжким полотном.

-- Спаситель, а разве Лютос?

— Твой старший брат, Лютос… Может его душа и чиста, как первый снег, но плоть неуклюжа и лишена дара. Он — щит из глины, подставленный под удар божественного молота. Он не устоит. Нет. Он не сдержит грядущего диссонанса нашего мира! Его доброта обратится в пепел, и от нее не останется и воспоминания когда ты станешь у него на пути. И потому это бремя братоубийства падет на тебя. Они готовы похоронить магию раз и навсегда и только ты стоишь между ними и абсолютной властью.

Первый выпрямился во весь рост, расправил плечи, изображая боевой дух.

-- Я не позволю сделать этого! Сегодня как никогда время течет...

— Нет, мой юный друг, грядут времена, когда о магии мы будем вспоминать, как о сказке на ночь… Но этого не случится. Ибо ты — последний его страж. Маг. Колдун. Ты — возмездие для этого лживого рода и смерть для старого мира. В тебе одном — судьба всех.

Первый, тот что помоложе, стоял напряжённый, как тетива перед выстрелом. Пальцы его, сжатые в кулаки, побелели в костяшках — так сильно он давил в себе то, что рвалось наружу. Глаза, тёмные, почти чёрные, горели из-под нахмуренных бровей нехорошим, внутренним огнём, и в глубине их плескалось что-то древнее, змеиное, нечеловеческое.

И кожа его — он сам этого не замечал — начала меняться. У переносицы, меж бровей, проступил едва заметный рисунок: тонкая, чешуйчатая рябь. С каждой секундой узор полз шире, захватывал виски, спускался к скулам, делая лицо чужим, нездешним, пугающим в своём совершенном спокойствии. Он молчал, стискивал зубы, и только ноздри его тонко трепетали, выдавая дыхание зверя, запертого в клетке благородной плоти. Второй, что стоял напротив, перехватил этот взгляд, скользнул глазами по меняющейся коже и едва заметно отшатнулся. В комнате, пропахшей миндалём и воском, вдруг запахло чем-то диким — той древностью, от которой у людей холодеет спина.

. — Но многие считают меня демоном! Всевышним злом! Ты видел эти лица? Смех, обрывающийся ледяным ужасом. Шепотки, шипящие из каждой щели, будто я чума. Они ненавидят и боятся меня одновременно! Спаситель, скажи...

Спаситель покачал головой:

— Люди всегда предпочтут верить в удобную ложь о твоем падении, чем принять неудобную правду о твоем величии. Что им остается, кроме как прятать свой страх за маской презрения? Они жалки, ибо бедны — не золотом, но умом и духом. Им когда-то бросили обглоданную кость лжи, и они до сих пор грызут ее, боясь взглянуть на истину. Такая мерзость исходит от них!

Повисло тяжелое, густое молчание, разряженное лишь треском чем-то за окном.

— Думаю, пора вырвать у них эту кость, — голос молодого парня прозвучал тихо. — Пора напомнить, кто я. Я заменю их презрение на абсолютный, всепоглощающий страх. И в этом страхе они найдут то, чего я был лишен.

Это была беседа двух людей, что давно знали друг друга и имели общее дело. Слишком давно — десять лет уже минуло с той ночи, когда они впервые встретились на пустынной дороге жизни и поняли друг друга без лишних слов. Десять лет они носили свою опасную дружбу как краденый кинжал за голенищем — близко к телу, но спрятанную от чужих глаз. Первый, тот что помоложе, принадлежал к правящей династии сарфинов(царей). Кровь его была голубой, как предрассветное небо над королевским дворцом и такая же тонкая — оттого он и тянулся к грубой, земляной силе того, кто стоял напротив. А второй — о нём давно забыли. Забыли все, кому следовало помнить. Двор, армия, другие альхиды — все вычеркнули его имя из свитков, будто и не рождался он вовсе, будто не носил той же фамильной отметины под кожей. А зря забыли. Зря стёрли из памяти человека, чья кровь была древнее, чем само королевство, и чья магия могла свернуть горы или разбудить тех, кто спит под горами.

Он тоже был альхидом.

Когда-то давно гордыня затмила ему глаза. Он возомнил себя равным тем, кто правил землями, потянулся к силе, которую не смели тревожить даже безымянные духи этого мира . И поплатился. Не смертью — смерть была бы милостью. Его оставили жить с тем, во что превратили его... лицо.

Теперь вместо лица у него была маска.

Посмертная маска, снятая с человека, которого он любил больше жизни. Того, кто ушёл задолго до того, как гордыня толкнула его в бездну. Навощнный глиняный слепок уже потемнел, покрылся восковыми пятнами, хранил каждую чёрточку дорогого ему лица — высокие скулы, тонкие губы, запавшие глазницы, — но жизни в нём не было. Только мертвое лицо некогда пренадлежавший почившему сарфину Даорию.

Маска была воистину жуткой.

Не потому, что изображала смерть, а потому, что носивший её был живее всех живых. Из прорезей глядели глаза — чёрные, древние, горящие тем самым огнём, который не смогли погасить даже те, кто покарал его. И это соседство мёртвой глины и живой, неугасимой злобы рождало такую тошнотворную жуть, что даже видавшие виды наёмники отводили взгляд. А на щеке маски, у самого края, был выцарапан знак.

Знак альхида.

Это бесконечно вложенный трёхмерный октаэдр: каждая его грань повторяет форму целого, заключая в себе новый октаэдр, тот следующий, и так без конца, пока не сложиться узор.

В мире, где каждый знак, иероглиф нёс смысл, где любая закорючка могла означать либо благословение, либо проклятие, этот знак говорил сам за себя. Его не рисовали краской, его вышивали золотом на королевских одежах, а подобное сочетание клинышков и черточек -- его вырезали по застывшей глине ножом, глубоко и грубо. Знак о принадлежности к династии. О том, что когда-то этот человек имел стать, уважение окружающих, ему отдавали низкие поклоны. Ранее вокруг него собирались не просто союзники, а преданные псы, готовые рвать глотки за один его взгляд. Теперь то союзников не осталось. Никого.

Другой же - это молодой наследник, его преданный ученик, не боялся своего собеседника и не даром называл его спасителем. Совсем. Он смотрел на жуткую глиняную маску, на эти чёрные, горящие глаза — и не отворачивался. Наоборот — в его собственных глазах, тёмных, почти таких же древних, светилось доверие и благодарность. С ним он ощущал себя защищённым. С ним он знал: что бы ни случилось, этот человек — нет, это сущность в маске прикроет ему спину.

Прошло десять лет с того дня, как молодой корсей, один из принцев альхидского рода, впервые встретил этого... своего спасителя в маске.

Десять лет позорного изгнания из семьи.

Колдун удобно расположился на мягком диване, чувствуя себя вполне спокойно под самым носом у заклятого врага — правящего сарфина Аллеля, всеправителя земель этого мира. Потирая руки, он желчно добавил:

— Это торжество было устроено в честь твоего старшего брата, обожаемого корсея Лютоса Великолепного. Но будь уверен, сегодня все заговорят только о тебе.

Младший наследник, второй корсей, замер у высокого зеркала, вглядываясь в своё отражение, будто видел его впервые. Он и правда забыл, каково это — носить не грубую холщовую робу, а тонкие ткани. Чистую сорочку с накрахмаленными, досадно упирающимися в шею, воротниками. Белоснежные манжеты, щеголявшие изысканной вышивкой: золотые нити сплетались в прихотливые узоры из листьев гвоздики, шиповника и нарциссов на грубом плюсе в виде тех же клинышков и черточек. Роскошь, сравнимая лишь с драгоценным виссоном, которая теперь казалась ему чужой и неудобной.

"Сколько лет прошло?" — пронеслось в его голове и в голове калейдоскопом пролетели картинки прошлого.

День, когда его с позором изгнали из родового гнезда. Когда вышвырнули из родного дворца Мириды, как паршивого пса, под перекрестными взглядами стражников и придворных, сгорая от унижения. Затем долгий путь в кандалах. Убийственные пустыни, где солнце выжигало не только тело, но и душу. Разрушенная крепость на самом краю света, в проклятом самими богами Ириле. Средь тех, кого мир отринул: прокажённых, воров, убийц. Та жизнь не учила ничему, кроме одного — выживать. День за днём. Ценой грязи, крови и забытого достоинства. И вот теперь он здесь. Облачённый в парадные одежды, пахнущие не пылью и смертью, а ароматом ладана и надеждой. Но память тела не обманешь — под изящной тканью кафтана всё ещё прячется шрам от оков, а в глазах читается холодная ярость тех лет.

Парень долго стоял у зеркала, пытаясь найти в безупречном наряде какой-либо изъян. Его играла на нервах чрезмерная строгость линий и холодный синий цвет, несвойственный традиционной палитре его семьи. Потому парень в который раз переспросил:

— Главный цвет правящей семьи Асхаев-Дан — золотой. Моя мать, отец и брат кутаются в сияющем лёгком виссоне золотого цвета! Я часто сравнивал эту женщину с амфорой. Она была так молода и красива… и любила не меня.

Корсей хотел выглядеть так же, как его брат, ничем не отличаться, но его старый приятель был убеждён, что это просто волнение.

— Уже много лет виссон золотого цвета — это символ господствующего рода Асхаев-Данов. Ты — его плоть и кровь. И сегодня ты вернёшь себе это право.

-- Но...

— Это цвет вечной пустоты Безликой Богини! Ее изображают в синем плюсе неспроста. Эта ткань настолько груба, что не она не сминается, а ее заломы повторяют хруст ломающейся кости! Это образ нашей вершительницы загробного мира. Синие воды плещут, бьются дикие об скалы Ириля. Черные тучи как черные пересмешники нависли над над крошечной планетой, над Элидой и издали, в кромешной тьме, слышен резкий скрип ржавой колесницы справедливости. Ты слышишь уже? Слышишь? Это жалкий вой тысячи грешников в упряжке покаяний. Вот так и запомнят тебя, когда ты войдешь в этот проклятый зал! Пусть смиряться — синий цвет не только цвет скорби и печали, но и победы! Эти вещи всегда и везде ходят бок о бок вместе. Это их цена.

—Я все же не уверен, что Безликая Богиня одобрила, спроситься еще.

Парень заметно погрустнел. В который раз он посмотрел в зеркало, про себя подметил: «Кафтан на праздничном вечере, по-моему, Спаситель перегибает. Все и так понятно, я совершенно не похож на других альхидов. Белая кожа, черные глаза,выразительный взгляд, высокий лоб, прямой нос, губы плотно поджаты. Удивительно несхож на смуглых золотоволосых и голубоглазых смеющейся лиц Данов».

—Не думай об этих людях как о своей семье. Вспомни, сколько раз они пытались убить тебя! Покушались на твою жизнь даже в Ириле! Сколько мне пришлось спасти тебя! Пора им бы ответить за все!

Прежде чем отпускать от себя приемника, колдун напомнил ему об ошибках его семьи. Семья всегда хотели его смерти второму наследнику, но тот ссылался на то, что они были простыми людьми - не магами. Им инородны понятия равновесия природы, гармония в мире и космосе. Они не видят взаимосвязи сакрального замысла, вообще отрицают мироздание, от того их проблемы не более чем человечны - практические проблемы, материальные, а это значит только одно: захватить побольше властной функции,распределить влияние и наслаждаться жизнью.

Наслаждение.

С недавних пор ужасающая правда об их деяниях достигла до самих краев мира. Ради тотальной диктатуры они готовы уничтожить весь мир — растоптать землю на которой живут -- саму Элиду. И после нескольких неудачных покушений на его жизнь правящая семья внезапно сменила тактику. Из младшего наследника, они создали чудовище. Имя «монстра» выводили на каждой голой стене, его кляли на площадях, от него в ужасе шарахались, завидев ни в чём не повинного юношу. А старшего брата — Лютоса Великолепного, Лютоса Справедливого и Милейшего — превозносили до небес, нарекая спасителем мира.

И тогда парень наконец понял: его мать и отец жаждут не просто власти — они жаждут оказаться на самой вершине мироздания, они алчут обожествления. Они так хотели прикоснуться к небесам, что вознамерились стать богами. Их сердца, ничтожно пустые, они заполняли чем придется — лестью толпы, кровью врагов, дымом жертвенных костров.

-- ...умалишённые! Они готовы отдать целые города и поселения ради своего проклятого могущества! Предать всех и вся — и возложить на жертвенный камень весь мир! Они ломают божественный закон! Думают им не воздаться, глупцы. Придёт! Все им придёт!

— Нет! Я не допущу этого! Я — ужас в их глазах. Я — меч их возмездия. Я — их конец! -- Он сделал шаг вперёд, и тень от его фигуры легла на стену, приняв очертания грозного исполина.— Я стану тем, перед кем вся Элида сложит оружие и опустится на колени! — в его глазах вспыхнуло пламя, холодное и неумолимое. — Я — тот, кого должно бояться. И не будет больше распрей, ибо некому будет поднять против меня голос. Я — бич этого мира! Страшнее любых эпохальных битв и сражений...

В комнате повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь тяжёлым дыханием наследника. Казалось, сами стены содрогнулись от его слов, признавших в нём не человека, а силу природы — разрушительную и неудержимую.

—Тише, — зашипел колдун, успокаивая молодого собеседника. — Нас могут слышать! Их лазутчики повсюду! Спускайся, тебя уже давно ждут.

Корсей гневно сжимал кулаки. Он ощутил как вскипала в нем неотвратимые чувства справедливости. Цена за предательство будет очень высока! Теперь он как лицо правосудия пришел раздать по заслугам за поруганную честь. За гнусные преступления против человечества пришла их расплата и он как никто другой ждал когда наступит время когда он станет лицом к лицу с властной матерью и самопровозглашенного регента главного каменного города всей Элиды -- Мириды и тот дворец где и родился корсей, обожествляемый дворец Кях-си-Нимруз, что означает Дворец Полудня.

Да, он все еще помнил те пережитые минуты постыдного изгнания. В ярких красках снятся одни и те же сны, где он потерпел неудачу. Тогда ему было не больше пятнадцати лет, но старому сарфину этот факт не мешал отправить родного внука, наследника, куда подальше.

Корсей Ликише Офиус Асхаев-Дан.

Поначалу Ликише не понимал подстроенного своим спасителем, Аморфом, фокуса, но жизнь вдали от дома дала ему блестящую возможность жить так, как хотелось ему самому. Заниматься собой, повышать не только физическую силу, но и учиться магии и самоконтролю где угодно и как угодно. Не идти по распорядку дня, как его брат Лютос, не обременять себя накрахмаленными салфетками, парадными нарядами, одобрительно кивать во время дискуссий с набеленными дамами о красоте певчих птиц или о том, что подадут на ужин.

Ликише не был таким. Его выгнали из дома в надежде, что он сгниёт в стенах некогда разрушенной крепости Ириля. Они надеялись, что паренёк сломается и приползёт на коленях, умоляя о пропитании и ночлеге, но корсей не вернулся. Он исчез из поля зрения, и это оказалось их самым опрометчивым поступком. Теперь на месте руин возвышалась огромная крепость, а из толпы диких разбойников, воров и убийц выросла вполне дееспособная армия. Ликише не собирался конкурировать с Миридой. Ему было глубоко плевать на их деяния, но, понемногу лишая Мириду статуса правящего сарфина, он занимал ключевые деревни и мелкие поселения, через которые шли продовольственные караваны. Он думал, что, лишившись провизии, Мирида признает в нём законную власть.

И письмо, прибывшее из родного края, только подтвердило его намерения: «...новости самые скорбные. К.»

Кто такой «К.», Ликише знал не понаслышке. Это был его личный шпион в стенах собственного дома, чья переписка с таинственным анонимом «К.» приносила ему немало важных известий. Источник был самым надёжным, и не верить ему было глупо. Поэтому, не теряя времени, собрав вокруг себя приближённых слуг, он пустился в путь.

Ликише мог только догадываться, что его ждёт впереди. На этот счёт аноним «К.» решил умолчать. Не стал рассказывать. Значит, он в подозрении. Теперь никаких тайн, корсей едет домой и явит себя перед всеми в кафтане синего плюса! Совершить акт мести за те чудовищные преступления, что нанесли ему все Асхаев-Даны - станет сарфином нетолько Ириля, но Ириля

Глава 2

Сдавалось, будто это было вчера. Он вспомнил тот день, когда от него избавились, как от ненужной вещи. Выгнали из собственного дома и на глазах всейзнати втоптали в грязь, словно уличного пса. Поставили в пример тем, у кого имелось бунтарское настроение. Тем не менее острые воспоминания главного повстанца не забыты, и корсей готов показать на что он способен. И в тот же час они вспомнят не как о «втором», а о родном сыне — Ликише Офиусе Асхаев-Дане.

НЕТ!

Наследник!

Личность!

Достойный наследник, носивший в себе благородную кровь альхидов — высшей касты магов этого мира. Ради великой власти Ликише вероломно перешёл на сторону тёмных сил и добился немалого. Однако судьба корсея Ликише распорядилась иначе. Ему была уготована куда более невероятная участь, чем прозябание на троне нового города, выстроенного им самим.

Ликише родился вторым мальчиком и был ещё совсем малюткой, когда от него отвернулись родители, уделив всё внимание первенцу Лютосу — тому, на кого возлагала надежды вся Элида. Мальчика растили няньки вдали от коронованного брата, в отдельном флигеле с тремя комнатами — неподалёку от дома, где содержали рабов. Вся его жизнь с первых дней стала борьбой за выживание. С каждым новым днём мальчик рос всё более жестоким и грубым, проникаясь ненавистью ко всему миру. Слухи о его тёмных деяниях выходили за грань вообразимого. Люди винили его во всех бедах, будь то сломанная повозка или урожай, погубленный засухой.

Но этот день сулил ему новые испытания. Благодаря силе непреклонного духа мальчик упрямо рвался вперёд, стремясь всюду быть первым, но на фоне Лютоса Ликише всегда оставался «вторым» и виноватым. О нём сочиняли жуткие песни, от которых сами же дрожали. Его именем пугали детей по ночам, но "второму"это было только на руку.

Глава 3

Его судьбоносная встреча со своим спасителем, колдуном, произошла тогда, когда ему исполнилось десять лет. В день его рождения. Будущее для него не светило своими лучами славы. Ведь жизнь второго сына ничем не отличалась от жизни сына простой кухарки. Иногда ему так и казалось, если бы не дорогие наряды из хлопка. По обычаю, маленьких детишек любили и радовали до совершеннолетия. Это священная традиция, и в нее верили все миридийцы, опасаясь гнева своих богов. Карающая Мать-Берегиня — богиня жизни, семейного очага, детей, священное имя мира — являлась чуть ли не самой суровой из богемного пантеона, покровительницей всех людей. Удовлетворить Мать-прародительницу было сложной задачей. К десяти годам ребёнка в семье чтили как священное дитя. Люди верили, что дети ещё не прошли духовный путь в реальный мир. Их хрупкие невинные души чисты, хранимы богами. Ни одна магия не может повлиять на ребёнка, и обделить божье чадо было большим прегрешением, что карается самой Берегини или Безликойбогини, что разъезжает на проржавленной, скрипучей колеснице в пределах вечности с каменной чашей Истины и Совести. Этот волшебный мир оберегал своих чад от любой напасти и колдовства, но в день совершеннолетия, в десять лет,все становилось по-другому. Вот и наступил такой день для маленького Ликише. Свой путь он будет выбирать сам.

Старый Сарфин, правитель славного города Мириды, мог бы гордиться своим внуком. Он отлил из чистого золота новые монеты в честь именинника и щедро раздавал их всем жителям города и миридийских поселений. Роскошный стол ломился от живых цветов. Приглашённые высокопоставленные господа осыпали виновника торжества поклонами в честь великого будущего Мириды! В этот знаменательный день любящая мать Ликише, облачённая в торжественный желтый наряд и с цветочным венцом на голове, олицетворяла богиню-прародительницу, дарила имениннику тёплые улыбки и воздушные поцелуи.

Но Ликише не был тем, кого считали «золотым преемником». Зачем тратиться на того, кто не имел права носить имя принца-корсея? И весь праздник, что могла устроить его мать Фрийя, свелся к тому, чтобы посадить ненавистного мальчика за кухонный стол прислуги.

В тот день Ликише исполнилось десять лет. Чтобы перейти в мир взрослых и стать тем, кем предназначила судьба, по традиции ему должны были срезать длинную косу — доказательство его непорочности. Но по воле матери церемония взросления должна была пройти под пристальными взглядами людей, которые изо дня в день причиняли ему невыносимые страдания. Тех, кто жестоко наказывал ребёнка за малейшие шалости и проказы.

Беспокойный и непоседливый мальчик заставлял суровых нянек носиться по всему дворцу, за что они не упускали момента проучить проказника. Ликише начал сбегать из флигеля. Укутываясь в старое грязное тряпьё, он разгуливал по улицам Мириды, притворяясь сыном нищенки. Когда же мать мальчика, Фрийя, узнала об увлечениях сорванца, то тут же ощутила опасность положения и вернула волевого упрямца во дворец.

Однако ни стены дворца, ни стражи, тем более няньки не смогли усмирить тяжёлый характер проказника. На этот раз его новым увлечением стала запретная башня -- семейная библиотека, где хранилось множество вещей рода Асхаев-Дан. Старые ширмы с портретами наложниц и женами сарфинов, столы-бюро, канделябры в виде змей, ларцы и шкатулки, триноги для благовоний,кальяны, этажерки для свитков привезенные из разрушенного Ириля. Тайный проход который нашел маленький Ликише хранился за плющом. Это место стало для него спасением от несправедливых наказаний и насмешек брата.

Юный беглец проводил всё своё время среди томов истории Элиды. Здесь, на пыльных страницах, оживали самые пылкие рассказы о былых воителях и их завоеваниях — истории о любви, спасавшей народы от кровопролития, и легенды о рождении мира. И они не казались такими уж древними, ведь в этом мире всё было необычно: здесь даже время текло иначе.

Элида — это маленькая жемчужина Вселенной, чуть меньше Земли, но такая же живая и яркая. Её леса так же шатались на ветру, реки растилались среди долин, а в небе светили два солнца — коричневый Элл и таинственный синий гигант Эрр. Элида, как светлячок в кромешной тьме, напоминает холодным безжизненным мирам: «Жизнь возможна. Чудо — есть». И где-то в глубине космоса, быть может, другие планеты, глядя на неё, тоже мечтают однажды проснуться. В глубинах неизведанной галактики, там, где звёзды сплетаются в странные узоры, вращалась удивительная система — с двумя могучими солнцами и единственной живой планетой, окружённой тройной свитой лун.

Это была Элида — мир, вопреки скромным размерам, дышит магией и волшебством. По её изумрудным равнинам бежали реки, сливаясь в глубокие моря. Горы, словно спящие великаны, вытягивались в дымчатых туманах. А среди цветущих лугов и древних лесов прятались поселения, где кипела человеческая жизнь — такая же хрупкая и такая же яркая, как первый луч света. Днём планету ласкало тёплое солнце Элл, заливая долины медовым золотом, но с приходом ночи просыпался Эрр — его холодное синее сияние окутывало землю, все в белый, серебрянный плен. Три луны плыли по небу, будто три сестры: лазурная, кровавая и тёмная — та, что живёт по своим, неведомым другим законам. Слишком хаотично. Они то убывали, то нарастали, не желая подчиняться единому ритму, но раз в три дня их фазы сходились в одной точке — остроконечном серпе, застывшем на один день.

Этот мир был маленьким, но бесконечно драгоценным — как огонёк во тьме, как доказательство того, что даже в самых далёких уголках Вселенной жизнь находит свой путь . Два светила сменяли друг друга, как день и ночь, как огонь и лёд — и между ними танцевала жизнь. Ещё в эпоху зарождающихся времён, когда мир Элиды был молод, а леса — густы и необузданны, в душных тропических землях поднялся первый народ . Они строили не из дерева и соломы, а высекали свои дома из камня, возводя Ириль — город, который стал сердцем первого царства. Его стены, такие теплые от Элла, помнили шаги первых правителей, шепот жрецов у алтарей и звон первых мечей, скрестившихся в первых войнах. Ночью, под синим светом Эрра, улицы Ириля казались вырезанными из лунного камня, а три луны смотрели сверху, словно безмолвные стражи древней истории. Здесь рождались легенды, здесь начиналось то, что позже назовут цивилизацией. А вокруг, как ненасытный зверь, шумели дикие джунгли — вечные соседи и вечная угроза. Но Ириль стоял, пока внутренние разногласия, непримиримые противоречия, поделили один народ, потому разбившись на племена и кланы каждый ушел своей дорогой так и остались друг другу заклятыми врагами.

Первые, высокородные города Ириля, гордо прозвали себя альхидами. Самонадеянные, жадные к желтому благородному металлу -- золоту и орихалку, новые поселенцы заселили не только южные равнины, но и жадно вытеснили инакомыслящих в сторону севера. Отошедшая младшая ветвь ирильцев, не простила вероломного удара собратьев, лучше чувствовали себя под лучами Эрра, нарекли себя борейцами и бежали. В самых холодных землях нашли новый дом уверовали в могучего бога ветра Борея, чье покровительство требовало кровавой жертвы.

Ириль на этом не остановился. Они все еще держали обиду на борейцев. Коварством овладели Древним Храмом Звезд и местными служителями —святозарами, взяли с них клятву и обязали на вечную службу.

Управляющие палаты, гильдии, суды подчинялись исключительно альхидам. Самодержцы контролировали каналы пресной воды и водонапорными башнями ввели пошлину за каждую каплю. Виной всему оказалась нечеловеческая обида на отошедшую ветвь. Однако подобное не могло произойти без зачинщика. Тот, кто с легкой руки руководил заговором, кто значительно превосходил высокородных. Несомненно, главой этой цепочки был тот, кому беспрекословно повиновались все люди Элиды. Тот, чья линия династии тянется от первородных. Тот, кто назвал себя неукоснительным сарфином, правителем Ириля, а после и Мириды.

Именно здесь началась наша история — с Ириля. Древнее городище Элиды давно покинутые альхидами земли и самим сарфином, пережил немало потрясений. В стенах разрушенной древнего царства таились не только призраки прошлого, но и те, кто подвергся изгнанию или убиению из других городов и поселений. Проклятые ирильцы, больные и чахлые рабы, бежавшие невольники из темниц, красивые наложницы с детьми на руках нашли приют в родных краях. А со временем в этом забытом месте покажется тот, кто носит высокородную кровь, с титулом корсея — наследника трона, станет таким же изгнанником, как другие убогие ирильцы.

Глава 5

Тем не менее, эти десять лет должно было стать праздником. В этот день корсей Ликише по обычаю обязан был спеть прощальную песню Берегине — деве богине, что хранила его род испокон веков. Песню благодарности, песню прощания, но когда он вышел в кухню, ничего не было. Ни длинного стола, покрытого белой вышитой скатертью. Ни дымящихся яств, от которых воздух дрожал ароматами. Ни сверкающей серебряной посуды, вымпелы, баннеры с геральдикой правящего рода Асхаев-Дан. Молитвенник Берегини украсили бы веточками медовых деревьев, цветочными венками, бусами из стекляруса. Опоясали бы статую девы пестрым полотнищем дабы выразить свою любовь и преданность. Но ничего такого не было! Только грязное корыто с булькающим жиром, старое мясо, воняющее затхлостью. Стол, иссечённый зарубками от топора — словно кто-то рубил на нём кости. Стены закопчены, воздух тяжёл и никто не пришёл: ни мать, ни отец, тем более троюродные, двоюродные сестры, братья, дяди, тети. Никто! И тогда в его сердце вонзился ледяной нож. Маленькие кулаки сжались так, что ногти впились в ладони. Губы задрожали — но не от слёз, а от ярости, которая вдруг заполнила его всего, как чернильная вода, отравляя каждую мысль:

-- Чтоб вам всем сгнить заживо… — прошипел он, и слова стали проклятьем.

Он желал им мучительной смерти, желал, чтобы их кишки вырвали и дома сгорели. Чтобы Берегиня отвернулась от них так же, как они отвернулись от него. Мыслями он просил о помощи, призывал богов к справедливости. Кто же знал, что за эти детские слезы вскоре содрогнётся вся Элида? Этот знаменательный день не мог обещать ему новую жизнь. Возможно, ему предстоит нищее существование где-то на ирильских улицах или вовсе конец жизни. Ликише больше не мог мириться со своим положением, и как он решил эти детские слезы будут последними в его жизни. Однако слова пьяницы перевернули его сознание. Старый свинопас, лишившись работы из-за беспробудной пьянки, наконец нашёл небольшую подработку. Выполняя указания самой Фрийи, тот подоспел к моменту, когда Ликише сидел за столом, а перед ним стояла глиняная миска с кислой похлёбкой, а из деревянных кружек несло болотной водой.

Вот-вот Элл уйдет за горизонт и Берегиня оставит свое чадо на попечении судьбы.

— Молись, щенок, чтобы ты не стал магом, иначе верёвка на твоей тоненькой шейке обеспечена. Хороших же ты врагов нажил! Эти люди не очень хотят видеть другого наследника. Мирида и без того проклята. Дети монархов рождаются мертвыми, целое поколение вымерло! Конечно, откуда же им взяться? - Слова наёмника только усилили боль Ликише, и желание поскорее покинуть Мириду приумножилось. Бежать в самую даль, за горизонт, взять с собой небольшой мешочек с малыми пожитками, прихватить с собой выкуп вольноотпущенного и браслеты, которые обеспечивают бывшим рабам долгожданную свободу, и никто в этом мире не смеет обратить скитальца в невольники. Беспрепятственно унестись в земли Визерии, героически преодолевая жаркие дюны Мириды и посвятить себе какой-нибудь героический эпос.

«И чего я тут сижу? Как сказал этот зловонный старый ловкач, верёвку на шею?» — подумал он, вставая из-за стола, быстро бросился на выход.Выскочив на задний, хозяйский двор Ликише бросился под телегу, загруженную огромными деревянными бочками с пресной водой, густой патокой и ящиками с овощами и фруктами, ловко проскакивая между копытами мощных туров, вымахнул прямо в амбар, где его уже норовили словить.

— Лови его, — кричал бывший свинопас, запинаясь нога об ногу, упал на землю.

— Он убегает!

— Держите беглеца! — издали слышен обеспокоенный зов кухарок.

— Не дайте ему уйти!

— Он снова сбежал!

— Ловите его!

Но Ликише боясь быть пойманным, резко свернул, вымахнул обратно из амбара, пролетая мимо времянок и других построек, укрылся среди сараев, где его ждала полная бродяжная сумка. Притаившись, маленький беглец боялся пошевелится. Испуганная скотина в сарае завизжала. На дикий визг молочных поросят прибежали трое здоровых мужиков, грозились выпороть Ликише если тот сейчас же не выйдет к ним, но ребенка очередной акт воспитания от наемников не так пугал, как внезапно перерезанное горло, потому окутавшись в грязный мешок, затих пока те не ушли и только лишь спустя какое-то время мог показаться. Все еще вел себя очень тихо, боялся дышать пока полностью не убедился, что он абсолютно один.

Он медленно подобрался к выходу, из соломы достал спрятанный мешок, закинул его за спину, подтянулся к выходу и… из внутреннего кармана рубашки выпал камешек в форме идеального треугольника. Необычный чёрный краегольный, бесстыдно украл из книги, перед которой трепетал сам сарфин. Имея неосторожность оставить своё сокровище, Аллель понятия не имел, что камень пропадет без вести. Тайник сарфина сильно привлёк внимание маленького искателя приключений. Он давно ждал момента, когда старый правитель оступиться и забудет о безопасности многотомной книги, тогда Ликише и украл его. Взял с собой чтобы в будущем, если уж придется, продать его дабы не умереть с голоду. Но когда камень показался именно сейчас, то можно было бы счесть, что это знак от богов, послание. Ликише подобрал свой трофей, еще раз посмотрел на него. В который раз задаваясь вопросом, что это или для чего он, прикинул его цену. Сколько даст торговец за обычный камень? Идеально гладкая геометрическая фигура, обладающая силой очаровывать, стала менять не только цвет, но и свойства. Такое уже было, и не раз. Непонятно для самого Ликише, но камень изредка становился прозрачным, как стекло преломлял лучи солнца, а после снова возвращал природный угольный цвет гранита. Что это было и почему? Для него это было самой величайшей загадкой, которую разгадать было чуть ли самим приключением. Глядя на сокровище, он понимал суть его важности, хотя догадки все же были. И тут он вспомнил о книгах, повествующих о неестественных тюрьмах для особых злоумышленников. Этими тюрьмами становились самые разные бытовые предметы, что первыми попадались под руку: подсвечники, ложки или чернильницы - разное, но были и исключения. Многоугольные камни являлись самым настоящим проклятием для злодеев. Эти безупречные в своей природе камни, тетраэдры, создали первые альхиды, а может, и древние боги, или это космические гости — толком никто и не знает. Но многие уверены, идолы того мира уготовили людям вечные войны ради необыкновенного чёрного камешка. Легенда гласила, что тот, кто владел хоть одним из пяти таких предметов, владел всем миром. Власти, о которых только можно мечтать!Но кто там, в том октаэдре самого сарфина Мириды, и за что его могли наказать?

В сарае, где прятался Ликише, сгущались сумерки, поглощая последние лучи солнца. Затихли голоса с улицы — будто весь мир затаил дыхание, ожидая чего-то неотвратимого. Сквозь узкое окошко виднелось, как жёлтое солнце Элл, окрасив небо в огненно-оранжевые тона, поспешно скрылось за горизонтом. Его сменил холодный, мертвенный свет Эрра — белый гигант, заливший землю призрачным серебром. Над головой рассыпались звёзды, словно космическая пыль, а в вышине плыли три луны, безмолвные свидетели грядущих перемен.

Ликише сжал кулаки. День кончился. А значит — кончилось и детство.

Его коса, которую он так не хотел отрезать, теперь должна быть принесена в дар богине-Матери. Единственной, кто защищал его от собственной семьи. Чьё незримое присутствие он чувствовал кожей — тёплое, как дыхание, и надёжное, как щит. Больше не будет её оберегов. Он взрослый. Теперь он сам себе защита. От своих мыслей в жилах вспыхнул жар. Тело отвечало на зов крови — менялось, подчиняясь древнему ритуалу. Скоро ему предстоит покинуть роскошные залы дворца и отправиться туда, где кончаются карты. Где его ждут неведомые земли, опасности… и палачи, которых нужно избежать любой ценой.

Он уже собрался сделать первый шаг — когда волна энергии ударила в него, как кипяток.

Магия.

Она стекала по стенам, сочилась из щелей, оживала в виде змей — сотни скользящих теней. Чёрные, чешуйчатые, они оплели его, обвивая ноги, впиваясь в кожу, проникая глубже — под рёбра, к самому сердцу. Боль вспыхнула как огонь — кости ломались и собирались заново, кожа покрывалась блестящей чешуёй, а в груди ядовито пульсировало что-то новое и чуждое.

Первое превращение.

Лицо исказилось — глаза сузились в вертикальные зрачки, клыки удлинились, а язык, раздвоенный и быстрый, ловил малейшие запахи страха. Над головой развернулся капюшон кобры, и на нём проступили знаки — древние, как сама магия. Они складывались в имя, потом в заклятье, потом снова в имя — будто сама судьба переписывала его историю.

Ликише больше не был ребёнком.

Кости хрустнули в последний раз, и человеческая форма растворилась в темноте сарая. Где только что стоял мальчик, теперь извивалась чёрная кобра в его же рост - живое воплощение древнего ужаса. Её капюшон, расписанный мерцающими рунами, раздувался в такт тяжелому дыханию, а вертикальные зрачки метали искры ярости. Боль. Она пронзала каждую чешуйку, выжигала изнутри, заставляла биться о стены в безумной пляске агонии. Яд кипел в железах, переполняя, требуя выхода - но освобождения не было. Ликише, запертый в этом змеином теле, бессильно наблюдал, как его новый облик терзает сарай, обращая солому в пепел одним лишь прикосновением.

Спасение пришло неожиданно - когти детримы, птицы великана, что служила людям как верблюд, впились в чешую, швырнув змеиное тело на затвердевшую землю. Холодная грязь, резкий удар - и.. превращение завершилось, но мальчик, поднявшийся с земли, уже не был ребенком. Годы сжались в мгновения, оставив на теле отметины взросления: плечи, готовые нести груз власти, руки, способные держать меч и чашу яда, а на спине - знак вечности, змей, пожирающий собственный хвост. Лохань с дрожащей водой отразила лицо чужака - резкие черты первых сарфинов, взгляд, видевший бездну. Пальцы дрогнули, нарушив зеркальную гладь - но правду уже не стереть. Детство умерло в этом сарае.

— Я маг, — испуганно прошептал Ликише, заворожённо разглядывая своё новое тело. Ладони, пальцы, плечи — всё было чужим, но в то же время его. Взрослые, сильные руки, резкие линии силуэта... Но в сумке лежала детская одежда, словно насмешка над внезапным превращением.

— Берегиня сыграла со мной шутку. А теперь — змей? Зачем? Что это за магия, которая перекраивает его, словно глину в руках невидимого творца?

Он бросил последний взгляд на знакомые очертания дворца: величественные водонапорные башни такие высокие, устремлённые в небо, словно стражи древних тайн. На райские сады, каскадом ниспадающие по террасам, где когда-то бродил, гонял на самодельном доске с колесиками озорной мальчишка доводя прислугу до дикой ярости.

Прощай, — мысленно прошептал он, готовый шагнуть в неизвестность... И вдруг — оно.

Его сокровище. Его тайна и загадка.

Треугольник, тетраэдр, — что бы это ни было, — внезапно ожило. Геометрия дрогнула, грани множились, переплетались, меняли цвет, пока два треугольника не скрестились в стремительном танце. Звезда. Вращение. Ось. А потом — взрыв света, и тысячи мерцающих частиц, как рассыпанная мозаика, сложились в фигуру...Человека. Нет. Не совсем. Ликише замер. Камень был тюрьмой! И теперь узник предстанет перед ним.

Тело — человеческое, но лицо...

Глубокие, как пропасти, глазницы. В их черноте — крошечные, тусклые зрачки, будто угольки, едва тлеющие в пепле. Кожа — белая, мертвенно-бледная, покрытая рубцами, словно её годами варили в смоле, а потом слепили обратно. Человек? Монстр? Не важно! Важно то, что от него лилась магия. Заклинания, вышитые на мантии, плясали в такт неведомому ритму, переливаясь, как живые. Такие символы мог знать только бог — или маг, чьё имя стёрто из памяти веков. Но самое странное... Связь. Она тянулась между ними, как невидимая нить, как кровное родство. Как? Ликише сглотнул. Страх, любопытство, трепет — всё смешалось в единый клубок.

И он сделал шаг вперёд.

— Добрый день, узник!

— Ну, здравствуй, мой спаситель, — ответил узник, заглатывая сладкий вкус свободы, бросил на парня оценивающий взгляд.Узник, чья магия одним поднятием руки заставила утихомирить напуганных зверей, с нескрываемым интересом смотрел на юного спасителя. Волосы, заплетённые в тугую косу, концом тянулись до пояса и не были обрезаны — одна из явных примет недавнего совершеннолетия. А это могло значить, что юнец только что стал магом, но никаких отличительных знаков на нем не было, и к какому роду он принадлежал, остаётся только гадать. Старый набитый мешок и рваная рубаха валялись под ногами, а маленькие штанишки вот-вот разойдутся по швам. Со стороны он был похож на раба-мага, добывающего медный кругляк убираясь в сарае. Однако этот маг смог разрушить проклятие камня и открыть его. Узник хотел уже покончить с юнцом, сделать это как можно быстрее, чтобы тому не пришлось ощутить никакой боли, а после отправиться к своему заклятому врагу. Наказать того, кто упёк его в тёмное пространство на долгие пятьдесят лет.

Всё же от грубой ошибки его остерегла и другая мысль: кто этот мальчишка?

— Помню время, — начал узник, — когда мои последователи и жрецы резали своих жертв ради того, чтобы оживить тетраэдр. Сотни смертей и море крови, мука из людских костей былa рассеяна по воздуху, призывая высшие силы. Предсмертные стоны мужчин и женщин потрясли этот жалкий мир! Сколько ни бились величайшие умы, он не поддавался им! Но ты… тебе хватило одного дыхания! Одной тёплой руки! Может быть, это неудачная шутка со стороны моих недругов? Если это так, то я буду медленно выворачивать твою шею, и ты познаешь неведомую ранее тебе боль! Или заставлю тебя страдать, как не страдал ни один человек в этом проклятом мире! Говори, мальчик, кто ты?

— Нет, пленник камня,— спокойным тоном ответил юноша. — Я раскрыл этот камень совершенно случайно. Я надеялся, что не стану магом и хотел было бежать из города, а теперь мне не дожить до утра. Сейчас меня поймают святозары и упекут в чёрную темницу. Мне нет смысла бежать, пустая трата времени. Тем не менее мне интересно, кто ты? И как попал сюда?

—Я тот ужас людей, я их страх и смерть! — придавая своему голосу эпичность, узник представился. — Я и есть орудие хаоса! Истинный кошмар! Сосуд для божественного духа мести. Преданный родным братом и моим народом. Меня упрятали в этом тетраэдре благодаря хитрому лукавцу. Я мог быть вашим сарфином! Ириль по праву наследия мой! Это мои наследники должны были осчастливить эти края, но нечестивец украл это право! Мой родной брат не является тем, за кого себя выдаёт! Только истинный Змееносец по праву должен восседать на троне. Ириля!..

— Но Ириля давно нет, — резко оборвал Ликише, его взгляд, прямой и бесстрашный, впился в жуткое лицо собеседника, не отводясь. Он не позволил бы страху одержать верх. Не здесь. Не сейчас. — Мы в Мири-и-де. Это дворец сарфина, дворец Кях-си -Миридиана. И здесь родились дяди и тети коссей Гадессис, первенец корсей... и я.

Эффект был сокрушительным. Казалось, время остановилось, а затем ринулось вспять, сметая все на своем пути. Колдун замер, и по его древнему, искаженному магией лицу пробежала тень невыразимого ужаса.

— Как? Как такое могло произойти?! — его шепот был едва слышен, но в нем клокотала такая мощь, что задрожала вся живность в сарае. — Ириля больше нет?! Дворец Кааф… Этот нечестивец сровнял с землей мой город и первородный дворец альхидов?

— Нет! — ответил Ликише. — Ириль существует, но не в таком величии, как было написано в книгах. Кааф это миф, его не существует. Я читал о нем. Это край наших предков? Альхидов?

— Наших? Так ты из рода Асхаев — Данов? Ты наследник?

— Да, но я не тот наследник, и я никогда не стану сарфином. — От стыда у парня загорелись щеки и заметно поутих голос. — Я даже не корсей.

— Двое? — Прекрасная новость обрадовала собеседника. Похоже, история повторяется. Тогда колдун решил разобраться в непростой ситуации. — Если ты не корсей, но относишься к нашему роду, ответь, как зовут твоего отца?

— Господин коссей Гадесис, сын сарфина Аллеля, — имеет статус регента — отчеканил парень, и в его голосе не было ни стыда, ни гордости, от которой у мага, воспитанного на законах чистоты крови, свело судорогой и без того искаженное лицо. — Он незаконнорожденный сын наложницы и альхида, имеет право только на статус, а не титул. А моя мать — госпожа Фрийя, дочь богатого торговца Атита Саржи из города Диадон. Она так же...простой человек. Время магов уходит, а к власти в этом мире пришли… простолюдины. И они не вправе носить благородный титул, так же и никак не называть себя альхидами. Они не из рода Асхаев-Дан. Туда им дорога закрыта.

Наступила тишина, звенящая и абсолютная. Даже тени, казалось, замерли в ожидании. Колдун медленно покачал головой, будто отгоняя наваждение, а потом из его груди вырвался не звук, а нечто среднее между стоном и рыком раненого зверя. Его глаза, глубоко утонувшие в орбитах, вспыхнули алым огнем былого могущества.

— Господины? Нет рода Асхаев-Дан? — голос его дрожал, наливаясь ледяной яростью. — Время альхидов кончилось? Что ты такое говоришь, мальчишка?! Как ты смеешь пророчить закат великой эпохи?! Род Асхаев-Дан — это столп мироздания! Он не может пасть — потому что с его падением рухнет само небо. И тогда в этот мир явится Белый монстр. Пожиратель миров. По легенде, его вздох равен тысяче лет, потому никуда не спишит. Он дрейфует где-то рядом с Элидой, ждёт своего часа. Ждёт, когда сможет полакомиться живым миром — откусить кусочек от того, что ещё не остыло.

— Известный борец за правду, превалир Изимат, и его брат Сихей — управленцы Дома Невест для Данов — сами решили избавить Мириду от бесчестья. Они закрыли титул корсея и сарфина, — голос его звучал ровно. — Но с полгода назад Изимат ушёл в синие воды. Я думаю, это подстроено. Этот альхид не хотел, чтобы ими управляли… Ведь маги уже не рождаются.

Колдун медленно, как хищник, оценивающе склонил голову. В его глазах вспыхнул холодный, расчетливый огонь.

— Та-а-ак ты ста-ал наследником? — прошипел он, растягивая слова, впитывая каждую деталь будущей мести. — Ты же маг?

Парень горько усмехнулся, и в этой усмешке было все его одиночество и неприкаянность.

— Меня даже по имени не называют, не то что признать корсеем. Как только повелителя не станет, Лютос все равно уже будет сарфином Мириды. Время магов уходит, — он повторил эту фразу как заклинание, как приговор самому себе.

— Зна-а-ачит, ты вто-орой сын? — Голос узника стал влажным, густым от ликования. Сердце, закованное в лед после заточения, забилось в нем с бешеной силой. О лучшем сюжете для возмездия он и мечтать не мог. План уже слагался в его сознании, обретая четкие и ядовитые формы. Оставался лишь один последний штрих, вопрос, что ждал своего часа все долгие годы плена.

— А кто же она?! Кто наложница Аллеля? — выдохнул узник. Его голос слегка стал мягким. — Не прекрасная ли Вея!

— Да, Вея! Какая она была красивая! Хоть она из санодов! Я ничуть не стыжусь этого! К сожалению, ее давно нет, — просто ответил юноша, даже не подозревая, как сильно сжались кулаки колдуна.

Новость сильно шокировала узника, хотя невозможно было предугадать его чувства. Лицо страшно смешалось в мешаную белую пузыристую массу. Стянутый уголок рта едва слышно издал жалостный стон. На месте лобных складок собрался мясистый сгусток наростов. Руки тряслись, сжимаясь в большие кулаки. Голос изменился. На месте Ликише любой другой парень или взрослый мужчина должен со страхом бежать без оглядки, но он с любопытством всматривался в вымученное лицо узника.

— Не дождалась! Не выдержала! — С трудом подавив боль в сердце, узник обратился к собеседнику: — Скажи, мальчишка, где ты нашёл этот камень?

— Я… я нашёл в тайнике. Он был… спрятан. — Ликише замялся, скрывая правду от незнакомца, но под пристальным взглядом узника солгать было крайне трудно.

— Ладно, оставим на потом. — Узник тут же догадался, как камень попал в руки парня, но в этот момент его интересовало совсем другое: — А как она умерла? Наложница.

Голос юноши понизился до доверительного шепота, словно он боялся потревожить тени прошлого.

— Любимая женщина сарфина — так прозвали ее во дворце. По воспоминаниям повелителя, в круг почитаемых превалиров было подано прошение — признать ее наложницей или женой, но они отказали. — Он замолчал, будто глотая горькое чувство несправедливости. — Они не хотели видеть санодов близко к трону и их отпрысков. Этим пользовался правящий совет. Он поступал так, как они ему велели, а после и вовсе поддался влиянию всего Альянса. Он не смог защитить любимую женщину от взбешённых консервативных магов, что чтили традиции альхидов и не желали пятнать свою кровь с бродячим двором. Жадные к власти превалиры поняли, как удобно держать сарфина на коротком поводке, и продолжали вершить чужие судьбы. Много лет повелитель исполнял их волю, но ничего так и не добился. Это изводило Вею. Я помню ее… тогда я был совсем малюткой. Она посещала мои покои. Это звучит странно, но я помню все ее песни! Традиционные напевы из Ириля о змеях! У нее был тихий, приятный голос, такой печальный. Еще она часто рисовала. Один раз она изобразила меня… в обруче на голове в виде змеи. Странно правда?! Ведь я только что был змеёй! Я помню ее истории о Змееносце… Но когда я вырос, Лютос, мой брат, дразнил меня. Называл меня этим уродливым змеем. Твердил, будто бабушка выпрыгнула из окна из-за меня, увидев мою змеиную голову…

Последние слова он произнес почти беззвучно, и они повисли в воздухе тяжелым, ядовитым грузом.

— Змеиная голова?— удивился колдун.— Те господины называющие себя рожденными от альхидов не могут быть твоими родителями! Это полнейшая чушь!

-- Говорят, что я проклятый, — начал юноша, опустив от стыда голову. — Любитель ползучих гадов. Сын мирянки-поломойки. Узнав это, моя бабушка покончила собой, не вынесла позора.

— Наглая ложь! — рявкнул бывший пленник, ещё сильнее сжав кулаки. — Вивея была не такая! Она прорицала, род санодов говорил о появление великого! Мага, который станет ужасом для этих подлецов! Единственный, кто принесёт спасение и справедливость нуждающимся. Возможно, ее убрали, чтобы она не мешала заговорщикам, которые хотели сохранить свою власть.

— Вея часто ко мне приходила после смерти! Я точно ее видел! — продолжал волновать узника Ликише.

— Ты видишь умерших? Кто-то об этом знает? — Голос узника стал тихим.

— Нет, — заверил колдуна юнец. — За это меня могут отослать отсюда подальше. Я точно знаю. Хотя они и так перережут мне горло, как только святозары учуют новую магию в Мириде. Они давно этого ждали.

— Это ты верно подметил, — согласился колдун, вспоминая законы Ириля.

Он тяжело перевёл дыхание, разгадывая лицо мальчика, чья внешность удивительно походила на лица других сарфинов, которых он помнил и знал. Заметив это, колдун понял, что этот мальчишка тот, кто ему нужен.Да, жизнь Ликише сложилась из одних соревнований со старшим братом. Второго сына Фрийя не ждала. Она до последнего верила и знала, что родится девочка. С недавних пор страшным наказанием было иметь в семье правителя двух наследников. Поэтому женщина вымаливала дочку, но боги распорядились по-другому. Пять лет супруга коссея — госпожа Фрийя ходила в траурном обруче, оплакивая свои несбывшиеся надежды. Ее жестокое сердце не ощутило материнской радости к малютке, а после и вовсе отвернулось от Ликише. Мальчика вырастили суровые няньки. Не страшась возмездия Берегини, твёрдо воспитывая малыша с самих пелёнок. Поэтому ощущение одиночества никогда не покидало его. Ни отца, ни матери, ни брата — всё пусто. Тьма, в которой он представлял, что есть всё: мать, отец, брат, а может, и та мертвая девочка коссеи, которая была бы ему любящей сестрой.По каким-то неизвестным для него обстоятельствам Ликише остался жить среди царской семьи. Мальчик нередко посещал уроки воспитания, где кроме ударов хлыста, о воспитании ничего не преподавали. За шалости ему не раз срезали косу, но волосы у мальчика росли очень быстро. За месяц коса снова обретала нужную длину. До очередной выходки, где в наказание ему снова отрезали косу и называли проклятым. Тем не менее в маленьком сердце горел неистовый, придающий силу огонь.

— Она говорила, что только книга раскроет тайны. — после долгой раздумий, Ликише добавил: — Порой мне казалось, что она ждала кого-то. Сильно ждала. И каждый раз повторяла, что книга раскроет тайны.

— Книга? Что за книга? Колдун вопросительно глянул на мальчика, на что мальчишка только пожал плечами.— Не думаю, что ты не причастен к ее смерти. Конечно, если ты мне не лжёшь!

— Я хоть и не корсей, но и не простой мальчишка, мне врать запрещено! — вступился за себя Ликише, напомнив узнику о своем положении. — Я альхид!

— Это весомый довод! — убедился колдун и как можно удобнее присел на землю, скрестив под собой ноги. Ликише тут же повторил за ним. Затянулась долгая пауза.

— Часто она к тебе приходит? — первым начал узник.

— Вчера был последний. Я тогда почти спал, а она стояла над моей кроватью и сказала, что она уходит, а дальше Аморф тебе поможет, но я не могу понять, кто такой Аморф?

— Я Аморф!— ответил колдун, придавая голосу особое величие. — Моя Вея! Моя дорогая невинная голубка все знала! Мудрая! Истину говорю! Сила санодов! Знала, что я вернусь, и оберегала тебя до этого момента! Она была твоей Берегиней!

— Но откуда она знала, что я открою этот камень? — не понимал Ликише.

Несмотря на ее красоту, наложница Вея была одарённым человеком.На самом деле колдун едва помнил свою любовь. Спустя столькo лет он давно потерял ее образ, но не свои чувства. Сердце все еще кипело при одном упоминании ее имени, а жгучая ненависть к виновнику ее смерти ослепляла глаза.

— Саноды хоть и кочевой народ, но они предсказывали будущее самому Даорию. К словам ее предков прислушивались древние альхиды! А ещё она была необычайно доброй и искренней, но этот слабый и ничтожный негодяй дал ей умереть. Он убил ее

.Колдун незаметно погрузился в свои воспоминания.

— Думаете, она предвидела нашу встречу? — не утихал Ликише.

— Я думаю, она предвидела все, — встрепенулся Аморф, возвращаясь к основной теме. — И скорее всего, она умерла не по твоей вине, а защищая тебя. Она знала, что тебе угрожает опасность ещё до твоего рождения, и пожертвовала собою, чтобы стать твоей Берегиней. Это смелый поступок! Она отдала жизнь ради наследника!

— Я тоже не верил всем этим слухам, — признался Ликише.

— Все врут.

— Это верно! Но раз она доверила мне тебя, так значит, я обязан исполнить ее последнюю волю и взять тебя.

— Аморф, куда вы меня берете? — изумился Ликише.

— К себе в приверженцы. Я думаю, тебя не учат грамматике? Ты не знаком с магией, чтобы не составлял конкуренцию своему брату?

— Да! Они учат меня танцевать!

— Ха! Эти пустоголовые хотели, чтобы ты танцевал?! Нет! Не бывать этому! Ты больше не будешь танцевать под их дудку! Пришло время научиться!..

— Чему?

Аморф громко рассмеялся.

— Змееносцу. Давней магии нашего рода, но сначала… — Колдун взял в руки маленький нож, что Ликише успел выкрасть с кухонного стола, и лично срезал косу, заклиная:— Да будет Карающая Матерь свидетельницей, и ты, Безликая Справедливость, любящие нас отцы и матери, узрите и благословите нового корсея, сарфина Ириля. Ты, корсей Ликише, станешь возмездием для всего мира. Расправь змеиный капюшон и изобрази свою магию. Докажи всем, что ты единственный наследник во Вселенной. И имя твоё — Змееносец.

Глава 5-11

Глава 5

Ликише не случайно вспомнил первую встречу с колдуном. Много всего было, много пройдено вместе. Аморф учил Ликише так, словно эта тренировка последняя в его жизни. Глядя на могущественного колдуна, сложно было сказать, что за десять лет он не изменился. Высокий рост, все еще прямая спина, сильные руки — все это говорило о его необычайной силе долгожителя, свойственной альхидам. Магия, под которой Аморф прожил пятьдесят лет, скрывала его и от быстротечном времени, сохраняя потрясающую силу молодости. Под тяжёлым капюшоном из грубой шерсти лица Аморфа не было видно, а руки скрывались в крупных складках тяжелого плаща. Только так Аморф мог утаить своё присутствие во дворце. Особое заклинание защиты. Ночные ищейки могли вынюхать посторонние силы и выследить колдуна. Заключённый в камень, не терял время зря и совершенствовал простые заклинания, изнуряя себя сложными тренировками. Это помогло стать более сильным и выдержанным. Таким, каким он есть сейчас.

— Мы не в Ириле, будь предельно осторожен, мой дорогой Змееносец Ликише, — Аморф напомнил ученику о безопасности.Послушные слуги, что приехали со своим господином, аккуратно сложили каскадными складками длинный плащ на руку Ликише, выпрямили заломы на плюсе, зачесали лощенные волосы назад. — Не спеши, отдохни. Твои раны после последних занятий не зажили. И будь осторожен, не выдай себя. И скажи мне, пожалуйста, где сегодня Саржа отдыхает?

— Впервые он в списке. Раньше Фрийя не приглашала официально своего брата. Что бы это значило?

— Они держат это все в секрете.

— Все выглядит очень странно.

— Не спеши с выводами, осмотрись. Разведай, что они замышляют. — Провожая взглядом верного ученика, черный колдун про себя добавил: «Это первый день Иивлика. Все пятнадцать дней твоей силы и могущества, пока не закончится все одним днем. Они удивятся, когда узнают, каким ты стал Змееносцем. И тогда придет моя эпоха!».

Глава 6

Это была самая тёмная и устрашающая ночь в году. Пугливый народ свято верил в вечных богов дня и ночи — Элла и Эрра. Когда над землями Элиды царствует маленькая по размеру синяя звезда Эрр, раскалённые дюны стынут после убийственно жаркого красного гиганта — Элла. Но в эту ночь на небе не было ни голубого светила, ни красного. Скрылись за горизонты, оставив тёмное небо с россыпью мелких звёздочек и плеядой трех полумесяцев, повёрнутых чашей вверх. Для Элиды это был самый сложный период — время Иивлика. Именитого звездочёта, который изучал цикл перерождения двух светил. Время, когда высшие силы имеют большее влияние на судьбу этого мира. Изучая дивную закономерность, Иивлик предупреждал, что эта ночь главного божества и их прародителя Змея, до слияния двух солнц, в день Змеивика. Люди, живущие в южном полушарии, поклонялись тому, кто подарил им этот дивный край. И в это самое непростое для элиадцев время боготворили великого духа, почитали его. Поили молоком ползучих гостей, приносили в жертву мелких животных, но Ириля больше нет, а Мирида вовсе отвернулась от магии, концентрируя всю веру в живом сарфине как в боге и его преемнике крон-корсее Лютосе Великолепном.

Безбожные альхиды, забыли, кому обязаны за свое благоденствие, и вскоре они пожалеют, что отвернулись от духовной защиты.

С той самой секунды, когда Ликише пришлось показаться, все слуги, что в суете встречались ему на пути, с испуганными лицами падали к ногам корсея, кланялись великому Змееносцу, просили прощения. Проходя мимо больших покоев, коридорах и потайных дверей и ниш, и в частности той кухни, где Ликише впервые использовал необыкновенные способности — окунул в чан с кипящей водой того свинопаса. Он вспомнил как тот старый негодяй получил твёрдые указания избавиться от паренька, но Ликише опередил его. Тогда месть не обошла и злых кухарок. Он припоминал, как в детстве жестокие женщины, любимицы Фрийи, регулярно «воспитывали» мальчика тем, чем попадётся, и нисколько не боялись возмездия высших сил. Когда Ликише стал магом и узник камня заключили договор, тогда месть посетила всех, кто даже косо смотрел на "второго". Их душераздирающие крики до сих пор помнятся корсею, как только сотни гигантских змей с голодным взглядом заползли в хозяйственный двор. Или тот жестокий учитель этики с хлыщом и плетью. Этот монстр в человеческом обличье издевался над Ликише, утверждая, что он дитя самой тьмы. Его не самая лучшая смерть от Аморфа навела ужас во дворце, призвав орден святозаров.

Святозары.

Святые войны, не просто белые, а опыленные, их волосы цвета серебра, с яркими бликами под ирильским солнцем. Они могли струиться, как жидкий лунный свет, или быть воздушными, как пух одуванчика. Казалось, что в них запутались первые лучи рассвета или отблески звезд. Шелковистая вуаль, окутывающая лицо. Глаза не просто красные, а сияющие, как редкие рубины, пойманные в ловушку темноты и излучающие собственный, приглушенный внутренний свет. Их взгляды – загадочны, проницательные, будто видящие сквозь обыденность, немного отстраненный. Он притягивал, как магнит, вызывая одновременно трепет и восхищение у каждого, кто встретиться на пути. Святозары казались существами не от мира сего – пришельцем из лунного царства спустившейся на землю. Движения – плавные, грациозные, почти бесшумные, как движение тени или падающего снежинки. Легкая хрупкость в сочетании с внутренней неожиданной силой.

Такие были святозары.

Они были неуловимыми тенями и слепящим светом одновременно — орден воинов ярчайшей звезды Элиды, самый сильный отряд под командованием Ясса Стального Когтя. Их глаза видели то, что скрыто, их клинки находили тех, кого нельзя найти. Тогда Ликише беследно изчез, будто канул на дно сухого каньона. Тогда святозары взялись прочесывать мир, заглядывая под каждый камень, в каждую щель, в каждый тёмный угол. Кипейные — так их звали в народе — не знали промаха, но на этот раз что-то пошло не так. Они обыскали города и пустоши, допрашивали старейшин и нищих, ворошили слухи… но Ликише будто растворился в воздухе. Многие втайне питали надежду на скорое появление «второго», дабы наконец разрядить накалённую обстановку в народе, который уже открыто требовал на трон истинного мага. И вот явились они — старые мудрецы Ордена, с кожей, похожей на высохший пергамент, с бородами белыми и спутанными, как зимний снег. Едва переставляя немощные ноги, они прибыли во дворец, дабы осудить дерзкого парня. Шептались с сарфином в тёмных углах, нашептывая, как лучше управиться с бунтарём. Обещали подстроить несчастный случай — тихий, незаметный, не оставляющий следов. Отправить беглеца в Ириль. Ирония судьбы витала в самом воздухе: ведь на их знамёнах и в геральдике Ордена красовались высокие слова — Честь Ордена, Праведность Ордена, Несокрушимая Святость. Но беспощадные палачи в душах уже и позабыли что это значит. Ввязались в придворные игры и напрочь позабыли о былой клятве первому сарфину Рас Ахальге.

А между тем имя Ликише уже не сходило с уст простого народа. Вся Мирида стонала от нашествия змей. Ползущие твари, гады всевозможных родов и видов, заполонили улицы города, а иные проникли даже во дворец. Число укушенных и задушенных росло с каждым днём. Люди в ужасе обходили стороной даже безобидных сухопутных лягушек, видя в них предвестников чего-то худшего.

За пол года слухи о новом маге-наследнике, способном укротить эту напасть, разлетелись с быстротой чумного ветра, раскаляя и без того напряжённую обстановку за стенами дворца. Тронный зал бурлил от споров, а за его пределами уже зрела буря, способная смести всех — и мудрецов, и палачей, и сами древние стены. Как ни пытался повелитель положить конец смуте, все его усилия разбивались о яростную волну народного гнева. Старец, чьи силы уже иссякали, более не мог усмирять бунтующие толпы. Люди в отчаянии взирали на Лютоса, но юноша, лишённый и намёка на магический дар, был бессилен что-либо изменить. Сарфину, прижатому к стене, не оставалось ничего иного, как пойти на уступки миридийцам. Он даровал шанс другому наследнику — отчаянная попытка утихомирить требующий расправы народ и выиграть драгоценное время, пока мальчишка ещё молод, наивен и неопытен.

«Несчастного давно съели крыланы. Разорвали на части его тощее тельце», — злорадствовали при дворе. — «Или дикие соскозубы незаметно проглотили его. А может, он давно запекается под безжалостными лучами Элла в дюнах, подобно горелым костям в жаровне», — вторили им шёпотом в тёмных коридорах.

Только великая Берегиня, хранительница правды и судеб, знала ответ. Она видела мутную нить этой истории, но она молчала, а орден искал. Искал там, где его не было, потому что Ликише уже ушёл не в другую страну, не в подполье, а туда, куда даже свет ярчайшей звезды Элиды не доставал. И тогда, совсем неожиданно для всех, в тронный зал с оглушительным грохотом ворвался тот самый пропащий, воздух оступил на мраморные плиты тронного зала, и свет тысячи свечей дрогнул. Явился Ликише не как носитель крови великих альхидов, а словно посланник самых мрачных трущоб, как санод оборванец, пахнущий пылью и потом, будто только что вылезший из-под забора, где клянчил милостыню. Хромая на правую ногу, покрытый ссадинами и ранами, грязный и закутанный в пропитанные потом лохмотья, он прошёл мимо застывших в немом изумлении святозаров с таким видом, будто эта наглая выходка сойдёт ему с рук.

Придворные юные девицы, те, что ещё мгновение назад томно смотрели куда-то в даль и перешёптывались за спинами матерей, разом онемели. Опахало замерли в опущенных руках юных прислужниц, глаза распахнулись, губы приоткрылись в беззвучном вздохе. Они смотрели на него — и не могли насмотреться. В этом взгляде было всё: и девичий трепет, и зарождающееся обожание. А знать, что плотным кольцом опоясывала трон Лютоса и самого повелителя вовсе потеряла дар речи. Седые вельможи, чьи бороды помнили ещё покойного сарфина Даория, смотрели на Ликише так, будто увидали призрака. Их лица, привыкшие скрывать любые эмоции за маской надменного спокойствия, сейчас побелели, побурели, пошли пятнами. Советники переглядывались, не в силах вымолвить ни слова. Один из них, старейший, чья память уходила вглубь веков, вдруг схватился за сердце и тяжело опустился на тахту.

В облике Ликише они узнали то, что невозможно было подделать.

Повелитель, восседавший на троне, медленно подался вперёд. Его пальцы, унизанные перстнями, вцепились в подлокотники так, что кости хрустнули. Ликише улыбнулся. Чуть заметно, одними уголками губ и в этой улыбке, холодной, древней, безупречной, проступило то, что окончательно добило старую знать: фамильная, переходящая из поколения в поколение усмешка Данов. Та самая, что запечатлена на единственном уцелевшем портрете в тайной галерее дворца. Толпа замерла. Одни в ужасе, другие — в восхищении. Кто-то уже шептал, что пророчество проклятых санодов сбывается, что пришёл тот, кто перевернёт весь порядок Элиды. Только Ясс Стальной Коготь, наблюдавший за этим из тени, сжал рукоять меча до хруста костяшек.

Святозары с большим трудом узнали Ликише. Каждый был готов первым образумить парня, но это не входило в обязанности ордена. Все ждали главного голоса, повелителя.

— Прошу простить меня за моё легкомыслие, мой повелитель. Как видишь, я едва воротился живым.— Первым подал голос Ликише, и эта дерзость опалила жаром гнева седые виски Аллеля. Он уже готов был изрыгнуть приказ о наказании, но взгляд его упал на одного превалира, который часто диктовал сарфину — и слова застряли в горле.

Перед ним стоял не дерзкий мальчишка, а юноша, закалённый маг. В его осанке, во взгляде, в самой тишине, что исходила от него, было нечто, заставившее сердце старого сарфина сжаться. В его голове пронеслась словно вспышка молнии: "Все Даны в одном лице! Будто время ушло далеко назад и передо ним стоит он. Я думал, что время беспощадно вернулось, чтобы напомнить об единственном брате? И родные сестры очнь любили... его, но после наших с ним баталий на улице против уличных мальчишек мы выглядели именно так — избитые, но непобеждённые".

— Значит магия? — прозвучал наконец подавленный, охрипший голос правителя.-- Ты где был?

Ликише на секунду бросил взгляд на сарфина — и тут же отвел его. Уставившись в пыльный камень пола, ибо его собственное положение оставалось унизительным и зыбким. Но и этого мимолетного мгновения хватило, чтобы с изумлением осознать: повелитель ослаб донельзя. Спутанные седые пряди беспомощно падали на его поблёкший лоб. Кожа, когда-то упругая и полная жизни, теперь имела восковый, желтоватый оттенок, будто вылеплена из старого пергамента. Некогда могучие плечи, державшие на себе бремя целого царства, теперь обвисли под невидимой, но неподъемной тяжестью лет и решений. От былой могущественности не осталось и следа — на троне сидел всего лишь одинокий, уставший старик, выжатый досуха годами, властью и, быть может, сожалением.

— Кто-то очень хотел, чтобы меня здесь больше не было, — начал Ликише, после того как правитель, махнув рукой, позволил продолжить рассказ. Голос его звучал тихо, но ясно, наполняя зал зловещей тишиной. — Меня заколдовали. Невидимые путы невольника запечатали... мою магию. Я не мог вернуться домой. Ирильские работорговцы и их кровожадные монстры — кошачьи нимры — устраивали настоящую охоту на таких, как я. Они, мой святейший... мой повелитель, оказались очень враждебны к чужакам. Особенно если этот чужак оказался миридийцем. Тот работорговец, чья молодая кошка расцарапала мою спину первой, оказался противным человеком, который торгует всем, что попадётся.

Ликише с ненавистью выдохнул, проводя пальцами по шрамам под грубой тканью. Всё до мельчайших подробностей должно выглядеть так, будто его действительно похищали. Избитый, покрытый шрамами, царапинами и ссадинами — он обязан выглядеть именно так! План Аморфа подробно описывал, как получить титул корсея.

— Дальше!— рявкнул сарфин ощущая как большом ком страха подкатывает к горлу.

— В Ириле сидит Ал Кли — местный городецкий, от которого за версту разило дешёвым пойлом и ещё более дешёвой злобой. Он заведовал здешним сбродом и владел штольней, хлюпающей водой. Меня привезли на ирильский рынок, где Ал Кли меня выкупил и я поведал ему свою историю. Он долго не верил мне, отсюда мне пришлось работать в его штольне. Через полгода в Ириле показался святозар Улям и он выкупил меня у Ал Кли. Этот негодяй нехотя, но поверил святозару. Но пока я работал как настоящий рабочий, я не мог не заметить некую странность. К главному празднику разрушенного города толпы местных торопились украсить свои шатры и полотняные навесы зелёными стягами и спиральными узорами. Изображали на руинах дворца змеиный знак, а на лицах — змеиную кожу. Странно, но я видел, как они чтили этих ползунов, задаривая их едой, а мы нещадно топчем их, прогоняем! Ирильцы приносили в жертвы молодых козлят, яйца птенцов детримы, смазывая их молочным жиром во имя великого духа.—И тогда голос Ликише преобразился. В нём зазвучала сила, которую уже нельзя было сдержать.— Но в первый день Иивлика я познал огромный прилив энергии, от которой мне хотелось летать! Магия, которая была мне дарована в день моего совершеннолетия, прорвала все печати и дала шанс стать старше.

— Ты маг! — голос сарфина прозвучал как удар хлыста, сухой и безжалостный, прерывая рассказ. Тишина в зале застыла, стала осязаемой, как лёд. Даже дыхание придворных замерло. Они ждали, затаившись, понимая, что следующий миг определит всё: жизнь или смерть юноши или продолжение династии.

Ликише выпрямился во весь рост, и взгляд его вспыхнул ликующим огнём.

— Я, Ликише Офиус Асхаев-Дан, провозглашаю себя магом!

И в тот миг, когда слово «маг» прозвучал как вызов, — толпа заликовала. Гул восторга, долго сдерживаемого страха и надежды, прорвался сквозь мраморные своды, сотрясая самые камни тронного зала. Но святозары застыли в полном оцепенении. Их стройные ряды, ещё мгновение назад бывшие воплощением неумолимой власти, теперь походили на лес из белых, неподвижных изваяний. Под капюшонами не видно лиц, но в самой их окаменелости читался ужас перед свершившимся.

Фрийя, бледная как полотно, вцепилась в руку Лютоса с такой силой, что её ногти впились в его кожу сквозь ткань одеяния. Её грудь судорожно вздымалась, она едва могла дышать, будто воздух вдруг стал таким тяжелым. Ее глаза передавали чистейший, животный ужас — предчувствие конца всего, что она так яростно охраняла. А Гадесис… Гадесис глядел на «своего сына» не с отцовской гордостью, а с холодным, безжалостным расчётом. В его взгляде, скользнувшем поверх ликующей толпы и застывших стражей, уже зрели планы покушения. Он видел в Ликише не наследника и не мага, а угрозу. Великий зал дворца в одно мгновение раскололся на два мира: один — ликующий, видящий в юноше спасителя; другой — немой от ужаса.

Советники плотным кольцом обступили Сарфина и принялись нашептывать свои отравленные речи прямо в ухо. Он вновь дрогнул, пошёл у них на поводу, вдохнул этот яд. Но были и те, кто уже давно продался Аморфу. Эти жадные до власти превалиры получили свой драгоценный орихалк и камни, что сияют ярче звезд, — всё ради титула корсея для Ликише. Противостоять такому злу, как узник тетраэдра, не под силу даже превалирам. И вот теперь они требовали от Сарфина узаконить «дитя» в качестве принца, а самого Ликише держать на привязи. Нашептывали: малец-то бесхребетный, управлять им — раз плюнуть. Приучить его, как безродную дворнягу: помани костью — и пойдет. Так они учили Сарфина, как сломить глупого ребенка и через него вертеть смутой.

— Альхид Ликише Офиус Асхаев-Дан первый, признанный сын коссея Гадесиса и Фрийи из Диодона! — голос его дрожал. Краем глаза поглядывал на советников, которые едва заметно кивали головой. — На-ре-каю те-ебя ти-ту-лом кор-сея!

Его слова подобно раскату грома, прокатились по залу. Даже непоколебимые святозары содрогнулись. Никто не посмел осквернить слово повелителя, но в их оцепенении читался ужас. Они ждали пояснений, опровержений — но трон молчал. Пока все пытались осмыслить услышанное, старый дед, чей рассудок уже давно отдалился от реальности, яро изрывал речи о безопасности семьи, о долге, о крови — бессвязные и полные отчаяния.

Ликише в это время низко опустил голову, нагло укрывая удовлетворённую ухмылку. Всё шло прекрасно — даже лучше, чем он смел надеяться. Хитрый план Аморфа сработал. Он был уже не изгоем, а претендентом. Потом он высоко поднял голову и посмотрел на сарфина с такой же надменностью как смотрели на него с минуту назад. И именно это движение — этот скрытый триумф во мгновение ока заметил коссей Гадесис. Его взгляд, привыкший видеть не лица, а заговоры, уловил малейшую искру насмешки в позе сына. И ярость, холодная и мгновенная, вспыхнула в нём. Он тут же ринулся в сторону подлого изменника, не в силах сдержать порыва.

— Это твой план?! — голос Гадесиса взорвался яростью, он ринулся к Ликише, сжимая кулаки. — Ты всё продумал, чтобы тебя провозгласили наследником?! Ты не маг! Ты не можешь быть магом! Магов больше нет! Женщины не рожают магов!

Тишина в зале стала оглушительной. Казалось, сам воздух застыл от этого обвинения. Но прежде чем Ликише успел открыть рот, раздался новый голос — властный, дрожащий от внезапной ясности.

— Гадесис, ты же не хочешь сказать, что это моя ошибка? — старый повелитель медленно поднялся с трона, заставляя всех присутствующих инстинктивно отступить на шаг. — Моей ошибкой было то, что я долго не признавал очевидного. Я видел в Ликише только детскую надменность и тягу к зазнайству! Но этот мальчик такой же, как и Лютос, усердно шёл к совершенству… но д;лго упрямился, как малое дитя. Это можно исправить. Ликише не имеет права перечить первенцу, но если бы Лютос имел хоть какую толику магии, что дарована альхидам… всё было бы иначе, однако это не так. Право на трон остаётся за Лютосом, а Ликише поклянётся в верности брату и будет охранять его покой до скончания своих дней!

— Это братоубийство! — выкрикнул Гадесис, и его несдержанность заставила многих ахнуть.

Сарфин перевёл тяжёлый взгляд на Ликише — в его глазах стыл холод. Он знал: превалиры не отступятся, они разрушат его покой, а старому сарфину нужна лишь тишина.

— Ликише — маг! А значит, он… может претендовать на трон! Претендовать, а не завоёвывать! — Аллель сделал паузу. — А покой кронкорсея Лютоса будут охранять святозары!

— Отец, — голос Гадесиса дрогнул от отчаяния. — Ты забываешь, он же «второй»… Фрийя… она родила…

— Я не «второй»! — крик Ликише прорвался сквозь зал, будто он вырвал эти слова из самого сердца, из самой глубины своей души. Он выпрямился во весь рост, и его глаза горели яростью и болью. — Я не «второй»! Я такой же наследник! И моя магия змееносца — доказательство!

В зале повисла шокированная тишина. Превалиры, советники обступили сарфина и снова что-то нашептывают. Гадесис бросился вперёд, готовый возразить правителю, попытаться повлиять на его решение, как вдруг огненная стрела, рождённая в ладони его сына, со свистом рассекла воздух. Пламенный клинок едва не задел виска, оставив на щеке тонкую кровавую полосу и опалив прядь волос. Гадесис замер, ошеломлённый не столько болью, сколько удивлением. Он впервые увидел чашу Ликише — пылающий символ, пересечённый волнистой змеиной чертой, — знак необыкновенной магии, которой тот мастерски овладел. И тогда коссей Гадесис, всегда такой надменный и властный, дрогнул. Инстинкт самосохранения затмил всё. Как последний трус, он ринулся прочь — не в бой, а в толпу разодетых и перепуганных господ, ища защиты у тех, кто и сам застыл в ужасе. Но никто не двинулся с места. Ликише стоял неподвижно, и в его глазах плескалось пламя. Он больше не просил разрешения говорить, как это было раньше.

— Зме-е-ено-сец! Снова этот проклятый дух в моем доме! Убейте! Убейте его! — голос старого повелителя прозвучал животным ужасом, словно перед ним возникло самое древнее из кошмаров его рода. Сарфин, как и другие советники и превалиры попятились назад спотыкаясь об длинные в пол яркие халаты.

Шестеро святозаров — белые, как первый снег, сияющие золотым ореолом в глазах — двинулись вперёд. Они окружили Ликише, словно саблезубые тигры, готовые разорвать добычу. Их движения были отточены до совершенства, взгляды — холодны и уверены: этот бунтарь не уйдёт. Молодые, испытанные в бою воины сошлись в кольцо. Их ладони вспыхнули ослепительным золотым сиянием — являя миру чистую, неосквернённую магию Ордена. Каждый из них уже видел исход: дерзкий юнец повержен, его гордыня наказана. Так думали все в зале. Так думал и сам сарфин Аллель, но никто не ожидал, что Ликише станет сопротивляться.

Белоснежные воины бросались вперёд — но их удары встречали лишь пустоту. Ликише исчезал в клубах чёрной, ядовитой дымки, чтобы возникнуть в другом конце круга — молниеносный, неуловимый, как тень. Он изворотливые движения были похожи на веселый танец.

— Яд! — внезапно вскрикнул один из святозаров, срывая с лица капюшон. Его кожа белая дымилась. — Это яд! Он испускает яд!

Последний приказ старого воина повис в воздухе — и святозары вдохнули его и тут шесть пар ладоней...

Шесть сияющих ореолов.

Шесть теней, слившихся в едином порыве.

Ликише вырвался из тьмы — и попал прямо в капкан. Будто птичье белое крыло взметнулось. Первая пара рук — промах, вторая — скользнула по тени, а третья — зацепила край плаща, а последняя — схватила. Словно сокол, хватающий мышь в полёте, святозары поймали его. Раздался хруст костей. На мгновение показалось — вот он, конец, но... Глаза Ликише вспыхнули и старый святозар вдруг понял — они поймали не мальчика, а то, что пряталось в нём... Ликише не упал. Он взлетел, зависая над головами святозаров, его грязная рубаха вдруг вспыхнула таинственными иероглифами, а глаза загорелись яростным, адским пламенем.

— Что за дьявольщина?!— прошептал кто-то из толпы. Но было уже поздно. Ликише взмахнул рукой — и из его уст вырвался поток огня, словно пасть дракона, раскрывшаяся в самом сердце тронного зала. Пламя поглотило святозаров. Их белые одежды вспыхнули, кожа обуглилась, а крики слились в один жуткий вой. Даже Ясс Стальной Коготь, видавший многое, отступил. Его лицо в старых шрамах страшно скривилось. Звучные удары древка от его секиры эхом пронеслись по залу, создавая чудодейственный купол для одержимого. Вслед за превалиром будто проснулся ото сна и сам повелитель. Одним движением руки в сторону толпы некогда изнеможденный старик добился абсолютной тишины в зале, но сам Ликише на этом не останавливался.

Воздух в зале сгустился, наполнился запахом пепла. Тень Ликише заколебалась и вытянулась, приняв очертания гигантской кобры с сияющими, как расплавленное золото, глазами.

— Аллель! — раздался жуткий голос, исходящий из уст Ликише. Он был многозвучным, древним, пронизанным тысячелетней скорбью и гневом,. — Аллель! Это говорю тебе я, Офиус, которого ты так боишься! Я — праотец долины Змей и сынов моих альхидов! Я подарил вам город, который ты разрушил. Я оставил вечное обиталище ради того, чтобы жить вечно возле своих детей. Тысячи лет я жил в их сердцах. Мои сыны именовали себя сарфинами, они служили мне сосудами в этом мире. Однако ты посмел осквернить меня, оболгать! Изменил мою историю, от страха предался осквернению! Ты отнял у меня всё! — Голос Офиуса гремел, заставляя дрожать даже колонны и звенеть доспехи святозара Ясса, застывшего в беспомощном ужасе. — Ты отнял мои реликвии, которыми вы так гордитесь, нарекаете себя всемогущими. Смотришь, целишь, чтобы снова уничтожить меня и память обо мне? Дабы прийти в этот мир предвечным, мне пришлось создать идеальный сосуд. Чистокровного альхида! И он будет концом твоего мира и началом моего! Запомни, Аллель, за свои деяния тебе придётся ответить. Тебя ждёт расплата! Узри как угасает твой род! Меркнет перед ложью и обманом. Бойся! Бойся, Аллель! Скоро мы встретимся, и ты предстанешь перед всеми богами!

С последним словом огни в зале померкли, а тень-кобра с шипением рассыпалась в прах. Ликише один, его грудь тяжело вздымалась, на его губах играла чужая, торжествующая улыбка. Зал погрузился в гробовую тишину, нарушаемую лишь прерывистым, хриплым дыханием сарфина Аллеля, который видел воплощение своего самого страшного кошмара.

Слова Змееносца, тяжёлые и древние, со страхом проникли во все сердца почтенных господ, уважаемых дам и даже бесстрастных святозаров. Молодые девушки, не вынеся жуткого голоса, исходящего из самой глубины мрака, с воплями бросились прочь из зала, словно гонимые невидимым ураганом. Испуганная Фрийя, как можно крепче обняв любимого сына Лютоса, спряталась за троном правителя, пытаясь укрыться от всевидящих глаз демона, что, казалось, всё ещё витали в воздухе. Тем не менее сам Лютос, чьё ледяное безразличие безмерно потрясало даже в такой миг, не сдвинулся с места. Его спокойный, почти отстранённый взгляд был прикован к брату, будто он изучал что-то интересное, чуждое ему явление.

Ликише между тем быстро пришёл в себя. Тень великого духа отступила, вернув ему прежний, человеческий вид. Но что-то в нём изменилось навсегда — в осанке, во взгляде. Теперь на него смотрели иначе. Альхиды, чьи бледные лица выражали опасение, смешанное с глубоким, вымученным уважением, не сводили с него глаз. Они видели в нём уже не изгоя, а живое воплощение божественности — грозное и неоспоримое. Тем не менее были и те, кто зрел на него с завистливой дерзостью. Нетрудно было предугадать, чьи это были взгляды — тех, кто связал свою судьбу с Лютосом и теперь видел в Ликише угрозу своему влиянию. Но их имена не были столь важны, как имя самого «сына бога».

Аллель же, старый сарфин, всё ещё сидел на троне, но казалось, он уменьшился в размерах, сжавшись под тяжестью пророчества и взгляда того, кого он когда-то предал.

— Сын самого Змееносца! — послышался изумлённый, срывающийся голос черноволосого господина в синих драпированых халатах, разрывая гнетущую тишину. Он вышел вперёд, его глаза горели смесью страха и откровения. — Я полагал, что слухи распускают страхом затравленные люди, но, как мы видим, этот маг — не очередная выдумка народа! Он существует! В семье Асхаев-Дан есть Змееносец! Кто-то хитро играет нашим умом, ложью затуманивая рассудок! Мы почти ничего не помним с того момента, как покинули Ириль, потому на троне может оказаться и сам свинопас!

— В правящей династии перестали рождаться маги! — раздался придворная повитуха в траурном убранстве, её лицо было искажено горем. Она сделала шаг вперёд, её пальцы сжимали траурную вуаль.— Мы альхиды должны рожать альхидов! Женщины знати не хотят рожать детей без магии, боятся позора! Мы не саноды, котрым все равно где жить, как жить и чем питаться. Мы не кочевые, а благородные сыны и дочери богов! Вы убиваете младенцев, которые рождаются с магией! Молодые девушки-роженицы кончают жизнь самоубийством или просто бесследно пропадают! Они пропадают и мы о них забываем! Это ничто иное как забвение святозаров!

— Это ложь! — за оправдание взялся один из превалиров, что стоял у трона сарфина.— Чистая ложь! Альхиды не запятнают жизнь таким варварством как самоубийство!

Но повитуха была слишком стара чтобы идти на поводу у правящего превалириата. Её голос сорвался в крик, полный безнадёжности и правды.

— Жизнь на этой земле вовсе теряет всякий смысл, если так будет продолжаться! Мы убиваем кого хотим, рожаем кого хотим, коронуем кого хотим! Это не гонка, а наша жизнь! Жизнь!— Она обвела всех взглядом, полным слёз и упрёка. — А пока вы все играетесь во власть, боюсь, у нас уже не будет другого выбора! Альхиды могут изчезнуть! Изчезнуть благодаря тем, у кого нет магии, но есть святозары! Вы то будете последними в этой игре.

Её слова, прозвучавшие как приговор, повисли в воздухе. Зал замер. Даже святозары, обычно непоколебимые, смотрели то на Ликише, то на стареющего сарфина, то на эту простую женщину, посмевшую сказать то, о чём все боялись даже думать.

— Симонака! Вспомните его слова! За что он поплатился жизнью? — продолжил господин в том синем дорогом халате, обращаясь уже ко всему залу, но всё ещё пытаясь успокоить рыдающую женщину.— Бедного провидца привязали к огромной глыбе, которую он должен был тащить на вершину горы, однако кровожадные птицы намного раньше отведали его мясо, чем он смог сдвинуть один камень. Но чем же этот одинокий скиталец согрешил? — В зале воцарилась мертвая тишина. Все помнили эту жестокую казнь. — Ведь всё, что он говорил, о чём предупреждал, сбылось!

— Каменный пастух напророчил конец роду сарфина! — ядовито, с явной неприязнью, бросил другой знатный господин, скептически сморщив нос. — Будто мы и есть то, что мы имеем. Что это за слова такие?! Как толковать его бредни?

Он махнул рукой, пытаясь обесценить предсказание, но в его глазах читался страх.

— А питать надежду, что корсей Лютос станет магом? — продолжила повитуха, высоко подняв подбородок. Она уже не плакала. В её глазах горел огонь решимости, и она не смела опускать взгляд перед знатными господинами. — Это невозможно! Быстрее в глухом каньоне покажется вода! Как говорил Симонака, это конец роду альхидскому. Мы потеряли всякую надежду на мир! К власти пришли грехопадшие и начали своё правление с крови. Голод, нищета, люди умирают на улицах, а мы ещё и разрешаем устраивать кровавые бои прямо среди города! Публичные женщины свободно разгуливают по улицам, не боясь закона. Клянусь, одну из них я сама видела в гареме! Дешёвое кислое пойло льётся рекой. И хорошенько же нам заткнули рты.

Эти слова, прозвучавшие как окончательный приговор, повисли в воздухе. Не было криков, не было возражений. Было лишь молчаливое, всеобщее и ужасное осознание. Осознание того, что эта женщина, видевшая рождение и смерть, возможно, видит истину куда яснее, чем все они в своих виссонах и орихалке.

— Всё верно: боги дали нам шанс покаяться! — выступил ещё один превалир. С фанатичной убеждённостью он вышел вперёд и указал рукой на Ликише. — Этот единственный мальчик в правящей семье дожил до десяти лет и стал магом! Змееносец! Живой сосуд — здесь! Он среди нас! А мы беспрекословно уверовали в Лютоса Великолепного?!

— Верно! Мы расплачиваемся за то, что сближаемся с мирянами! — парировал тот самый господин в синем, чьи слова начали этот раздор. Он говорил громко и чётко, обводя взглядом всех собравшихся, его речь была полна горького презрения. — Легко поддавшись самообману, мы коронуем недостойных! Мы забыли свою историю. Ушла память вместе с родной землёй. Вместе с Ирилем! Хм, узритесь, недостойные, на себя! Яркие наряды, безвкусные украшения, перья на головах… Места подле самого правителя, будто мы не совет старейшин, а придорожный театр! Чудаки! — голос его взвизгнул от ярости. — Разве это альхиды? Нет! Мы забыли, каково быть альхидом! Мы носим их личины, но внутри мы — пустота!

— Наглец! — взорвался Гадесис, выходя вперёд. Его лицо побагровело от бешенства. — Ты редкий безумец! Эти слова сказаны с нехитрым умыслом. Слухи говорят, что вы и ваш Дом Невест — язычники! Продвигаете своего божка в этот зал! Вы не станете во главе превалириата! Это вы стоите за этой крамолой?

Тишина в зале стала густой, как смола.

— Слухи… — прошептал кто-то сзади, и шёпот этот, полный ужаса, был слышен всем. — Слухи об языческих ритуалах в Доме Невест… они разлетаются по городу быстрее чумы.

Другая придворная дама, бледнея, прижала пальчики к губам:

— Говорят, там творят нечто ужасное. Приносят жертвы тёмным силам, что мы некогда отвернулись…Этот змей требовал альхидской крови!

И тогда прозвучало самое страшное, то, что все боялись произнести вслух:

— Это не случайность! Кто-то нарочно устраняет чистокровных альхидов — живые столпы нашей династии! Выкашивают целые роды!Дело было не просто в борьбе за трон. Кто-то систематически уничтожал саму основу их мира — носителей магической крови. И Дом Невест, священное место, где рождалось будущее династии, превратился, по слухам, в скотобойню.

Взгляды присутствующих, полные ужаса и подозрения, метались от Гадесиса к Фрийе, от святозаров к стареющему сарфину. Никто не мог доверять никому. Каждый мог оказаться частью заговора. Каждый мог быть следующей жертвой.

— К большому счастью, у меня нет привычки отрекаться от истины, — голос смелого господина прозвучал твёрдо, словно удар молота о наковальню. Он медленно подошёл к Ликише, и его взгляд, острый и проницательный, всматривался в черты парня, словно ища ту самую родственную нить, что указывала на благородную кровь альхидов. — Я действительно провел этот ритуал! Нам нужен маг, а не мирянин, лишённый магической божественности, на которую мы все уповаем и верим, что это произойдет! Он не принесёт нашему краю счастья. Это пустые надежды! Или вы предоставите нам наследника-мага, или освободите трон для истиного, чистокровного альхида!

— Изимат и Сихей Дан, твой дом только что подписал смертный приговор! — взревел Гадесис. Его ярость, наконец, прорвала все плотины. Тонкий клинок, извлечённый из ножен, вспыхнул в его руке холодным огнём. Он стоял, готовый к броску, ожидая ответа — любого слова, любого движения, чтобы оправдать убийство. — Это измена!

— Измена?! — господин расхохотался, и смех его был страшнее любого крика. Он звучал горько и язвительно, от этого смеха кровь стыла в жилах. — Ты, чья рука поднялась на сокровенное! Ты — палач своего же рода и убийца альхидов! В твоих жилах течёт грех, который подвластен только простым смертным с голых улиц! Ненасытный к грехам своим! Только вам невдомек, что значить быть альхидом. А где-то разуму взяться, ваше родство здесь всем известно и это говорит только об одном.

Его голос стал тяжёлым, будто налитым свинцом, а лицо исказилось от невыносимой физической боли — не своей, а всей своей гибнущей крови. В этот миг Ликише и все очевидцы сделали шаг вперёд, непроизвольно сомкнувшись вокруг смельчака. Это был уже не просто спор — это была гражданская война, вспыхнувшая в сердце тронного зала. Воздух трещал от напряжения, и каждый понимал: следующий миг принесёт либо кровь, либо падение династии.

— О чём ты говоришь, безумец? — голос Гадесиса дрогнул, став тоньше и выше. Его маленькие глазки забегали по сторонам, ища поддержки или пути к отступлению. Испуг был настолько явным, что даже самые преданные ему придворные отвели взгляд.

— Моя единственная дочь родилась мертвой, но великая Берегиня вернула ее к жизни. Я пообещал отдать ее в храм, чтобы она стала жрицей Берегини, пока не появился ты! Красота Касии пленила тебя! Изо дня в день ты посещал тот храм, пока там не случился пожар. Помнишь?! Моя дочь бежала в орден и всецело отдала себя святозарам! — голос господина гремел, наполняя зал горечью и болью. — Она поверила им, но смерть все же забрала мою девочку. И вы, мудрые святозары, вольные клевреты, писари, судьи, предали свою невинную душу ради тёплого места! Я знаю, что вы заточили альхида в чёрный каземат. Альхида из Дома Невест! Орден стал для неё могилой, а он палачом!— Его палец дрожащей рукой был направлен прямо на Гадесиса. — Пять лет вы укрывали Касию для этого чудовища, когда я оплакивал ее пустую могилу! Для монстра в золотом виссоне с... сына санода! Вы, продажные глупцы, открыли двери тирану в неизведанные ранее границы! Скольких он ещё погубил? Сколько пропало молодых девушек после того, как моя бедная дочь вовсе исчезла из памяти родной матери? Белые воины, мощь Элиды, не смогли вступиться за ту, которая искала укрытия?! Отдали в руки убийце. Вы уже прокляты!

— Что ты такое говоришь? Это клевета! Я не знаю никакой Касии! — попытался возразить Гадесис, но его голос прозвучал слабо и неуверенно, утопая в гнетущей тишине зала.

— Нет! — господин буквально выплюнул это слово. — Сколько лет прошло, но я всё помню, словно это было вчера. В ночь, когда Эрр и Элл укрылись за горизонтом, а дворы и улицы были заполнены ползучими гадами, а воздух пропитан ядом. Ползучие твари вырвались из своих нор и убежищ, яростно шипели, окружив тюремный бастион. Дорогой экипаж заметили возле тайного входа в бастион, и ты держал в руках корзину с новорождённым! Тебя выдала любовь к этому треклятому виссону и красная печать на пальце. Ты приехал за младенцем от моей дочери!

В зале повисло ошеломлённое молчание. Все взгляды были прикованы к Гадесису, чьё лицо стало землистым.

— Клевета!

— Ничтожный обманщик, выдал малыша моей дочери за своего сына! Этим ты смог утвердить положение среди альхидов! Но ты ошибаешься, если думаешь, что мы глупы. Этот мальчик родился от силы божественной! Он чистокровный альхид, а не сын санода! Ты ему не ровня. Ты не имеешь права называть себя его отцом!

Последние слова прозвучали как приговор. Правда, уродливая и страшная, наконец вырвалась на свободу. Ликише стоял неподвижно, его лицо было бледным, а глаза широко распахнутыми от шока. Он смотрел на Гадесиса — человека, которого считал своим отцом и усомнился.

— Не имею понятия, о чём ты! — подавившись собственной слюной, прохрипел Гадесис. Его лицо исказила гримаса страха и злобы. — Замолчи, иначе я дам приказ святозарам казнить тебя здесь и сейчас!

Но угроза повисла в воздухе под тяжестью обречённости. Господин, назвавший себя Сихеем Дан, лишь горько усмехнулся.

— Я никогда не боялся смерти, и моя семья давно смирилась со своей участью. — Его голос звучал с потрясающим достоинством.Он повернулся к Ликише, и его взгляд наполнился неожиданной нежностью и гордостью. — Мы давно готовы к вашим исполниям. Ждем палачей и приспешников. Ждем святозаров. Напоследок добавлю, что всегда доверял своим глазам, и мне нравится то, что я вижу. Готового к сражению за себя и своё наследие мальчика. Сына нашего змея Офиуса. — Он сделал паузу, давая словам проникнуть в самое сердце каждого. — Скажи, юный друг, кто же тебя нарёк вторым именем — Офиусом?

Вопрос повис в воздухе, заставляя зал затаить дыхание. Сихей не ждал ответа, Ликише хотел ответить, но господин отрицательно покачал головой. Запретил что-либо говорить, продолжая свой монолог.

— Так я и знал. Ты не похож ни на кого из Данов, но ты — весь род альхидский в одном лице! Даже этот идиот, который лишь называется твоим отцом, не ведает, кто стоит перед его глазами!

— Сколько вам повторять, я не имею отношения к смерти вашей дочери! — завопил Гадесис, его голос сорвался в истерический визг. Он метнулся вперёд, дернул Ликише за разорваный рукав будто он уличная бродяжка. — И этот парень не её сын! Он второй сын моей супруги! Мой и Фрийи! Он не будет претендовать на трон!

— Змееносец не претендует на трон?! — громоподобный голос старого господина Сихея Дана перекрыл всё. Его безудержная натура, требовавшая справедливости, уже не могла быть сдержана. — Это и есть его трон! Это его право — вести наш род альхидский! Так почему не дать ему это право?!

—Дом Данов, вы и так много позволили себе! — Гадесис был вне себя от дерзости старого альхида. — Вы смеете говорить такие речи, не задумываясь о последствиях. На этот раз вам не поможет известный ваш Дом Невест. Вы обрекаете своих дочерей на убогое существование! Они лишатся всего, что вы имеете, и станут побираться на низших улицах города Ириля. Подальше от Мириды! Вы деспотичный, крайне эгоистичный самодур! Отрекитесь от своих слов и просите прощения у своего повелителя!

— Со своим складом характера я давно знаком, — дерзко ответил господин, чем вызвал смех у окружающих.— Что не скажешь о качествах санодов. Эти принципы, за которые вы так показательно боретесь, не стоят и глиняного гроша. Таких горе-циркачей, трюкачей или просто бродяжки полно на улицах Мириды. Не думал, что такие люди встретятся здесь, во дворце сарфина. — Досыта высмеяв коссея, Сихей Дан бросил на него самый угнетающий взгляд и уже более серьёзным тоном продолжил: — Мой брат, да пребудет в покое его душа, бьющаяся за этот мир, набрался смелости назвать тебя сыном кочевников, лишив шанса Веи войти в гарем, а тебя титула! Так почему ты уверен, что я не посажу Змееносца на его законное место?! Всем и так известно, что ты и Фрийя обязаны превалириату, а старый сарфин всегда останется в тени, не смея отдавать приказы. Даже сейчас, он лишен права говорить, пока превалириат не одобрит. Известно ли тебе кто кукловод этого театра, кто потребовал признать Змееносца корсеем задолго до этого момента?!

— Уберите этого изменника! — раздался ненавистный голос Гадесиса. — Казните его так же, как и его брата Изимата, а дом распустить по улицам Мириды! Этой ночью его мясо отведают дикие звери!

Тяжёлая, густая пауза повисла среди высокородных альхидов. Они, едва осмысливая происходящее, вдруг ясно ощутили холодный ужас своей ошибки. Кровожадный тиран добрался до самой вершины власти и теперь методично убирал всех, кто мог ему помешать.

К числу арестованных присоединился сам Сихей Дан — глава богатейшего Дома Невест, столп рода Асхаев-Данов. Но, ровно как и его покойный брат Изимат, Сихей был мастером слова. Он умел бросать в толпу крупицы правды, которые дворцовый люд тут же принимался жадно разжёвывать. И теперь он ценой всего — жизни, богатства, будущего своего рода — бросил в лицо тирану жирный кусок истины ради мальчика, за судьбу которого был готов отдать всё.

— Сихей, всё твоё богатство и дворцы перейдут в моё владение! — провозгласил Гадесис, и в его голосе звенела сладкая, как мёд, власть над теми, кто ещё вчера был выше него. — Теперь твои дочери — нищенки, и никто в Мириде не протянет им руки помощи! Тот, кто примется помогать предателям, будет сам считаться предателем!

— Это не сойдёт тебе с рук! Офиус восстанет! Ты поплатишься за это! Боги накажут тебя и Мириду!

— Будьте вы прокляты!

— Не найти вам покоя в синих водах!

— Ваше место в упряжке ржавой колесницы!

Недовольные голоса прорвались из толпы, и в зале началось настоящее безобразие. Испытав опьяняющее могущество вершителя судеб, Гадесис с жадностью принялся заключать под стражу всех, кто пробуждал в нём ненависть или страх.

— ...берите повитух!.. Хватайте господина Хаву! Он давно мне не нравился!...

Коссей обезумел от вседозволенности. Он, словно капризный ребёнок, выкрикивал имена неугодных, приговаривая их к смерти или изгнанию. Святозары метались по залу, подобно сорнякам, вырывающим с корнем благородные ростки из почвы. Старый повелитель Аллель лишь молча наблюдал, как в страхе кричат женщины, как мужчины падают под ударами белых клинков, как пленённых волокут прочь его же собственные стражи.

И тогда мудрейшие из святозаров, видя, откуда дует ветер, обратили взоры на коссея. Они преклонились перед новым правителем, прославляя Гадесиса и его «единственного» сына Лютоса, желая «ясное будущее для всей Мириды». Их льстивые голоса тонули в общем хаосе.

— Остановитесь! — громоподобный крик сарфина прорезал хаос, заставив всех застыть на месте. Даже святозары, уже занесшие клинки, замерли в нерешительности. — Тихо!

Внезапно наступившая тишина была оглушительной. Ликише с открытым удивлением наблюдал, как стая хищников, покорно склонивших головы перед вожаком. Альхиды и воины замерли в ожидании. И тогда последнее слово старого повелителя было обращено не к сыну-тирану, а к нему самому.

— «Род твой Альхидский…» — голос сарфина, низкий и проникновенный, эхом разнесся по залу, наполняя пространство. — «…Гиея полна Элла. Под ладонями пекучими Гиея жил ирильский. Язычи умолк навечно…»

Это были строки из поэмы, известной лишь немногим. Ликише не дрогнул, его голос, чистый и твёрдый, подхватил следующую строку, завершив стих:

— «…Язычими чёрными славою завелся. Умолк Гиея славленый и род наш Альхидский».

— Да. И род наш альхидский, — сарфин произнёс это в полный голос. Старик медленно поднялся с трона, его слабость слишком бросалась в глаза, но помогать старику никто не осмеливался. — Ты исчезал из дворца, чтобы учиться Змееносца?

— Да. Я учился быть Змееносцем.

Он сделал шаг вперёд, и его глаза сузились.

— Твоя магия сокрушительна, величественна… а я поддался дешёвому трюку с похищением. — В его голосе зазвучала горькая догадка, смешанная с ужасом. — По твоему взгляду я вижу мои худшие опасения. Это всё… было подстроено? Всё?

Ликише поймал тяжёлый, отягощённый догадкой взгляд правителя и понял: их игра раскрыта. Идти дальше по плану наставника было не просто глупо, это было самоубийственно. Старый сарфин не зря процитировал строки из поэмы «Гиея — лжец». Это был не просто намёк.

Какие-либо пояснения были излишни. Оправдываться — значило унижаться. Падать к ногам и слёзно просить прощения, как это с визгом делал сейчас его «отец», коссей Гадесис, вцепившийся в край мантии повелителя, — для Ликише это равнялось последнему, уязвлённому бесчестью. Но сегодня в душе юноши, сквозь ярость и холодную решимость, впервые закрался едкий вопрос: а есть ли в нём что-то общее с этим жалким, ползающим человеком? Или тот господин в синем, обречённый теперь на казнь, говорил правду?

Ликише наблюдал, как Гадесис, этот тиран-трус, вьётся у ног старика, бормоча что-то несвязное о преданности, о клевете, о любви. И это зрелище вызывало в Ликише не жалость, а горькое, пожирающее отвращение. Если в его жилах течёт хоть капля этой крови и он выжжет её калёным железом. И в этом мгновении всё перевернулось. Ликише задался вопросом, кто он сам? Сын мирянки Фрийи и коссея Гадесиса или нет.

— Ты не можешь так со мной! — голос юноши сорвался на хрип, но он тут же одёрнул себя, заметив, как дёрнулась рука старика в направлении пояса, где висел тяжёлый ключ-жезл сарфина. — Я… я не выживу один. У меня нет ни дома, ни еды, ни…

— Это должно было прийти тебе в голову раньше. Ты выбрал серу. Яд! Ты выбрал змея, теперь живи с этим.

Из дальнего угла, до этого безмолвного, донёсся шёпот. Юноша резко обернулся. Зал еще был наполнен альхидами.

— Меня уже отправляли во флигель, а теперь в Ириль, — выдавил мальчик. — Ты правда отправишь меня в Ириль?

— Лучше в каменный мешок? Или на плаху? Выбирай быстрее, пока я не выбрал за тебя!

В спор влез Гадесис:

— Мой, сарфин, с севера идёт обоз до Юшалы, а оттуда прямой тракт на Ирильские дюны. До восхода Эрра Ликише оставит Мириду.

— Идёт обоз? — переспросил юноша, вскинув голову. — Вы… вы правда думаете, что я сяду в повозку, как чумной пёс, и поеду?

— Ты и есть чумной пёс, — спокойно ответил Гадесис. — Только чума у тебя вместо крови!

Сарфин поднял руку, останавливая сына, он устало посмотрел на Ликише.

— Слушай меня, в Ириле не любят чужаков. Это правда. Но они ненавидят предателей. А ты пока не предатель, а только дурак. Дурака они, может быть, не тронут. Если повезёт. А я напишу прошение Ал Каялу. Передашь ему новый свод законов.

— Если вовремя попадешь в Ириль, — добавил Гадесис.

Юноша посмотрел на свои ладони. Кожа на них шелушилась тонкими серыми хлопьями, пробивался змеинный узор.

— Можно мне… — начал он и запнулся. — Можно мне взять с собой что-нибудь?

— Ты не возьмёшь ничего, кроме того, что уже внутри тебя. А внутри тебя, я надеюсь, осталось хоть немного человека.— сказал старик.

Юноша стоял напротив сарфина едва понимая как так вышло. План Аморфа получить титул корсея до этого момента был идеален, пока господин в синем не влез.

— Я не умру там? Я вернусь?

— Обязательно, — кивнул старик покашливая. — Скелетом. А теперь выметайся! Ядовитый!

Гадесис молча указал на дверь. Юноша пошёл, волоча правую ногу — её свела судорога.

В дверях он обернулся.

— Кто меня научил — это не важно. Важно, что я сам этого хотел.

— Это ты сейчас первый раз за весь разговор сказал правду, — отозвался сарфин, не поднимая головы. — Езжай. И молись, чтобы змеи Ириля были милосерднее меня.

Дверь зала громко закрылась. В зале наступила такая тишина, что стало слышно, только шепот альхидов. Старик не ответил. Он смотрел на дверь, и выражение его лица было сложным — смесь гнева, усталости и чего-то ещё, похожего на боль.

— Приготовьте баню, — сказал он наконец. — И вытряхните все ковры. Я выкурю эту серу отсюда хоть за месяц.

***

Вне себя от ярости, сжимая кулаки так, что ногти впивались в ладони, Ликише вырвался из тронного зала. Воздух казался густым и ядовитым, как дым после пожара. Он шёл, не видя ничего перед собой, и в следующее мгновение случайно столкнулся со старшим братом в полумраке кулуаров.

Тем временем Лютос был поглощён лиш собой. Он с отвращением разглядывал чёрные пятна на своём наряде из легкого виссона, издавая театральные вздохи. Его пальцы беспомощно теребили растрёпанные завитки волос, будто случилось величайшее несчастье. Младшему брату до тошноты противно видеть, как те самые святозары, что только что готовы были крушить судьбы, теперь льстиво ахали вокруг наследника, обсуждая испорченную ткань и укладку. Это был жалкий, лицемерный спектакль.

Ликише стиснул зубы и хотел пройти мимо, не желая участвовать в этом фарсе, но Лютос ждал его. Он медленно поднял взгляд — не злой, не насмешливый, а пустой, словно смотрящий сквозь него.

— Наряд испортил. И локон, глядите… Придётся остригать.

В его словах не было злобы. Была полная, абсолютная отстранённость. Пока Ликише горел яростью и обидой, пока его изгоняли в дикие земли, наследник престола беспокоился о причёске. Эта пропасть между ними была страшной.

— Призываем вас к разумности, — тихо, но твёрдо произнёс один из святозаров. Его лицо, бледное, под глубоким капюшоном было бесстрастно, но глаза внимательно следили за Ликише. — Вы приняли титул! Избегайте опроменчивых поступков.

Ликише мог бы покориться, смолчать, как делал это раньше. Но одно слово повелителя Мириды всё изменило. Теперь он был не «вторым», не «оскорблением для высокопоставленных господ просто своим присутствием». Он был наследником. Корсеем! Равным. И святозары, произнося слова, особо учли его новое положение, не смея поднимать на него глаза. Для юноши это был неподдельный, сладкий триумф.

— Да, вы правы, — согласился Ликише, — Змееносец не смотрит на обычных людей. Людей, лишённых магии. Простолюдинов. Мирян. Зачем они ему?

— Это ты Змееносец?! Подзаборник! — Лютос, не упуская момента для оскорблений, пытался ужалить словами, но его голос звучал так же беспристрастно. — Никакой ты не Змееносец! Ты лжец и братоубийца! Как только я стану сарфином, ты первый, кто будет молить меня о пощаде! И когда это случится, знаешь, что я сделаю? Я пощажу тебя! Прощение ради никчёмной жизни нищего!

Лютос был выше и массивнее, мог бы сломать жилистого брата одним ударом, а святозары без сомнения встали бы на его сторону. Но испортить безупречный образ «блаженного» наследника он не решался, откладывая расправу. Даже озвученое выглядело смешным.

— Правда? Ты мне подаришь жизнь? Ты и твои святозары? Я знаю...

— ...ты не представляешь, во что ввязался, — перебил Лютос, с трудом проталкиваясь сквозь живую стену воинов, он впервые показался озлобленным.— Да что ты знаешь о политике? Меня учат лучшие умы…

— …Всей Мириды? — холодно закончил за него Ликише. — Видать, недостаточно учили, раз не заметили, как учусь я!

Слова повисли в воздухе — острые, обжигающие. Будто две силы невидимо поменялись местами. Лютос, едва сдерживая клокочущую ярость, вдруг стал похож на надувшуюся жабу: круглую, злую и готовую лопнуть.

Глава 7

Ликише не мог забыть старые обиды. Они давно укоренились в его сердце, отравляли ему душу. Он ясно помнил тот день, когда его изгнали из родного дома. Помнил каждое сказанное слово. Унижение, что он перенёс. Помнил того господина в синем наряде и его брошенные крупицы. И вот спустя десять лет, когда его особо не ждут, он прибыл в Мириду, чтобы заявить о себе. При виде корсея толпа наряженных в пёстрые туники, виссон или халаты отступили на пару шагов назад, открывая некий коридор для нового гостя. Многие с опаской всматривались в позолоченные наплечники и фибулы, что даются только при чине аттарисиса. Альхида-воителя. Длинный плащ крупными складками ложился на правую руку, что предупреждало о высоком положении незнакомца и его богатом достатке, пояс из чистого серебра со знаками судьбаносного змея. Но что больше поразило многих — синий кафтан из плюса. Цвет и ткань Безликой Богини! Многие задавались вопросом, кто этот богатый невежа и трус, который бесцеремонно явился в круг почтеннейших не боясь быть пойманным святозарами, потому и вырядился в пугающее. Кто этот воин, который имеет бесчисленные богатства?Ни один в том зале не смог узнать ирильского корсея. Темно-синий цвет не подходил ни одному из известных городов! Никто не осмеливался использовать синий цвет после некого господина убиенного десять лет назад. Ликише допускали принадлежность к полярной стороне земли, где жизнь в неизменном царстве борея более чем соответствовала, однако этот гость прибыл на торжество не со своим народом или племенем, а подобно отчаянному одиночке, Ликише прибыл со стороны убийственных дюн.

Тем не менее это был он.

Ликише вырос и теперь по-настоящему силен. И это был его первый выход в свет. Не тот вымышленный монстр с рогами и остроконечным хвостом и крыльями, как рисовали его малые дети Мириды, а молодой парень двадцати пяти лет с твёрдым характером и амбициозными планами. Поражая многих редкой безупречностью и силой. Ликише выпрямил спину, не размениваясь на приветствия, прошёл вперёд мимо ожиревших альхидов, направился в сторону, где кружились богатые красавицы, невесты Мириды, окружившие коссею Фрию, расхваливали новый наряд госпожи. Все такая же гордая, все еще заметная женщина бестактно громко обсуждала приезжих гостей. Осмеивая гостей, госпожа Мириды вспоминала смешные или позорные моменты в жизни других придворных дам, питалась слухами. Ликише заметил, что время нещадно унесло ее молодость и красоту. И никакие бесценные шелка и виссон, украшения из ослепительного орихалка, что отяжеляли ее высохшее тело, не смогли скрыть уставший взгляд одинокой женщины. В далёком прошлом изнеженная девица Фрийя славилась невероятной красотой. Околдовывающий взгляд и глаза цвета тёмного янтаря, высокие скулы, волнистые каштановые волосы ниспадали до самого пояса и пухленький бантик розовых губ. За благосклонность красавицы мужчины сходили сума. Устраивали бои между городами и поселениями. Однако роковая девица славилась не только той волшебной красотой, которую воспевали поэты в своих стихах, а своим бессердечным темпераментом, странным для совсем юной девушки. Дочь богатого иноземного торговца и выдающийся благотворитель и большой альтруист из далёких земель Диадон. Молодая красавица покорила многие мужские сердца, но девичье сердце грезило о беззаботной жизни в каменном, мраморном дворце, а не богатом доме из сырца. Мать Фрийи воспитывала свою дочь, тщательно следуя манерам аристократического круга, тем самым показывая тягу к власти. Но внезапная кончина мужа утопила любые надежды женщины. Ограничивая себя во всем, ущемляя родного сына, нищая мать Фрийи отправляла дочь на любые приёмы во дворце, и не зря. Все же девица смогла добиться своего, зацепив сердце сарфинского сына, коссея Гадесиса с помощью приворотного зелья. Отведя со своего пути знатных соперниц из альхидского рода, девушка стала той, кем себя давно считала, — сарфиной Мириды.

Девушки расступились перед Ликише, открывая дорогу к коссее. На миг ему хотелось испытать то же, что делает каждая мать, увидев любимое дитя после долгой разлуки. Ощутить теплые руки на своих плечах, услышать любящий голос. Возможно, самые простые и такие родные слова матери, но их никогда не было. И осуждать женщину было не за что, ведь любовь к первому преемнику всецело занимала ее сердце. Лютос всегда был лучшим в глазах матери, отца и альхидов, остальных миридийцев и даже святозаров. Он был для них наподобие живого бога, что несет свет во мраке!

«Лютос Светлый или Лютос Добрый, Прекрасный», — говорили о нем в народе, чей лик венценосного украшал миридийские дома точно божество какое-то.— Прошу, примите мои поздравления! О светлоликая, красноречивая госпожа сего праздника! Благих дней жизни тебе и господину твоему и тысячи дней Элла и сладких ночей Эрра вам обоим! Дому твоему, народу и богам твоим, коим ты молишься! Пусть отцы и матери небесные, благочестивая Берегиня защитит от напасти магической и глаза вредного. Пусть гости твои пьют и веселятся и прославляют коссею-мать!-- Восхваляя впереди стоящую Фрийю, Ликише, как изюминку, в конце добавил другие слова: — Долгие лета жизни корсею светлоликому Лютосу, ОДНОМУ ИЗ наследников Мириды!

Того, кто сейчас стоял перед ней, Фрийя не смогла узнать. Его легкий, непринужденный поклон мог бы напомнить женщине о высоком положении незнакомца, однако его вид на таком долгожданном приеме растормошило ее равнодушное настроение.В ответ незнакомцу коссея учтиво подала руку для почтенного приветствия.

— Мы будем рады принять вас на нашем пиру, — громко произнесла она, мысленно предавая проклятию незнакомца, Фрийя уже представила удавку на шее глупца. Hаряженный в форму Ликише сразу понял — мать не узнала его. И дабы избежать неловкого положения, корсей принял руку матери, блеснув родовой печаткой.Коссея Фрийя громко ахнула, хватаясь за сердце.

— Я рада… что… ты… явился... что ты дома. — Увидев знакомый перстень на руке юноши, Фрийя оторопела, приложила к носу пару пальцев, прокашляла:

— Тяжелый воздух.

Из высокомерной и неприступной госпожи дворца, что так поражала других красотой и силой, за один миг превратилась в иную женщину. Лицо ее потускнело, глаза потеряли живой блеск, тяжелые веки сошли вниз, голос опустился, стал тихим и прерывистым, дрожащим. Спина осунулась. Женщина стала походить на неказистую, сутуленную старуху с потускневшей копной на голове. Бедняга едва устояла на ногах. Казалось, что она утратила ту ось мира, что держала в руках с минуту назад. Странно, что никто не приметил, как захилела их коссея, и не предложил ей руку помощи, а может, просто никто не придал тому значения. Окружающие девицы, такие же спесивые подруги, тут же перевели горячее внимание на Ликише, оставляя бедную женщину одну с ее внутренней бедой.

— Моя глубокоуважаемая госпожа, я чтo-то не вижу, где господин дворца? С минуту назад я видел его рядом с судьями, в частности с альхидом Дияном. Но теперь я потерял его из виду и не могу найти. А вы в кругу такой красоты и сами? — Ликише нарочно упомянул место, где его отец приятно проводил время, дабы Фрийя смогла быстро отыскать его. Но просто так отпускать ее он не собирался. Решив пощекотать нервы бедной женщины, он добавил:

— У меня прекрасные новости. Вам лучше не спешить с выводами и выслушать меня, чтобы потом не пожалеть.

Сломленная и опустошённая, Фрийя не нашла, что ответить. Голос Ликише был предельно настойчивым, не таким, каким он был тогда, перед изгнанием. Подобно глубокой яме, в которую она вот-вот упадет, и помочь ей будет некому. Она одна со своею бедою. Фрийя до последнего наделась, что ее младший сын ни за что не отважится приехать во дворец без приглашения. Отгоняла всякие подобные мысли, наивно верила в это! Однако он приехал именно в тот день, когда меньше всего его ждали. Несложно было догадаться, что его направил кто-то. И женщина была права. Вот только кто?

Последние слова звучали как предупреждение. И этот внезапный приезд и… и провоцирующий наряд. Женщина, молча удаляясь в сторону, оставив гостей без присмотра, размышляла, как быть дальше. Ушла подальше от увиденного ужаса, тяжело дыша, спряталась за широкой колоннадой, нисколько не заботясь, как посмотрят на госпожу достопочтенные господа. Полное безумие, но ей казалось, что она уже пережила эти минуты ранее. Видела этот момент сотни раз. Бессонными ночами женщина снова и снова обрисовывала себе их встречу, каждый раз, подбирая нужные слова, пыталась объясниться. Да, теперь он уже не тот маленький мальчик, который глядел на нее большими черными глазами, всхлипывая каждый раз, когда она поворачивалась к нему спиной. Он уже не будет драть ее юбки и кататься по полу в истерике, надрывая горло.

Это далеко в прошлом.

Теперь тот тощенький мальчик вырос, и кому, как не ей, приходится драть свои юбки и терзать сердце страхом перед неизбежным.

Глава 8

— Ты знал об этом? Ты знал, что он приедет?

Оторвавшись от общения с влиятельными лицами альянса, Фрийя, словно ураган, ворвалась в важный разговор супруга. В этот самый момент пара наряженных господ совместно с сыном сарфина, а в данный момент регентом Мириды Гадесис, обсуждали важные вопросы. Главная госпожа Мириды не собиралась останавливать себя перед превалирами и прервала значимый разговор, бесцеремонно отослав трех напыщенных богатеев куда подальше.

— Да, мы разговаривали с ним. — Серьёзно обеспокоенный вид супруги встревожил Гадесиса, предвидевшего, о чем сейчас пойдёт речь.

— О чем вы говорили? О троне? Не тяни, говори скорее! — не унималась Фрийя.

— О женщинах, Фрийя, — ответил сын сарфина, добавляя немного желчи, медленно растягивая ненавистную всем улыбку, от которой стыла кровь. — О красивых женщинах. В этом мы похожи.

Длинная улыбка Гадесиса больше напоминала выражение ненасытного ужаса, подобно оскалу проголодавшегося хищника, что готов броситься в самое слабое место. В больших черных глазах со злым блеском, в которых всегда горел огонь, пребывала некая способность к подчинению. Этот альхид очаровывал обаянием и безупречным видом. Благодаря небольшой свите коссей ходил в начищенных сандалиях и проглаженном наряде, подкрашенные в свежей смолы закрученные в спиральки волосы лоснились на свету, густая борода красиво завита украшена драгоценными подвесками.

И все же, сравнивая сына сарфина с демоном, многие дают точное изображение коссея, подчёркивая главные особенности его жуткого образа.

— Я не узнал его в этом темном плюсе, а эти знаки змея на наплечниках сразу раскрыли его планы.

— Ты знаешь город, который он представляет? Кто это?Кому понадобилось расстраивать наши планы?

— Фри? Ты совсем ничего не видишь? Все же слухи не лгут. Старая крепость жива. Говорят, он вознёс ее до самих небес! Выстроил винтовую лестницу, что далеко уходит за небеса, откуда на землю спускаются сами боги, а ночью был слышен скрипучий звук ржавой колесницы Безликой богини. Говорят, будто Ликише — божественный сын, и он по праву рождения занимает почётное место в богемном пантеоне.

— О, всесильные, oпять ты за свое?! До чего же тебя пугают эти слухи. Мне кажется, что это его работа. Болтает без умолку, восхваляя самого себя. Это ему только на руку.

— Ох, хитер наш мальчик.

— Что?! — возмутилась женщина. — Что значит «наш мальчик»? Я более чем уверена, что это не мой сын. Теперь- то я вижу. И нечего говорить обратное! Сомневаюсь, что он и твой. Гадесис, наша девочка родилась мертвой, а это твой грех! Ты подсунул мне его. О боги, я вижу в нем ту жрицу-искусительницу, что так же срок в срок в темнице родила ребёнка. Та же возвышенная душа с врождённым благородством. Вспомни, как она приводила тебя в трепет. Все Даны в одном лице! Альхидская повитуха мне все рассказала, как она подменила детей. Бедная старуха исчезла из города. Перед случившимся она просила пощадить ее! В слезах кланялась передо мною, целовала ноги. Просила моей защиты, а ты погубил ее. Приложил руку к ее смерти! О, всевышние, это же твоя кормилица! Эта старая женщина выпоила тебя своим молоком!

— Замолчи, женщина! — сорвался косей и влепил пощёчину. — Ты и впрямь обезумела! Эта история не имеет ко мне никакого отношения! Придворная повитуха исчезла, но моей вины здесь нет! Ликише — мой сын, и теперь некому отрицать обратное, потому что все, кто знал истину, исчезли. Они твердили, что я никчёмный, выставляли на всеобщее обозрение мои недостатки, и мне пришлось сделать то, что я сделал! А кто снова усомнится в способностях моих чресл, пусть наберуться смелости — смерть настигнет их мгновенно. И да, он будто похож на всех сарфинов сразу, а значит мое лицо! Он такой же, как и я! Он моя кровь, а не твоя! Он мое отражение!

— Ты пожалеешь об этом, я тебе обещаю, ты и твое «отражение»! Я больше не та наивная дура, что позволяла тебе надо мною издеваться. Я не дам сесть на престол незаконнорождённому. Лютос — вот наше будущее! И когда он сядет на трон, его сияние будет переливаться всеми цветами радуги в знак светлого будущего всей Элиды. И тогда уж точно в долгу перед тобою и твоим любовницами не останусь.

Не сосредоточиваясь на угрозax супруги, коссей Гадесис добавил:

— Фри, ты совсем с ума сошла. Лютос не будет магом! Ты зря надеешься на чудо, его время ушло. В день его рождения, вспомни, он родился как простой мирянин. Без лёгкого сияния венца или щебетания птиц. Помню Элл ушел за кислотное зеленое облако выброшенное из горы Ио, на северной стороне. В день его совершеннолетия ничего так и не произошло. Он, как и ты, как и я, лишен этого дара, но мы можем это исправить.

— Ох, не нравится мне эта идея, — нервничала Фрийя.— Мне так противно об этом думать. Эти топорные…

— А ты не думай, все тут же изменится, когда у нас на руках появится наследник-маг. И тогда все будет по- другому. Помнится, когда мой многоуважаемый троюродный дядя Сихей изъяснялся по поводу продолжателя рода. К сожалению, он не дожил до этого момента. Хотел бы видеть его лицо при наследнике малыше.

— Не стоило его убирать, — дрогнул голос супруги. — Он был слишком влиятельным превалиром. Я слышу, как его последователи шепчутся у меня за спиной. Трусливые самодуры, а не альхиды! Колко смотрят мне в спину и любят яркий орихалк! Тем не менее остались и те, кто верен прошлому. Их мы никак не можем подкупить. Как быть с ними? Может, все напрасно? Может, у нас ничего не получится?

— Что я слышу, Фри? Ты испугалась? — Гадес призадумался, по привычке оттягивал мелкие завитки бороды и вдруг вскрикнул. — Ты, наверное, забыла, если мы проиграем эту битву с альхидами, то нас ждёт не тюрьма. Нет! Нас ждет прилюдная казнь! Мы оба причастны к большим грехам. Уничтожили древнейший род Данов — целого Дома Невест! А это самый уважаемый род Ириля, а ныне Мириды.

— Ты лучше меня знаешь, они хотели убрать Лютоса! — оправдывалась Фрийя. — Они как-то узнали, что Ликише маг и что еще хуже — сын той распутницы! Язычники! Подняли шум на улицах и породили множествo слухов насчёт его выдающихся способностей. Помнишь последователей сихейцы? Их осталось немного, но я выковырну эту опухоль из наших улиц. Смерть зачинщикам имеющим какие-либо расположения к ползучим тварям — змеям. Они верили, что Ликише станет сарфином, и Аллель не передаст ему это право! Не успеет! Ну а ты… разыграл самоубийство собственной матери, чтобы никто не узнал во дворце о твоих гнусных наклонностях!

— Прекрасно, Фри. — Гадесис заметно повеселел. — Тогда лучше было бы не останавливаться и делать дальше как задумали. Пока все идёт так, как мы хотели бы, а потом…

— Что будет «потом»?

— Мы забудем об этом разговоре, иначе нас могут услышать! Мой тебе совет: лучше принять Ликише таким, каков он есть. Никогда не знаешь, откуда ветер подует.

— Немыслимо, ты боишься «любимого сыночка»? — обомлела коссея.

— Здесь все и так ясно, дорогая. Ликише приехал завоевывать трон. Не пустился в бега, как только узнал о наших с тобою планах. Только настоящий безумец приедет в руки к палачу… или тот, кто чего-то страстно желает. А мой сыночек хочет трон.

— Но как? У него же нет армии. С ним прибыли парa десятков слуг. А за Лютосом стоит целый орден святозаров. Он не самоубийца же!

— Он Змееносец. Змей — прародитель нашего рода. Альхиды поклонялись этому божеству и трепетали, как козлята пред голодным хищником! Его величие впечатляло. В его силах воскрешать мёртвых и изменить историю. Создавать другие миры и уничтожать их. Быть может, это плохо, что мы не ведаем его гнев, возможно, всего этого и не было бы.

— Не приведи такое сбыться! — дернулась коссея.— Я теперь все поняла! Это все твой отец! Это он научил его этому знаку.

— Что ты такое говоришь?

— Твой отец, Аллель, готовил его всю жизнь! Нарочно отправил его в Ириль, чтобы мы не смогли помешать ему! Вспомни, о чем вы говорили в ту ночь.

— Он сказал, что мне не видать ирильского обруча.

— Да! Именно!

Гадес призадумался. Он оглянулся по сторонам, убедившись, что его никто не подслушивает, снова повернулся к своей супруге:

— Тогда молись чаще, дорогая, если Лютос не сможет даровать наследника, тогда я лично помогу Ликише занять свой трон и буду на стороне сильнейшего!

— Ты сумасшедший! — воскликнула женщина, хватая своего мужа за края яркой малиновой тафты с виссоном. — Я вижу, ты до сих пор звякаешь кругляшами Мириды, тратя их на дорогие наряды и красивых женщин. Даруешь им драгоценные подвески, колье и другие украшения. Ешь, что хочешь, и живёшь, как хочешь, но это ненадолго. Больше не будет роскошной жизни ни для тебя и ни для меня.

— Это почему же?

— Потому что поздно рассказывать своему сыну о родительской любви.

— Фри, я его отец, а он мне сын. А ты кто ему такая?

Коссей Гадесис с иронией бросил взгляд на свою супругу, аккуратно уложил её сбившийся седой локон, подогнув его под тиару из филиграни, ушёл в зал, погружаясь в веселую атмосферу. Женщину потрясли слова мужа. Дела шли не просто плохо, а очень плохо. Она осталась одна со своим сыном. Гадес с недавних пор переметнулся на другую сторону, а её оставил со всеми проблемами одну. От такого насыщенного вечера у женщины разболелась голова. Ощущение того, что она стоит на краю пропасти, не покидало ее. Возвращаться снова в зал, где играла веселая музыка, лилось крепкое вино и звучал игривый смех, не было желания. При всём том ужасе не вернуться в зал приведёт к ее личному поражению.Фрийe хотелось проснуться от всего этого кошмара, но, к сожалению, это не сон. Женщина оббегала глазами весь зал в поисках своего сына. Коссея-мать нашла его среди молодых людей. Он с нескрываемым аппетитом набив полный рот, говорил, плеваясь хлебными крошками. И то, что она увидела, перевернуло всю её жизнь.

— Безумный гордец! Мнит себя отцом мага — а у самого магии ни капли, даже на донышке. Если бы этот сарфинский самодур хоть что-то умел, мы бы не расхлёбывали сейчас то, что расхлёбываем. Старая кормилица была права. Ликише с самого рождения был особенным. Только боги могут дарить жизнь богам. А всё остальное — подделка. Дым. И этот дым теперь удушит нас всех.

Глава 9

Вечер подходил к тому самому моменту, из-за чего коссея Фрийя устроила этот пир. После более чем странного оглашения «прибыли» все гости вышли в прекрасный парк с его редкими цветущими деревьями, бурлящими фонтанами и цветочными декорациями и павильонами. Извилистые дорожки закручивались в лабиринте местного ландшафта, золотистые деревья пахли ароматом свежего мёда. Непроглядный мрак разгоняли медные лампадки с огнём, и высокие столбы с бушующим пламенем озарили мрачное небо. Впечатлял богатый стол для ненасытных господ и альхидов, певчие птицы. Над землёю парили стяги и знамёна альхидов и иных городов. Яркие гобелены — в героическом образе изображён корсей Лютос, отчего его прозвали великолепным или святым. Сюжет, который восхищал многих. Вдохновлённые отклики знатных дам и их дочерей, смотревших на вымышленный образ их героя.Здесь пили, смеялись, танцевали под веселые песни здешних певцов. Гостей угощали холодными напитками со льдом. Разносили десерты из свежих фруктов, напитанные сладким ликёром. Разливали горячий шоколад. Все делалось для того, чтобы гости могли себя чувствовать превосходно. И им это удалось.

К чему было данное торжество, Ликише не знал. Да и Саржа, его тайный шпион в стенах дворца, умолчал об этом, ухмыляясь пообещав настоящее потрясение. А местами плохо играл в полное безразличие --на самом деле он кипел от злости, подчитывая убытки горячо любимой сестры Фрийи.

Внезапно вдалеке в той самой триумфальной арке, под которой имеют честь проходить только правящие династии, на поздний вечер подоспела толпа необычных гостей. Под возглас приветствия и низких звуков басистых духовых труб многие стали громко хлопать и поздравляя припоздавших.

«Что происходит?» — вихрем пронеслось в сознании Ликише, пока он растворялся в толпе, стараясь остаться незримым наблюдателем.

Картина, разворачивающаяся перед ним, была словно сошедшей со страниц иллюминированной хроники — прекрасной и оттого неестественной. Словно призраки, рожденные из горного хрусталя и лунного света, надвинулась группа северян. Их наряды, словно сотканные из самого серебра, ослепительно отсвечивали под южным Эрром, слепя глаза. Во главе этого ледяного шествия широким, не по-детски решительным шагом ступал мальчуган — ушастый, смешной, но с горящим взором. В его руках трепетало на ветру белоснежное полотнище, расшитое причудливыми серебряными нитями, словно морозными узорами. Как будто он и есть выпущенная из лука стрела, помчался по дорожке, и этот порыв вызвал в толпе миридийцев счастливый, оживленный смех — умиление перед диковинной северной непосредственностью. Резко подскочив к регенту, мальчонка, не кланяясь, а с неким древним достоинством, вручил ему северный стяг. Главный символ суровых земель, где дуют вечные ветра и светит Эрр. Гадесис, южный правитель в легком виссоне, с подобострастной почтительностью принял дар из рук дитяти снегов. И затем, будто повинуясь некому священному ритуалу, вознес знамя севера, города Авилонии высоко в знойный воздух, и его голос, торжественный и громкий, прорезал толпу:

— Авилония с Альянсом!

И тут же взорвался ликующий гром аплодисментов. Миридийцы, радужные и легкомысленные, как мотыльки, рукоплескали миру с неукротимым Севером, даже не понимая его сути. Две колоссальные силы Элиды, веками делившие мир ледяным молчанием и вековой враждебностью, теперь протягивали друг другу руки. И этот жест был так прекрасен, что отдавал ложью.

В висках Ликише стучало: с чего бы вдруг? Что за необходимость заставила этих отшельников покинуть свои ледяные долины и горные твердыни, а его родственников — забыть о исторической неприязни? Что их объединило, кроме жалкой, отвратительной корысти, которую он читал в улыбках своих родителей? Мысли корсея, метались, натыкаясь на ледяную стену непонимания. Варвары. Как это слово грелось на солнце его предубеждений. Грубые, топорные, высеченные из векового льда и гранита. Длинноволосые исполины с бородами в инее былых зим, с лицами, выточенными суровыми ветрами, и кожей, холодной, как вечная мерзлота. Народ, чья натура была дика и чиста одновременно, словно горный поток. Хранители древних заветов, суеверные и непоколебимо целомудренные — живой укор грехопадной, изнеженной в лучах Элла -- Мириде. Они стояли сейчас здесь, словно призраки, явившиеся из самой глубины ледяных пещер, неуклюжие и тяжёлые в своих меховых доспехах, чуждые здешнему ласковому климату и этой сладкой, притворной игре в политику.

Борейцы были полной противоположностью миридийцев. Даже их шаги звучали иначе — глухо и тяжело, будто утоптанный снег под сапогами, а не легкий, звонкий перестук по полированному мрамору юга.

"Опять этот вонючий мех!" — шипели друг другу служанки, тщетно пытаясь укрыться вуалью от стойкого аромата костров и дикой свежести, что витала вокруг борейцев. "Как они вообще дышат под этим?" — с опаской косились стражники на двойные меховые воротники, плотно обхватывающие северные шеи, словно защищая их от невидимой угрозы. "Хоть бы сняли шапки..." — ворчали придворные, с раздражением наблюдая, как хрустальные подвески на их головных уборах глухо стучат о серебряные кубки, нарушая изящный этикет. Но больше всего бесила их каменная, ледяная неуязвимость. Пока изнеженные южане изнывали от непривычной духоты даже в тенистых ротондах, укутывались в мягкий драпирующий виссон-- северяне с равнодушным видом расстёгивали свои тяжелые мантии, будто полуденный зной их вовсе не касался.

По протоптанному растеленому ковру вышагивал сам ярк-ферсир (высший король) борейских земель и северных кланов. Мрачный исполин с волосами цвета густой синей стали и с нечёсаной, свалявшейся бородой, что наполовину скрывала изрубленное шрамами лицо. О ферсире Дамане и его бешеном нраве ползли такие легенды, от которых миридийские мужчины и наедине-то говорили неохотно — боялись, что ветер донесёт, потому при виде ферсире клана Даманиев миридийские мужчины замерли.

Он был облачен не просто в мех, а в шкуру поверженного монстрега — самого ужасного хищника, чье имя в Мириде боялись произносить вслух даже заклинатели. Настоящая голова чудовища висела на его мощном правом плече, лишенном доспеха. Ее клиноподобные клыки, будто навеки вмерзшие в яростный оскал, источали первобытный ужас. Казалось, сама смерть взирала на изнеженных южан сквозь остекленевшие глаза трофея, и даже искусная выделка не смягчила зловещей ауры убитого зверя. Мнительные дамы Мириды, едва замечая этот взгляд, с бледными лицами отворачивались, а иные и вовсе падали в шелковый обморок, не в силах вынести немого рычания, что, казалось, все еще витало вокруг варварского короля.

По незыблемым обычаям севера, следом за мужчинами-воителями, словно тихие, прекрасные призраки, шествовали их женщины. Статные, пленительные, они плыли в белоснежных как жемчуг платьях, облегающих гибкие станы. В отличии от миридийских женщин любящие свободные струящие силуэты которых от легкого дуновения сквозняка вздымались как парус. Прибывшие женщины казались отстраненной и величавой, как те заснеженные вершины смотрят свысока. Но даже в этом сияющем, ледяном великолепии царила лишь одна — даманиаида Орития. Королева. Её надменный взгляд — студёный и пронзительный, точно Полярная звезда в разрыве туч, — мгновенно отличал её от прочих горделивых жемчужин Севера. Высокая, изящная, как тонкий лёд, с очами цвета вечных ледников, она венчала свою голову артефактом, чьи легенды пережили десятки эпох.

Хрустальный венец.

Творение всесильных богов, рожденное из пылающего сердца самого великого Борея.

Шептались меж собой: некогда непокорный бог воспылал любовью к смертной женщине, явившейся из далёких альхидских земель. И в знак вечной, нерушимой преданности он вырвал из собственной груди своё сердце и повелел ему застыть в слепящем, ледяном великолепии. Так этот светоч и венчал голову той, кому первой было суждено называться королевой северных кланов. Традиции требовали, королева будет носить имя мужа -- ярк-ферсира, не только как титул, но благодать для земли севера. И это божественное сердце сверкало на челе Оритии, безмолвно напоминая всему миру, что даже бессмертные не властны над любовью и склоняются перед ее чарами. Артефакт веками носили лишь избранные — наследницы божественной крови и королевы ледяного края. Украшение, высеченное из цельного, абсолютно прозрачного кристалла, источало изнутри белесое, пульсирующее сияние. Оно было похоже на лунную радугу — редчайшее явление, почти неведомое в засушливых землях Мириды, — заточенную в его глубинах. Холодную, загадочную, недосягаемую для простых смертных. Этот свет озарял лицо Оритии неземным свечением, делая ее не даманиадой, а живой богиней, сошедшей с заснеженного Олимпа, и от этого зрелища замирало сердце.

Принимая всеобщее восхищение как должную дань, Орития с холодным, нескрываемым тщеславием обводила взглядом собравшихся южан. Её пронзительно-серые глаза, казалось, фиксировали каждую деталь: зависть, вожделение -- все это она видела в южанах. Её тонкий стан, высокая грудь, лебединая шея и струящееся серебряное платье, словно вторая кожа облегающее и подчеркивающее каждое достоинство, сводило с ума. Она стала яблоком раздора: миридийские дамы шептались, шипя от осуждения, а мужчины забыли о приличиях, их взгляды пылали неподдельным желанием заполучить благосклонность ледяной красоты. И этот всеобщий гипноз ослепил ненавистью разум Фрийи. Ревность, едкая и удушающая, поднималась в ней черным дымом. Её собственное самолюбие, и без того уязвленное присутствием этих варваров, было растоптано в пыль. Привилегия быть первой красавицей, центром всеобщего внимания, была грубо отнята. В её душе, затмевая всё, бушевала уже не досада, а непримиримая, ядовитая ненависть.

Ликише, оставаясь в тени колоннады, внимательно следил за этим смехотворным спектаклем. Каждое движение, каждый взгляд казались отрепетированными до мельчайшей, приторной сладости. Даман с преувеличенной сердечностью пожимал руку регенту, его могучая ладонь почти полностью поглощала изнеженные пальцы южанина. Госпожа Фрийя, с лицом, застывшим в маске радушия, оживлённо приветствовала яркую Оритию. Её улыбка была натянутой, будто кожура на перезревшем фрукте, готовая лопнуть в любой миг, обнажив гнилую сердцевину.

Принимая драгоценные дары от севера — тяжелые ларцы, из-под крышек которых слепили глаза самоцветы, — близкие прислужники коссеи едва могли скрыть жадный блеск в глазах. Они заглядывали в глубокие сундуки, набитые орихалком и магическими артефактами, словно торгаши на рынке, а не правящая династия на историческом событии.

А в центре сада, под пышной аркой из цветущей глицинии, чьи душистые сиреневые гроздья нежно касались их плеч, уже стояли они — жертвы этого спектакля. Совсем ещё юная северянка, принцесса-мелисса Хиона Авилонская, бледная как лунный свет, и... крон-корсей Лютос Великолепный, его брат. Через минуту, после воодушевлённой и пустой речи самодержцев, молодые осчастливили гостей скромным, холодным поцелуем, безжизненным и церемонным, уверяя всех в мире и согласии друг с другом. Как по команде, все гости покорно склонились в низком поклоне перед женихом и невестой. Всё было бы прекрасно, идеально, если бы не та ледяная волна принужденной радости, что исходила от многих «гостей». Атмосфера была пропитана ядом зависти и страха, словно в спину каждому воткнули невидимый кол. Ликише чувствовал это кожей. Взгляды городских управителей и глав альянса, судей, визирей и представителей малых городов — все они пылали скрытой яростью. Состоятельные купцы и представители родовых семей, чьи дочери ещё вчера мечтали занять место рядом с сарфином, с трудом сдерживали гримасы недовольства. Эта всепоглощающая жажда власти свела с ума всех, превратив торжество в гигантскую арену тихой, но ожесточенной войны. И было очевидно — брак этот не положил конец распрям. Он лишь стал первой искрой в бочке с порохом.

— Безумцы, — тихо, одними губами, прошептал Ликише, скривив лицо в маске отвращения. — Готовы продать собственную честь, лишь бы ухватиться за ниточку влияния даже над этим диким краем. Падальщики.

Логика планов его отца и матери выстраивалась в его голове в ясную и пугающую картину. Дружба двух народов, веками деливших мир стеной льда и недоверия, не могла быть случайной. И не посчитать этот судьбоносный союз преддверием великой бури, а то и конца света, было бы преступной глупостью. Этот безжалостный мир, каким он его знал, неумолимо катился к пропасти, и у него, Ликише, скоро не останется выбора. Ему грозило сложное, мучительное перерождение — из наблюдателя в участника, из принца — в пешку или, того хуже, в оружие.

Неожиданно для себя самого корсей поймал на своем лице ту же мерзкую, натянутую ухмылку, что и у всех этих скверных людей. Его пальцы сжали тонкую ножку хрустального бокала с шипучим вином, а губы растянулись в безжизненной, дежурной улыбке — точной копии тех, что он с таким отвращением наблюдал вокруг. Этот автоматический жест, эта готовность надеть маску оказались страшнее осознанной ненависти. Он стал частью этого фарса. С отвращением к собственной слабости, Ликише нарочно разжал пальцы. Хрупкий бокал с звоном разбился о полированный мрамор пола, рассыпавшись тысячей сверкающих осколков и алых брызг. Жест был ребяческим, но он достиг цели — острая физическая неловкость на миг перекрыла душевный гнет, отвлекла от угрюмых мыслей.

— А кто будет это всё убирать? — послышался до боли знакомый, неторопливый и чуть хрипловатый голос.

Ликише обернулся и узнал сутулую фигуру давнего вольноотпущенного святозара — Уляма. Старый воин, когда-то носивший доспехи, а теперь облаченный в простые, но добротные одежды самоуправителя, стоял, подперев рукой щетинистый подбородок, и смотрел на лужу вина с видом опытного домоправителя, видевшего и не такое. Глубоко в душе, в самой ее сокровенной глубине, Ликише с некой остротой обрадовался. Здесь, в этом наигранном театре масок, Улям был единственной живой, не притворной душой, осколком настоящего мира из его детства. Но снаружи он остался все таким же глубоко спокойным, почти немым истуканом.

— Найдешь кого-нибудь из прислуги? — равнодушно бросил Ликише, отряхивая рукав. — Или сделаешь это сам? Разве не в твоих обязанностях следить за порядком?

Встречи корсея Ликише и святозара Уляма отличались тем, что это был словесный бой между двумя приятелями переросший в привычный ритуал — игра в превосходство, за которой, как за потертым щитом, пряталась давняя, ничем не сломленная дружба.

— Для такого случая верну всё обратно, — едва заметно уголки губ Уляма дрогнули.-- Чтобы вы могли насладиться пьянящей остротой напитка.

Воздух вокруг осколков зарядился густым мерцанием. Хрустальные обломки, будто повинуясь незримой воле, всплыли и собрались в идеальный сосуд, что секунду назад был в руках у Ликише. Алые брызги вина оторвались от земли, свернулись в изящную спираль и бесшумно наполнили восстановленный бокал до краёв. Он медленно подплыл к руке корсея.

— Ну, если этот напиток оказался таким же кислым, как твоё лицо, то я тоже не стал бы его пить. -- продолжил Улям искоса поглядывая на корсея.-- В воздухе я уловил едва слышимый аромат серы, сразу догадался, что ты прибыл сюда. Сам прибыл или кто-то надоумил? Погоди, сам угадаю. Не уж то сам Рой Саржа обмолвился?

— Кислое лицо? -- подаллся Ликише-- Это от того, что твоя компания так действует на меня. Серу учуял? Когда научишься так же чётко распознавать собственную старость — приходи, поговорим. А исходя из предыдущего разговора, заметь, сухй каньон все еще пуст.

— Смотрите, какой оптимист! -- перехватил трофей первенства Улям.-- Сухой кантон наполнить хочет!

— Тебе сухой закон мешает? Взял бы водички, промочил бы горло. Кряхтишь как старая арахничная собака!

— «Старая арахничная собака»? Серьёзно? Это всё, до чего дотянулся твой скудный запас острот? Уличные мальчишки и то обиднее дразнятся.

Ликише лениво перекинул бокал из одной руки в другую.

— Ты…

— О, смотрите! Великий змееносец открыл рот! Только не для того, чтобы догадаться, а чтобы проглотить очередную ложную гордость. Ведро воды неси сам — твоя догадка не стоит и капли. А каньон, между прочим, уже суше твоей совести. Периехал он. А мне не мог написать?

— Ладно, признаю: ты мастер кряхтеть. Это твой истинный дар. В Ириле мы таких… терпим. Иногда. Но только если они сами догадываются, когда пора закрыть рот.

— Так неси свою воду! А когда накачаешь каньон — свистни. Я буду там, где тебя нет. Только чур без обмана, а то знаю я вас, «великих змееносцев».

Дружеская перепалка закончилась. Святозар глубоко вздохнул, с тоской глядя в сторону самодержцев, беспечно болтающих с северянами, добавил:

— Дворцовые тайны и слухи прям гремели в стенах тронного зала, а я человек старой закалки, привык не верить во всякую чушь. Как говорят, всё ради будущего наследника. Иначе последователи покойного Сихея, эта гордая шайка, что самовольно зовётся сихейцами, местные приверженцы Змееносца… они бы растерзали наших гостей ещё у подножия горного массива Илиона. Забавно. Все ждут твоего восхождения — и уже рукоплещут, даже те, кто оказался здесь случайно. Посмотри на Юндиш Ума. Тот самый судья, который учил детей повстанцев по свиткам в подвалах. А теперь — с наложницами, пьёт патоку. Идеалы? Он сдаст их сегодня же и недорого. А вон там, в кругу красавиц, — наследница Данов. Лилия Фрь, супруга наследника рода Фрь. Десять лет не может родить ребёнка. А вот наложницы-мирянки плодят каждый год. Косеев становится всё больше, а Данов все меньше.

Ликише не выдержал:

— Скажи, тебе не надоело быть голосом всех разочарованных неудачников в Мириде?

— А тебе не надоело быть тем, кто считает всех вокруг неудачниками, кроме себя? Разочарованные в Мириде хотя бы честны в своём разочаровании, а ты... ты просто спрятался в Ириле и боишься выйти. Не пойму, что его держит в этом теле. Я знаю, голос, который ты слышишь — это голос великого, но ты боишься того, кто у тебя внутри, потому не выпускаешь когда это необходимо, а мы тут как те брошеные котята: живем как хотим и творим что хотим.

— Слушай, голос у меня внутри, может, и есть. Но он хотя бы не нытик. А твой голос — это ты сам, когда забываешь закрыть рот вовремя.

Ликише и Улям шагнули вперёд, прочь от бурлящей вокруг толпы. Слишком близко к ротонде, где на тронах восседали самодержцы — а с ними Лютос и новоизбранница. Девушка сидела на мягкой тахте, тупо глядя в пол. Ликише она показалась жалкой и заурядной. В старом сером меху — втрое больше её самой — и в побрякушках, которые даже не сияли, а тускло отсвечивали на фоне разряженных борейских дам. В этом союзе не было ничего привлекательного, кроме одного — рождения наследника. Девушка подняла глаза на Ликише и на минуту встретилась с ним и её губы дрогнули в подобии усмешки. Совершенно не подходящей для невзрачной девушки в старом меху. Ликише на мгновение показалось, что этот спектакль с нарядом Мелиссы слегка переигран. Или, что хуже, — нарочно придуман, чтобы скрыть что-то настоящее. Эти зелёные глаза имели свою задоринку. Не такую, как у лукавых миридянок, а скорее похожую на живой огонёк в душе. Местные женщины, что привыкли к роскошной жизни при дворе. Они все хищницы и могут быть разными. Их этому обучают их няньки и такие же хищницы мамочки. Но Мелисса Хиона — не та актриса охочая за орихалком и властью. Она прямая наследница короны Борея. Она будущая королева кланов.

Уже в следующий миг девушка опустила взгляд, снова став тихой, почти незаметной — будто добровольно спряталась в чужой тени.

Ликише поймал мгновение, но не стал за него держаться — тут же отпустил, не приняв во внимание. Он лишь шёл своей дорогой и спокойно беседовал со Святозаром.

— ... говорят, проклятие Ириля не легло на кланы бореев. Их хранит сам верховный боже — Борей. Ты слышишь? Хранит! Их дети по-прежнему рождаются с невиданным даром — магией и силой. Не ублюдками, не жалкими тенями, способными разве что свечу взглядом зажечь, а настоящими воителями. И есть угроза: к нам могут зайти с Визерии или с севера. А мы так слабы. Проклятие обошло их. А твой отец... цепляется за тебя. Орёт во всех углах, на советах — слюной брызжет, кулаками машет, хвалится чреслами перед превалириатом. Доказывает: он ещё может зачать наследника. Что только во дворце не творилось! Но ни наложницы, ни рабыни, ни последняя нищенка — никто от него не понес. Молодые, здоровые, цветущие — грели ему постель. И что? Орихалком платил богатым домам, горы сулил каждой, клялся сделать сарфиной ту, что родит сына с даром. Десять, двадцать, тридцать — пусто. Проклятие Ириля въелось в его чресла крепче любого заклятья.

— Их планы с каждым днём всё изощрённее.

— Они убивали альхидов, — голос Уляма упал до шёпота, — Не так открыто. Сначала тех, кто был слаб, кто не мог защититься. Стариков, чей дар угасал вместе с плотью и детей, что не научились ещё прятаться. Их находили мёртвыми в постелях, в колыбелях, на пороге собственных домов — с остановившимся сердцем, с почерневшей кровью, с застывшим на губах криком, которого никто не слышал. Потом принялись за остальных. За тех, кто работал в поле, кто ковал мечи, кто лечил больных. Никого не щадили. Альхидов убивали по одному, по двое, вырезали целыми семьями, пока те спали. Убивали рабов, что служили им — просто за то, что дышали одним воздухом с проклятыми. Убивали слуг, что носили их еду. Убивали торговцев, что продавали им хлеб. Знаешь, зачем? Чтобы выжечь самую память. Чтобы ни одна живая душа не смела даже вспомнить, что альхиды когда-то правили этими землями.

Ликише молчал. Змеиный узор уже покрыл половину его лица, и в глазах плескалась такая тьма, что сам святозар на миг отвёл взгляд.

— Вокруг Мириды столько городов с сильными правителями, а эти хотят утопить ее в крови? — голос корсея прозвучал глухо, будто из могилы. — Гибнут люди.

— Верно, обнищала, — согласился святозар. — Скот дохнет от мора, который раньше снимали одним словом. Дети родятся больными, умирают, не дожив до года. Крестьяне тянут лямку, гнут спины, платят налоги, а им всё мало. В Визерии сейчас наши альхиды.Те, кто успел уйти, пока резали их семьи. Династия Асхаев-Дан, та самая династия, что строила этот дворец, что собирала под свои знамёна армии, перед которыми трепетал весь континент, — теперь ютится в чужих землях и жрёт объедки с барских столов, молит о подаянии. Их дети не знают, что такое спать в тёплой постели, а женщины торгуют собой, чтобы прокормить стариков. — Улям запнулся, и даже в темноте было видно, как дрогнули его губы. — Ликише, есть пара девушек из Дома Невест. Они слишком заметные для меня, но их необходимо вывести. Я уповаю на твою помощь!

— Где?

Ликише стал ближе к своему собеседнику, чтобы святозару Уляму не пришлось говорить так громко, подметив, как близко подступили к ним сплетники, норовя услышать их разговор.

— Трактир некого господина в самих низовьях города. Если святозары учуют их, на помощь не надейся! Я и так многим рискую.

Место, на которое намекал святозар, имело название «Трактир, который никогда не стоит на одном месте, или место, которое всегда и везде есть». Именно так отзываются местные низко падшие миридийцы, что посещали столь непристойное заведение. Именно этот трактир должен посетить Ликише в ближайшее время и вывести из города альхидов. Однако внимание его то и дело ускользало от разговора со святозаром. Он часто оглядывался назад, туда, где играл квартет, где кружили девицы в пестрых нарядах. С недолгим, почти обманчивым спокойствием он скользил взглядом по праздничным гостям — пока не заметил в кругу других борейских девиц звонко смеющуюся принцессу мелиссу Хиону. И тогда он принялся засматриваться на неё. Украдкой, назойливо, сам себе досадуя. Оглядывался снова и снова, словно надеялся словить тот задорный взгляд.

— ... коссей занял место отца, но корона всё ещё болтается на голове сарфина, — голос Святозара упал до хрипа. — Тот безумец прячется. Он чувствует: стены дворца дышат ненавистью. Знать переметнулась к сихейцам ещё полгода назад — и только ждёт знака, чтобы перерезать всех, кто верен трону. Взамен они посадили на трон Лютоса, но сам он никогда не восседал на нем! Всем заправляет сам Гадесис, но он даже не пришёл на переговоры. Вместо него была Фрийя. Превалириат встал на сторону Фрийи. Почему? Потому что боятся. Госпожа бредит. Она сажает магов в ямы, где пол устилают кости предыдущих. Каждую ночь оттуда доносится скулёж. Несчастные случаи с альхидами? Их инсценируют! Альхиды не падают с лестниц — им ломают шеи. Потом говорят: «сам оступился». Святозары продали честь. Теперь их рука правосудия берёт монету, даже если её вложить в ладонь мёртвого. Мудрейшие десять лет сидят в молельне. Их выживают оттуда по одному. И никто не знает, кто выйдет следующим — и выйдет ли вообще.

Аллель ошибается. Он не видит, как его собственная тень душит Мириду. И теперь это западня для многих.

Ликише снова глянул на принцессу. В этот раз она повернулась к нему вполоборота, и он успел заметить, как блеснули её глаза — насмешливые. Или ему просто почудилось? Он быстро отвёл взгляд, но через несколько мгновений поймал себя на том, что снова смотрит.

— Не могу поверить, что святозары пропустили мимо подобное бесчинство.— Пробормотал он.

— Тебя нет для людей, — прозвучал оскорблённый голос Уляма. — Ты ушел. Зарылся в своем городе и молчишь. Даже он молчит. Я искал помощи на стороне, но все словно закрыли глаза и рот — не хотят ни видеть, ни слышать. Не знаю, в курсе некоторых событий, но мне приписывают предательство нашего ордена. За мною скоро придут.

Тяжёлая новость об измене святозара ошарашила альхида. Вольноотпущенный — значит больше не служит ордену заслужив вечную благодарность. И таких было не мало. В основном те, кто пережил Братское сражение, а Улям ключевая фигура в битве двух альхидов. Он жертвовал собой ради мира и в своей отваге старый святозар снискал свободу, при этом оставив при себе соттан и доброе имя святозара, а это значит, что любые двери Мириды открыты перед ним. Однако, при новой власти святозары посчитали его предателем. Вольноотпущенный, значит отказался от ордена, теперь его ждет забвение. И больше никто не вспомнит о великих подвигах никому не нужного старика.

Все тело корсея напряглось под умоляющим взором старого, седовласого святозара. Приступ буйного гнева резко завладевал головой корсея. Казалось, что вот-вот его внутренняя сущность, тот, кого все так боятся, выбьется наружу и обезобразит этот радостный вечер, но Ликише, как мог, сдерживал себя.

— Пока я жив, тебя никто пальцем не коснется! Слово Змееносца! Я должен переговорить с повелителем. Где я могу найти сарфина?

— Собственно, я по этому поводу, — не стал мешкать Улям, сразу оповестил Ликише о ближайших планах сарфина.— Сперва тебя хотели взять под стражу, однако я постарался переубедить его, так как это самая скверная идея безумного старика. Уже несколько лет он упрекает тебя в краже реликвии Мириды. Он твердит, что именно ты мог изъять у него то, что дороже всего города.

— Очень интересно, что это за драгоценность?

— В тот день он называл твое имя.— Улям бросил на Ликише предупредительный взгляд. — Он вовсе обезумел.

— Не понимаю связи, — похолодел Ликише, услышав невыносимые ему слова.

— Он уверен, что ты тому причина.

— И давно я стал вором?

— Но-но-но! Это нечистое слово нестерпимо для корсея Мириды! «Одногo из наследников» и носителя Офиуса, нашего Змееносца! Кто, как не ты, маг, являешься будущим нашего города и вскоре станет спасением для нашего мира? — вполголоса ответил святозар, распугивая любопытных окружающих. — Все же стоит проведать своего боготворимого дедушку.

Глава 10

Пока гости радостно проводили время, танцевали, пели песни, смеялись, Ликише в спешке покинул пир. Он и его старый друг - святозар вышли на небольшую лужайку с переливающим золотистым цветом травы, а там по выложенному узору из черной гальки. Та самая секретная дверь в библиотеку, где Ликише когда-то прятался от всех нянек и других надзирателей,проявилась не сразу. Это была стена обросшая густым кустарником из мелких золотых ягод с самым терпким вкусом, потому к кустам никто и не подходил уже более десяти лет. Ликише стал перед стеной, стараясь сохранить спокойствие, добавил:"Расступись, открой мне свою тайну", после которых колючий кустарник, проросший вокруг стены, расступился, открыл дверь в залитую желтым светом библиотеку. Один шаг и корсей снова очутился в открытом вестибюле, где он провел большее время чем где-либо.

Как всегда, здесь было тепло и тихо. До боли знакомый аромат благовоний напомнили на давно прошедшие дни дикого одиночества. В закоулках памяти всегда хранился запах сырых углов, старой кожаной брошюры и воска вперемешку с сырыми коврами, гобеленами и резкой вони закисших чернил. Память о былых временах никогда не покидало его. Ликише осмотрелся по сторонам: все, что он видел — осталось, так, словно это было вчера. Запыленные шкафы с патрепанными фолиантами, древние росписи на куске тяжелого барельефа спасенные под завалами первозданного города, изображения бывших сарфинов в фас и профиль, сложные изображения на холсте от любимой наложницы Веи, его покойной бабушки. Громадные стопки запыленных книг стояли посреди комнат. Старинные гобелены пускали гнилой запах, всевозможные ирильские артефакты и древние статуи, привезённые из разрушенного города, валялись, где придется.

На втором этаже до сих пор стояла кушетка с подушкой и одним подсвечником. Когда-то здесь спал корсей — это было его любимое место для отдыха. Ему всегда нравилось возиться с древними вещицами повелителя; он сам расчищал узкие проходы между стеллажами и этажерками, наводя уют. Он ужасно не хотел, чтобы кто-то узнал о его сокровенной тайне, поэтому скрывал её даже от взгляда повелителя. И пусть корсей был высокого происхождения, он сам брал в руки тряпицу и метлу: начинал выметать сор, до блеска натирать лестницы, выносить гобелены на свежий воздух, выбивать пыль из бабушкиной ручной шпалеры. Однако сейчас всё выглядит так, будто кто-то искал что-то и раскидывал вещи в стороны, а потом... потом возвращал всё обратно. И не раз.

— Змеиным ядом несет еще как вошел в город,— в темном углу показался черный высокий худощавый силуэт.— Улям, друг мой, благодарю тебя за услугу. А теперь оставь нас, это семейные дела.

Из густых теней за колонной медленно, почти призрачно, вышел сарфин. Оставшись наедине с этим высохшим, как жердь, на первый взгляд изможденным повелителем, корсей едва узнал в нем того исполина, которого когда-то боготворил.

Прежде это был сильный мужчина, крепкий, как сама гора Илион, которую не обойти и не сломить ни могучему ветру, ни проливному ливню. В далеком детстве маленькому корсею казалось, будто повелитель и есть тот самый Змееносец о котором писали историки или другие сказочники. Всесокрушающий исполин в глазах ребенка -- Змееносец, обладающий безудержной мощью, мог победить врагов, едва те подумали о предательстве.

Мирида.

Мирида совсем молодой каменный город созданный самим Аллелем. Он стоял на перекрестке караванных путей, словно мираж, который вдруг обрёл плоть из обожжённой глины и золотистого известняка. На узких улочках стены украшивают иероглифами и клинописью, а высокие обелиски, статуи Лютоса Великолепного тянулись к небу по соседству с многоступенчатыми зиккуратами. С высоты птичьего полёта город напоминал шахматную доску, наискось прорезанную каналами. Вода поднималась от единственного источника по всей округе Апта, что означает недельный. Богатый квартал имел внутренние сады с медовыми деревьями, кипарисами и цветами, а низшие бани для богатых и дугая черная работа для поддержки высшего города.

Все это воссоздал Аллель, но теперь же перед корсеем стояла лишь тень того великана — человека, изнуренного годами, властью и, возможно, грузом тех самых решений, что сохранили ему трон, но растлили душу. Так, вместе с ним, пал город в похоти, жестокости и жадности.

— Пришло время поговорить. Смотрю, ты повзрослел. — Голос старого сарфина прозвучал как скрип заржавленных врат, заставляя Ликише невольно содрогнуться. — Красив и силен, преисполненный желаниями... Помню, когда я был твоего возраста, я тоже чего-то жаждал. Я страстно хотел быть им! Я хотел быть Змееносцем! — внезапно выкрикнул он, и его иссохшая рука с цепкими пальцами впилась в подлокотник кресла.

— Мой сарфин...

— Мой отец часто рассказывал о нём. Он поведал нам о своих подвигах, когда я был ещё десятилетним юнцом и был пленён этой историей! Читал немыслимые сказания о наших предках, о легендарном Офиусе, от которого голова молодого парня шла кругом! Меня манила эта сила. Мощь, что сокрыта в одном лишь человеке! Об этом можно только мечтать!

Ликише не ждал радужного приёма, потому был готов ко всему, но этот поток безумных откровений застал его врасплох. Старик говорил с жаром, которого его тело, казалось, уже не могло вмещать.

— Ты никогда не был Змееносцем! Ты завел многих в заблуждение! В том числе и святозаров.

— Это была их идея, я тут не причем. Даже с регалиями сарфина, я ничто по сравнению с этим монстром!

— Регалии и доспехи не основная сила сарфина! Только Он...

— Сарфин избран богами. Он не просто человек — он вместилище их сущности, носитель их приговора. Вся Элида обязана преклоняться перед одним. Лишь перед одним. И это пленяет — без надежды на освобождение.

— Лютос, он не имеет никаких прав...

— Лютос? Этот великовозрастный обжора — единственный законнорожденный Асхаев-Данов, но, к сожалению, не маг, как и мой сын, оба от наложниц. Обе не альхидского рода, потому им никогда не суждено было стать сарфинами, а их помёт никогда не сядет на трон Мириды! В этом суть нашего мироздания! Высшие силы сами решают, кто воссядет на трон ради пристанища божественности. Ах, судьба меня наказала, лишая моих сыновей магии, а матерей моего рода — их детей. Это скорбное проклятие — хоронить младенцев альхидов, видеть, как предают крохотное тельце всепожирающему огню... А ведь всё началось с того дня, когда родился ты! Хм, последний младенец-альхид... Не странно ли это? Святозары тут же доложили, что детей нашего рода… всех постигло проклятие Ириля. Сколько слёз было пролито... Крови высокородных хватило бы, чтобы заполнить улицы города, казалось, они могут залить глухой каньон. Женщины и их дети, мужья, семьи массово гибли, добровольно шли на это, не боясь гнева Берегини, потому превалиры потребовали сохранить тебе жизнь.— Голос сарфина стал шипящим, полным старой ярости.— Изимат и его брат Сихей, Вея... пользовались моей терпимостью, добротой и любовью. В один день я узнал, что она вошла в общину поклонистов и стала избранной. Нечистый Дом Невест — жертвенник для этой длиннохвостой рептилии! Притон богомольных язычников. Но самой ужасной новостью было то, что блудница из того дома носит в себе особенное дитя.

Мне пришлось потрудиться, чтобы выманить превалира Изимата Дан вместе с нечестивой. Их жизни ничего не значили! Лукавый альхид был осведомлён о моих планах, потому отдал свою жизнь ради...своей дочери. Он стал для неё оберегом. Редкая магия — умерший становится оберегом.

Превалир Сихей Дан хотел отвоевать её, прислал целое войско под стены обители, но святозары не поддались провокациям. Они уговорили безумца отступить... ради других. Но в тот момент родилось новая сила - сихейцы. Местные бунтари и зачинщики. Помню ту ночь, будто это произошло вчера: как истая жуть поселилась на улицах нашего города. На глазах людей змеи норовили попасть в обитель, прогрызали толстые стены, кусали святозаров! Новости о божественном сыне тут же породили множество слухов. Люди охотно подхватили весть о пришествии законного наследника. Знаком змея были исписаны стены, стяги, лица людей надели маски змеиной морды... Тварь, которую я одинаково ненавижу и желаю... — прошептал он с ненавистью. — Он вернулся. В моём собственном доме, Змееносец!

— Но Аморф... Почему он оказался в тетраэдре?

— Аморф, — вновь молвил Сарфин, и имя это опалило тишину.

— Он был мне братом. Любимым братом. Другом, вернее которого я не знал. И точным моим отражением — ибо когда мы стояли рядом, даже боги, глядя сверху, не ведали, где один, где другой. Наши сестры, бывало, окликали меня его именем, а его — моим; и эта путаница была нашей малой радостью, нашей детской игрой. Мы росли неразлучно, словно два корня одного дерева — хоть и год разницы, но годы эти сплелись в единую нить. И теперь…

— Говорят, у сарфина Даория было пятьдесят детей. Выжило семь. Остальные… погибли.

Глаза старого сарфина, казалось, на миг оттаяли, заглядывая в память, он вспоминал былое время.

— В годы нашей юности, когда мы оба были молоды, голодны до жизни и полны той опасной решимости, что свойственна только глупцам и будущим властелинам, мы взбирались на самую высокую башню крепости Ириля — так высоко, что птицы летали ниже нас. А потом сбегали в город. Переодевались в рубище, воняющее потом и нищетой, и шли на рынок работорговцев — туда, где цепи звенят громче монет. И просили милостыню. С протянутой рукой, с опущенными глазами, с ложной дрожью в голосе наравне с санодами. А на медяки, которые нам бросали работорговцы — ибо даже они жалели убогих, — мы покупали сласти и кормили семью санодов. Я помню совсем еще юная Вея сидела на перевёрнутом корыте у чужого шатра, перебирала зерна — чёрные и белые, и напевала что-то на своем языке. Спутанные соломенные волосы закрывали пол-лица. Из-под них торчал только кончик носа — с горбинкой, острый, как наконечник стрелы. И глаза... вета яркого орихалка! Этими дешевыми конфетами мы кормили будущую сарфину Элиды.

Каждый вечер мы втроем носились по узким улочкам Ириля — вперемешку с местными сорванцами, босые, чумазые, заливисто смеющиеся. Мы дразнили дворцовых девчонок, дёргали их за волосы, воровали поцелуи из-за углов и разбегались, когда чья-нибудь мать выскакивала с помелом. Так прошло наше детство. Так нас и не вернуть.

— А дальше? — спросил Ликише, ощущая, что коульминационный момент уже близко. .

— По достижении совершеннолетия Аморф начал задавать повелителю вопросы. Вопросы, которые шли вразрез со всем, во что я верил. С моими ожиданиями от этого мира. И от него! Он знал, как заполучить этого змея. И в ту роковую ночь наш повелитель умер, а я... я не получил эту ползучую тварь. И в тот же миг возненавидел её. Но когда я узнал, кто стал сосудом для божественности... я обезумел. Совсем. — Аллель выдохнул с такой ненавистью, что воздух в зале, казалось, сгустился. Пальцы вцепились в резные подлокотники кресла. — В ту ночь я видел его. Я заглянул в его глаза и понял — это смерть пришла за мной. И тогда меня посетила мысль. Острая, как битое стекло: а почему именно он должен восседать на троне? Змееносец. Сохранять баланс может любой из рода альхидов. Любой. Даже я.

Он замолк, и тень давнего ужаса легла на его лицо.

— Аморф не был змееносцем, — признался Ликише.

Аллель едва не опрокинул кресло, резко подавшись вперёд. Позвоночник хрустнул. Вены на лбу вздулись. Он замер в полусогнутом положении, как хищник, который чует, что дичь вот-вот ускользнёт.

— Ты... ты врёшь, — выдохнул он, но голос дрогнул.

— Змееносец... не переродился.

— Как это? — голос Аллеля сорвался на шёпот.

— А так, — Ликише поднял глаза. — У божественности свои были планы.

Ликише поднялся во весь рост — и воздух вокруг него, казалось, загустел, наполнился шёпотом чешуи и запахом грозы.

— Я — Змееносец. То имя, что он носил умер до меня, вот здесь кроется воистину тайна! Чувствую заговор старых святозаров, но те пали от твоей руки во время сражения. Но теперь, перед тобой я — Ликише Офиус Асхаев-Дан. Моим отцом не был смертный царь, не был жрец, не был демон. Моим отцом был сам Офиус — тот, кто родил миры, свернувшись в кольцо вокруг первого огня. Я зачат от него. Выношен в чреве женщины, но оплодотворён тенью. И теперь, когда я говорю — говорит он, а я говорю, Аморф не был Змееносцем! Твой брат умер ни за что. Повелителя убили впустую. А трон, за который вы грызлись, — всегда был моим. Ещё до того, как я родился.

— Я не мог иначе. Пожертвовал городом — целиком. -- признался Аллель.-- Святозары бросились в пекло, но до Аморфа живым не добрался никто. Это была колоссальная сила. И тогда я решил: если мне не стать Змееносцем, регалии сарфина по праву мои. Только мои. Я обязан нести бремя правления.

Помню, как доспехи сарфина — из обители, что стерегли столетние старцы, — вдруг исчезли. Увы, эти мудрецы годились лишь для того, чтобы мудро мыслить. В решительный миг я застал их... у стены Ириля. Мудро, не правда ли? Их смерть вышла быстрой. Я бы сказал — сладкой. В отличие от их братьев, что полегли на поле боя от тварей, которых Аморф слепил из тел местных жителей. Это было нечто… нечто тошнотворное! Перекошенные и вывернутые тела, сплошная кровавая масса плоти и костей… Картины прошлого посещают мою голову и по сей день. Не дают мне забыть.

— Таки забыл что-то?

— Нет! Не забыл. Уляма помню. Он был тогда совсем юным — часто наведывался во дворец. Помню его: щуплый, болезненный, вечно белее белого. Вее он очень нравился. Но когда пришёл час нужды, Улям возглавил таких же юнцов — и они с яростной отвагой ринулись против целого легиона тех уродцев. Храбрейшие из святозаров, едва научившись держать серп ровно, пошли на защиту Элиды! А теперь они стоят во главе ордена. Я по праву называю их героями, ибо их смелость была поистине невероятной. Им пришлось броситься в самое пекло, которое сотворил Аморф.

— Итак… мы выиграли битву. Не зная, сколько мы за неё заплатим. Оставшиеся — простые люди, маги, святозары и я — побрели искать новый кров. Мирида, жалкая деревушка на невысоком холме, приняла нас. Там было всё: золотолиственник, медовые деревья, цветы. И главное — вода, чистая, сладкая. Рай после ада. Но проклятие Ириля — оно не знает усталости. Оно пришло за нами и туда. Ровно через год. Только потом мы поняли — наш мир гибнет. Сохнут медовые леса, поля медленно умирают, а плодородные земли обращаются в мёртвые дюны. Мы сбежали от одного ада… чтобы построить другой. И теперь я смотрю на тебя и вижу в тебе ту же жажду, что была в нас с Аморфом… ту же силу… и, возможно, ту же погибель.

— Но как Аморф оказался в камне? — Голос Ликише прозвучал приглушенно, но в нем дрожала жажда понять эту последнюю, решающую часть истории.

Старый сарфин издал звук, похожий на сухой треск.

— Аморф поднял руку на отца. На Даория. Чтобы вырвать последнее заклинание из Триптиха — «Эхо». Он думал, что сможет им управлять. Не смог. И теперь медовые леса сохнут, земли становятся дюнами. Мир гибнет из-за одного альхида, который не пережил своей амбиции. Вот вам причина. Всё остальное — пустые слова.

Сарфин закатил глаза. На миг показалось, что он снова там — в пекле, где рушились миры.

— Ты его спас. Я прав?

— Да. Спас. Потому что не мог иначе.

— Тогда ответь: если импульс сотворили вы двое, и Эхо двух звёзд до сих пор пожирает наш мир… почему вы не оборвёте его? Почему не закроете эту рану? Не молчи, отвечай же!

— Мы…мы пытались, но... Ни я, ни святозары, ни другие великие мужи Элиды -- никто не знает как. Никто не ведает, что сотворил Аморф!

-- Лжешь!

-- Я говорю правду!

-- Не верю!

Тишина. И по щеке старика скатилась слеза. Одна. Она проложила светлую дорожку на тёмной, высохшей коже — как трещина на древней глиняной табличке.

-- С Эхом и ты не можешь справиться! Верно?

-- Я делаю что в моих силах, но все очень сложно. В скалах Ириля до сих пор находят мёртвые тела ирильцев, утопленные в зелёном стекле — «спящие». Женщины, мужчины, старики, дети — неважно! Безжизненные тела, словно застывшие в стеклянном плену…

— И?...

Ликише замолк, а потом прошептал с леденящим душу смешком:

-- Аморфа в скалах нет, значит ты его запечатал!

— Необычайно догадливый! -- засмеялся повелитель так, будто с секунду назад на его лице не было никакой боли.-- Когда я увидел его… Вот это, что называется лицом было запечённым, как овощ в огне, но он был ещё жив. Тогда мне по настоящему стало больно, будто это мое лицо сварилось в кашу. — Вдруг его голос сорвался в истерический шёпот, полный паранойи. — Но уже как десять лет назад камень пропал! А я стал ощущать опасность… Его дыхание в затылок так и жжёт, как тот проклятый луч! Я, наверное, схожу с ума, когда чувствую его присутствие? Он был с тобой все эти годы? Скажи честно, он здесь? С тобой?! Я вижу его тяжёлый отпечаток на тебе! Ты излучаешь его силу! Аморф решил мне отомстить! Через тебя!

Сарфин вцепился взглядом в Ликише, его глаза расширились до предела, а после, за секунду правитель изменился в лице. Его черты, только что отмеченные печалью и безумием, исказились чистой, нечеловеческой яростью. Он резко вскочил на ноги, с грохотом раскидывая в стороны тяжелую тяжелую мебель, словно она была из перьев. Казалось, его иссохшее тело обрело невиданную мощь. Он взлетел вверх и с невероятной, хищной жадностью бросился на корсея, растопырив в стороны худые, костлявые пальцы с длинными, острыми как бритва ногтями.

Ликише едва успел отскочить назад, но когти старого сарфина впились в его плюс, с лёгким шелковым треском изодрав грубую ткань, пустив первую кровь по коже.

— Знаешь, зачем он создал эхо?! — просипел Аллель.

К счастью, рефлекс отточенные годами и тренировок, сработали быстрее мысли. Корсей инстинктивно щёлкнул пальцами, выкрикивая гортанное заклятие замедления. Воздух вокруг сарфина сгустился, стал вязким, как мёд. Аллель повис в прыжке прямо над головой Ликише, его движение растянулось до мучительной, почти остановившейся немоты. В этом неестественном замирании его тело казалось ещё более чудовищным. Сухое, с выпирающими костями, оно напоминало гигантского, хищного насекомого, застывшего в момент атаки — с длинными, отощавшими лапками вместо рук и ног, с десятком мелких, острых жал вместо пальцев. Ликише содрогнулся от отвращения и ужаса. Он не планировал биться с правителем, да и Аморф предупреждал его — святозары примчатся по первому же зову сарфина.

И он был прав.

Заклятие, купленное у бродячего колдуна за немалое золото, не было рассчитано на такую мощь. Спустя пару секунд пространство вокруг Аллеля дрогнуло, затрещало, как тонкий лёд. Стеклянная пелена заклятья разбилась на тысячи острых осколков, которые, повинуясь воле сарфина, не упали на пол, а обернулись вокруг Ликише, впиваясь в кожу и одежду, сковывая движения. Безумное желание обладать змеем всецело изменило правителя, вывернув его сущность наизнанку. Из его боков, с хрустом костей и надрывом ткани, выросли ещё две пары костлявых, серых рук. Теперь он стал похож на гигантского шестилапого таракана, движущегося с противоестественной, пугающей скоростью.

Он то прыгал из угла в угол, отталкиваясь всеми конечностями, то стремительно полз по стенам библиотеки, взбираясь на второй этаж под самым потолком, чтобы тут же атаковать корсея книгами. Ликише едва успевал увертываться от летящих в него тяжёлых фолиантов. Он отбивался от целой серии учебников Бидонье — «Основы сочинения драматургов», и скучных трактатов по скоритам — науке о подземных насекомых. Пригнувшись, он укрылся за шаткой стопкой книг и неожиданно нанёс ответный удар — сферический импульс сжатого воздуха, сорвавший Аллеля с лестницы. Старик с грохотом рухнул на пол.

Используя свободную секунду, Ликише быстро сосредоточился на защите. На скорую руку он сочинил заклинание-барьер, способное оградить его от безумца. Но тронутый умом старик снова попытался добраться до Ликише, приготовившись к новому прыжку.

Внезапно все книги, свитки, пожелтевшие листки в библиотеке сорвались с полок и взвились в воздух. Они закрутились в безумный, ревущий вихрь вокруг нападавшего, а затем собрались в гигантскую, пульсирующую спираль, приняв едва уловимый, но чудовищный образ огромной змеи. Бумажная чешуя зашелестела, слепые глаза из корешков уставились на сарфина, и змей из знаний и памяти приготовился к удару.

— Ты хотел змея? Так получи его! — воскликнул Ликише, запуская череду тяжелых фолиантов прямо в правителя.

Книги, словно послушные снаряды, полетели в Аллеля, сбивая его с ног и заваливая грудой бумаги и кожи. Но старик, словно одержимый, пробился сквозь эту груду, выполз на коленях и простёр к внуку дрожащие руки.

— Стой! Стой! — его голос был поломанным, умоляющим.

— Угомонился? — сквозь зубы прошипел Ликише, тяжело дыша, жадно глотая воздух. — Этого ты хотел? Змея? Всё из-за змея? Ты отказался от меня из-за него? Выбросил родного внука за ворота из-за змея?! Редкие нападения на Ириль — тоже из-за змея? Людей довёл до мора, пролил реки крови альхидов! Уничтожил Дом Невест! Нет, ты больше не сарфин. Ты даже не альхид.

— Мне необходимо было действовать! — закричал старик, и в его глазах мелькнуло оправдание. — Иначе Змееносцем стал бы Аморф!

— Аморф не был Змееносцем! Ты знал об этом! Но тебе было мало! Ты всё равно разрушил Ириль, и теперь в твоём грехе тонет Мирида! Никто из вас не стал Змееносцем! Никто! Это была моя судьба! А что было предназначено тебе? Может, быть сохранить единственного брата от безумия? Может змей и выбрал бы кого-то из вас, но в ваших сердцах была только чернь. Ему нет места рядом с жадностью, гордыней и жестокостью!

— Но ты обязан мне жизнью! — внезапно выдохнул Аллель, и в его голосе зазвучала тёмная, удушающая благодарность. — Если бы не я, ты бы принял судьбу той распутницы, что тебя породила! Я спас тебя, заперев обречённую в самые в темное подземелье дворца, упиваясь её проклятиями в мою сторону! То же самое я хотел повторить с тобой, когда ты получил этого червя! Однако я твой милостивец — дважды даровал тебе жизнь! Ты обязан мне!

«Я спас тебя, заперев обречённую в самые тёмные чертоги дворца, упиваясь её...»

Слова эхом прокатились по библиотеке, будто сами стены, повторили их оглушительным ревом. Это как крик всех жертв Аллеля, всех загубленных душ, всех проклятий, что витали в этих стенах. Воздух стал густым и удушающим, тяжелым от признания, которое переворачивало всё с ног на голову. Ликише почувствовал, как земля уходит из-под ног, не от магии, а от осознания чудовищной правды. Не думая больше ни о чём, кроме как о бегстве из библиотеки, он резко развернулся и бросился прочь из библиотеки, оставляя за спиной обезумевшего правителя. Опасаясь натворить непоправимое — свернуть тощую шею, на которой болталась безрассудная голова правителя, — Ликише едва помнил, как вышел на свежий воздух, а в голове все еще крутились слова повелителя. Ему, как никогда, захотелось отомстить всем за свои обиды. Спалить дотла всё, что его окружало. Как никогда, ему захотелось повторить историю Аморфа — сделать так, чтобы весь мир познал горечь его сердца.

— Этого не может быть! — голос сорвался на хрип. — Это ложь! Злокозненное враньё, чтобы снова избавиться от «второго»! За такое кощунство святозары должны были казнить правителя! Вынести на суд! Но что случилось на самом деле?.. Никому не было дела до одинокой женщины в тёмных чертогах дворца. Никому.— Он замолчал. Сглотнул. И закончил уже почти шёпотом, глядя в пустоту: — Значит… я незаконнорожденный. Я не корсей. Я — ничто! Проклинаю эту семью. Проклинаю эту кровь! Чтоб она вытекла из меня вся — до капли.

Ликише бродил по золотому парку, не чувствуя ни Эрра, ни аромата цветов. Он испытывал нещадные муки от собственных мыслей. Они, словно тени прошлого, рвали его изведённую душу на части.

Теперь-то всё стало более чем ясно! Почему его с такой брезгливостью оттолкнули от себя, причисляя к порождению тьмы, нанося кровавые полосы хлыстом. Бедный парень всегда считал, что причина в старшем брате Лютосе… но, как оказалось, тайна его рождения была сокрыта в тех самых тёмном подземелье, о которых он даже не подозревал.

«Незаконнорожденный».

Слово жгло изнутри, как раскалённое железо. Калейдоскоп видений — женщины, сидящей на сыром полу в ржавых цепях, — сводил с ума. Казалось, каждая клетка его тела кричала, требовала отмщения. Корсей резким, почти яростным движением стащил с себя разорванный плюс, швырнув его на землю, обнажил грудь, иссечённую кровавыми полосами от когтей правителя.

— Ликише, мальчик мой! — послышался сзади тревожный, знакомый голос святозара. — Что с тобой?! Что случилось?!

Но парень не обернулся. Его плечи напряглись, а голова склонилась неестественным образом. Когда он заговорил, его голос был чужим — низким, с хриплой, змеиной шипящей нотой, словно из его горла вырывалась не человеческая речь, а ядовитое предупреждение.

— У-би-рай-те-есь… все… вон! — слова выходили прерывисто, с противным свистом. Его челюсть двигалась странно, а изо рта на мгновение мелькнул раздвоенный язык, бледный и быстрый, как молния. — Не… по-од-хо-ди… ко мне!

Он повернулся к святозару. Медленно. Не по-человечески.

Глаза — всегда чёрные, как сама тьма — теперь стали другими. Вертикальные зрачки. Полые. Блестящие. Золотая радужка горела изнутри. В них не было Ликише. Там сидело нечто гораздо страшнее.

Воздух зашипел. Запах серы ударил в ноздри — едкий, удушающий.

— Ликише... — голос Уляма сорвался. — Мальчик... кто с тобой это?

Ответом была тишина. И чешуя, выползающая из-под кожи. Татуировки ожили. Иероглифы поползли по телу, переставляя буквы, складываясь в слова, которых никто не должен был слышать. Улям прикрыл лицо, но не ушёл. Он стоял, дрожа от увиденного, и шептал: «Очнись».

— Шс-с-с-с-с-с-шс-с-с-шс-с-с! Я слышу её голос! Она зовёт на помощь! — среди шипящих, змеиных звуков прорвался человеческий, полный отчаяния голос Ликише.

Парня бросало во все стороны, будто невидимая сила играла с ним, как с тряпичной куклой. Он бился о землю, содрогался, пытаясь вырваться из невидимых тисков.

— Тёмные подземелье дворца… Она зовёт на помощь! Шс-шс-шс-с-с!

Вдалеке ещё продолжался праздник, звучала музыка и смех, но здесь, на этом укромном краю парка, царила могильная тишина. У выложенной кирпичом тропинки росли белоснежные, почти светящиеся цветы. Где-то вдалеке журчала вода фонтана. Воздух был напоён сладким ароматом молодых медовых деревьев, прославивших Мириду своими пряными яблоками. Это место казалось созданным для тихого счастья, но теперь полное безмолвие вокруг пророчило лишь беду. Казалось, сама природа затаила дыхание в предвкушении ужаса.

— Шс-с-с-шс-с-с-с-с-с-с-с… Я слышу её. — Ликише замер, прислушиваясь к голосу, слышимому лишь ему. Его лицо исказилось от муки. — Прекрати кричать! Немедленно закройся! Почему она так кричит?!

— Ликише, кто кричит? Кто это?! — настойчиво, почти умоляюще, повторял Улям, стараясь пробиться сквозь завесу безумия. — Назови её имя! Дай мне её имя! Имя!

Но Ликише уже не мог терпеть эти пытки. Он не мог вынести эти душераздирающие крики о помощи, которые разрывали его изнутри. Он не понимал, откуда исходит этот дикий, нечеловеческий рёв, но в самой глубине души он знал — это кричала его мать. Он слышал её первый плач, когда он был младенцем, а теперь — этот полный ужаса и боли голос.

Он старался заглушить нестерпимый крик, зажимая уши так сильно, что под ногтями выступила кровь, но всё было безрезультатно. Голоса становились только громче, настойчивее, пронзительнее. Но внезапно его силы иссякли. Он рухнул перед святозаром на колени, его тело содрогалось от рыданий.

— Улям, помоги ей! — воскликнул он, его голос сорвался в надрывном шепоте, полном немыслимой муки. Он схватил святозара за плащ, умоляюще глядя на него залитыми слезами глазами. — Помогите ей! Умоляю!

— Кому? Кому нужна помощь? — голос Уляма дрожал, едва вынося происходящее. Его руки, сильные и привыкшие к старым книгам, бумаге и чернилами, теперь с трудом удерживали бьющегося в истерике Ликише. — Кто она? Имя! Назови мне имя!

Но ответа так и не последовало. Нечто другое заставило старого святозара застыть от ужаса. Внезапно всё перед глазами поплыло, закрутилось. Густой, сизый туман, пахнущий озоном и прелыми камнями, сгустился вокруг, заволакивая обоих в леденящую, абсолютно чёрную бездну. Из этой кромешной тьмы, словно из глубины колодца, доносился тот самый женский голос, терзающий корсея. Улям готов был поклясться, что этот голос был ему знаком. Он слышал его… но где? И, главное, когда?

Внезапно густой туман расступился, словно разорванный занавес, являя ужасающую картину.

Сырая, промозглая камера. Воздух густой от запаха плесени, мочи и отчаяния. На гнилом полу, в ржавых цепях, сидела юная девушка. Ей вряд ли было больше семнадцати. Её одежда превратилась в лохмотья, сквозь которые проступали синяки и ссадины. Её лицо, бледное и исхудавшее, было искажено гримасой немого ужаса, а бездонные глаза, полные слёз, смотрели в никуда, но её губы беззвучно шептали одно и то же, снова и снова, мольбу, которая так и не была услышана:

«Помогите… Ради всего святого… помогите…»

Улям замер. Ледяная волна узнавания прокатилась по его спине. Он видел её. Много лет назад. Мельком, в толпе придворных, или в свите какой-нибудь знатной дамы… Это было так давно. Но он помнил этот взгляд — полный жизни и надежды, который теперь был уничтожен. Он вспомнил, как ее вели за руки через коридоры как преступницу. Закованную в тяжедые цепи... И с животом!

И в этот миг он всё понял. Понял цену власти сарфина. Понял источник ярости Ликише. И понял, что тишина дворца хранила в себе такой ужас, перед которым меркли даже битвы с нечистью.

Кровь засохла на некогда безупречном соттане, превратив священный герб в пародию — шестиконечная звезда с лучами-мечами теперь походила на рану. Эти символы должны были вести воинов света... но привели её сюда. Девушка дёрнулась, и жемчужное ожерелье на запястье брызнуло бледным светом — последний намёк на её принадлежность к ордену. Кулон-люпин качнулся, будто пытаясь вырасти сквозь железо... но магия цепей была сильнее. Они впивались в плоть, оставляя синие узоры, словно руки уже начали разлагаться. Тьма шевельнулась. Сначала огонёк. Один. Как уголь, выпавший из адского камина, а потом — тень, шире и чернее самой ночи.

Коссей Гадесис.

Его ухмылка расползалась по лицу, будто трещина по стеклу. Каждый стон девушки, каждый её вздох казались ему музыкой."А ведь твои святозары думали, что спасут тебя..." — он прошествовал сквозь оцепеневших стражников, его плащ волочился по полу, как шкура содранного зверя. Пальцы с перстнями вцепились в прутья клетки.— Это я могу спасти тебя. Только я!"

— Не приходи ко мне! — воскликнула узница, пытаясь укрыться от безжалостного тирана. — Прочь отсюда! Уйходи! Прочь отсюда!

Гадесис прижался к прутьям клетки будто хотел спролезть через них.

— Ты лжешь себе, милая. Я помню, как твои пальцы впивались в мои плечи... как ты шептала 'Гадесис! Гадесис!' не той молитвой, что научили тебя святозары, а сладострастным стоном...— Девушка плюнула. Слюна с кровью брызнула на его расшитый золотой нитью тунику — Твой отец сдохнет в канаве, как предатель! А ты... ты будешь жить! Знай же женщина как мучается последняя надежда на... Я предлагал тебе трон! Будь же ты моей женой и твой род процветал бы еще тысячу лет! Но ты выбрала этот... герб на позорной тряпке.

Резким, почти звериным движением Гадесис просунул руку между прутьями — костяшки хрустнули, сдирая кожу о холодное железо. Он хотел ухватиться за узницу, вцепиться ей в плечо, но пальцы вместо этого нашли цепь на её шее. Гадесис рванул — бездумно, яростно. И кулон-люпин, тонкий, как лепесток, разлетелся. Осколки ещё сверкали в воздухе, падая на каменный пол звонкой ледяной крошкой, когда девушка увидела. Увидела, как распадается на части единственное, что связывало её с прошлым. Глаза её расширились, губы дрогнули — и из горла вырвался не крик даже, а всхлип, какой бывает только у того, кто потерял всё за одно мгновение. Она разрыдалась. Не сдерживаясь, не стыдясь своей слабости перед лицом палача. Слёзы хлынули по щекам, смешиваясь с пылью и кровью на разбитых скулах.

— Это… это последний подарок моей матери, — выдохнула она сквозь рыдания, и голос её сломался. — Это такая у тебя любовь? Ломать вещи, судьбы, жизни! Грязно взять беременную женщину? Запереть её вот здесь и обречь на мучения?!

— Ты лжешь! Ты не могла быть... Ты понесла от меня! Я отец этого малыша!

— Ты чудовище!

.— Умоляй, прошу. Здесь и сейчас! И я остановлю эти мучения, остановлю казнь твоих близких и все будет хорошо! Как раньше, когда я тебя увидел, ты сияла девственной чистотой.

Но девушка лишь прошептала: — Падальщик...Губитель душь! Этому никогда не бывать!

— Но почему?

— Потому что ты убийца! Ты не видишь, но моему взору открыты все тайны, даже те, о которых никто не знает! Ты убивал. На тебе загубленые души!

Темница содрогалась от их слов, будто стены впитывали яд каждого слова.

— Я должен был сохранить тайну о тебе, ведь ты высокородная и носила в себе дитя, как простая мирянка! От кого этот блуд? Где твой священный Офиус, когда твоё чрево распухало от греха? Язычники! Вы все язычники! Благо мы вовремя остановили эту ересь, но и этого мне хватило...

— Как видишь, опоздали! Мы провели ритуал и все свершилось!

Девушка вдруг улыбнулась кровавой улыбкой.

— Ты сделала свой выбор, а я свой. Теперь это дитя будет расти во вдорце, как корсей Мириды.

— Ребёнок не твой! Ты сделал это ради власти! Ты осквернил моё тело, но зачать так и не смог! Это не твоё дитя, а Его.

Тишина. Гадесис отпрянул, будто его ударили кинжалом.

— Врёшь...это ребенок мой и...

— Этот дитя вырастит и станет бичом твоего мира! Ты поплатишься за свои грехи!

— Открыть клеть! — голос коссея резанул тишину, как нож.

Щелчок. Замок хрустнул. Клетчатая дверь медленно, со стоном, открылась. Гадесис не ждал ни секунды. Он влетел внутрь — резко, нечеловечески быстро. Его рука уже тянулась к горлу девушки. Схватил. Пальцы вжались в нежную кожу, готовые сломать, задушить, вырвать жизнь. Как защита на её шее, прямо под его хваткой, начали проступать странные узоры. Чешуйчатые, словно у рептилии. Они росли на глазах, складываясь в причудливую вязь — не татуировку, не шрам. Что-то гораздо древнее.

Знак Офиуса.

Гадесис не разжал пальцев. Но и не сжал их сильнее. Он замер, глядя на чешую.

— Прикоснись ещё раз — и твоя душа сгорит ещё до смерти..., — сквозь боль прошептала она.

Гадесис с неким наслаждением обвел её фигуру взглядом, словно каждое сопротивление, слово и даже голос капало ядом сладострастия. Он протянул руку, коснулся её запястья, стирая грязные белила, обнажая живую кожу под ними — будто сдирал с ее покрова лож.

— Мне нравится, когда мы сплетаемся в едином порыве — и тогда я вижу в тебе его, Офиуса, такого жалкого, такого слепого, такого бессильного, что он не способен защитить даже ту, кто носит его кровь, и мне, честно, это льстит до боли в зубах, посмотри на себя, тебе приходится выть и царапаться самой, ты ушла в орден, обелила себя, выскребла из души всё живое и ходишь теперь как живой труп, но разве мёртвые стонут так сладко, так по-звериному, пойми, дорогая, кроме меня тебя не спасёт никто, испорченная невинность — это клеймо, никто не возьмёт такое сокровище, где твоя Берегиня, где твой Офиус, они видят, они знают — и молчат, а ты моя искусительница, ненавижу тебя столько же, сколько и боготворю, и мы станем парой проклятых, королём и королевой всех грешников, разве это не прекрасно — соглашайся, молю… — его губы уже касались её уха, дышали прямо в кровь, — твой новый храм — мои объятия, твоя новая молитва — мой стон, а твой единственный бог отныне я.

— Ты не понял, да? Бывает так, что не всё происходящее зависит от тебя. Ты стоишь передо мной — чистый, в золоте, будто божок на алтаре. Но даже твоё сияние не заставит меня стать твоей избранницей для грязных дел. Я сама выбрала. Связала свою судьбу с судьбоносным. И моя душа — посмотри на меня — не запятнана грехом. Ни единой чёрной капли. А твоя… пусть твою душу унесёт колесница Безликой богини в никуда. А моя найдёт утешение в Синих Водах. Там, где ты никогда не будешь.

Слова узницы по-настоящему пугали Гадеса. Попасть в упряжку после смерти и нести на себе колесницу Безликой — удел истинных грешников. Пополнить ряд среди воров и убийц, обманщиков и врунов, которых погоняют ударами тысячи плетей, — самое страшное проклятие и страх любого, кто усомниться в справедливости богов. Гадес впился пальцами в хрупкое личико девушки, его судорожная ухмылка обнажила зубы, будто клыки загнанного зверя.

— Любовь моя, сегодня ты тронула мое сердце дважды, — шипел он. — Сводишь меня сума. С каждым разом твои речи все опаснее и опаснее. Я не могу ждать больше! Соглашайся, тогда виссон, ванны с лепестками, даже... твоих сестёр -- все верну и даже больше! Твои сестры ведь тоже тоскуют по тебе, правда?

Его голос дрогнул на лживой ноте от чего она подняла на него глаза...Потускневшие от страданий, вдруг вспыхнули знакомым ему холодным огнём.

— Ты ошибся дважды, сёстры Данов не плачут. Они затачивают когти и ждут.— одним резким движением она вырвала лицо из его хватки, так что его пальцы скользнули по её скуле, не удержавшись. — Предавший кровь — своей кровью и сгинет. Ни боги, ни цепи, ни золото тебя не спасут.

— Ах, ты...— обозлился коссей, он с яростью схватил девушку за руки...— Ты поплатишься за эти слова! Так, что принесешь мне еще одного ребенка!

Этого хватило, чтобы оба очевидца видения вняли суть увиденного. Калейдоскоп прошлого резко исчез, и перед глазами снова расстелился парк с дурманящим запахом мёда и пряностей, сменив удушливую сырость темницы.

Улям стоял, ошеломлённый, пытаясь перевести дух. Его ум лихорадочно работал. «Эта девушка! Я её помню! Это же пропавшая девушка из Дома Невест! Она из рода альхидского! И что она имела в виду, когда говорила о... беременности? Если предположить... Тогда выходит, Ликише не сын Фрийи Диодон? Тогда это может значить, что Ликише — Змееносец после обряда? Он божественное дитя! Однако, был ли второй ребенок?»

Мысли неслись вихрем, и Улям, как никогда, чувствовал, что близок к истине. Он обернулся к Ликише, в глазах которого всё ещё бушевала буря из боли, гнева и шока от увиденного. Он хотел задать пару… нет, много вопросов. «Во-первых, почему он никогда не говорил мне о своей способности видеть прошлое? Святозар не исключил, что его друг — медиум и разговаривает с мёртвыми! Ликише может призвать душу как свидетеля на суд! Если это так, то он... он единственный, кто остался в живых из рода Данов. Последний маг, способный призвать мёртвую душу из того света и потребовать ответ».

Мысль была одновременно пугающей и всесильной. «Бедняг-медиумов давно никто не видел. Да и мало кто решался об этом говорить, боясь неминуемой расправы даже среди своих, из-за страха перед разоблачением. А это значит...». Улям посмотрел на Ликише с новым чувством — не только с жалостью, но и с трепетным уважением. «...что, став свидетелем самой ужасной тайны Мириды, Ликише обрёл не просто право на месть. Он обрёл право на справедливый суд! Святозары были обязаны...»

Глава 10

Видение пришло незваным — ворвалось в сознание Ликише, как удар кинжала меж рёбер. Таинственная девушка с чешуйчатыми узорами на шее. Гадесис, тянущий к ней руки сквозь прутья клетки. Их голоса, переплетённые ненавистью и страстью. А потом — осколки купола, слёзы, и шёпот: «Предавший кровь — своей кровью сгинет».

Ликише понял, кто это мог быть, потому вынести ужас тайны уже не мог. Сначала просто свело спину — резко, до хруста. Он упал на четвереньки, ощутив, как позвонки начинают удлиняться, ломаться и складываться заново. Пальцы рук свело судорогой — ногти почернели, вытянулись в кривые когти, меж ними натянулись тонкие перепонки. Рот наполнился металлическим вкусом: клыки выталкивали человеческие зубы, вырастая в два, в три ряда. Кожа лопнула на плечах — из-под неё хлынула не кровь, а густая сизая слизь, и в этой слизи уже шевелились новые, змеиные чешуи. Они росли на глазах, заползая на шею, на спину, на лицо. Ликише закричал, но из горла вырвалось нечто среднее между рыком и шипением — гортань перестраивалась, становясь длинной, гибкой, способной глотать добычу целиком.

Он катался по золотистой траве, ломая кости и сращивая их в новый, чудовищный каркас. Человеческие ноги срослись в один мускулистый хвост — его длина уже достигала трёх метров и всё росла. Ребра раздвинулись, освобождая место для второго, третьего сердца. Глаза заволокло мутной плёнкой, а потом плёнка лопнула — и зрачки стали вертикальными, жёлтыми, как расплавленная сера. Последним трансформировался разум. Ликише — то, что осталось от человека — почувствовал, как сознание разрывается надвое: одна часть, маленькая, испуганная, ещё помнила имя; другая, огромная и древняя, помнила только голод и силу. Титанический змей-маг развернул кольца своего тела — чешуя засверкала в темноте, словно влажный обсидиан. Из пасти потянулся сизый дым, и в этом дыму мерцали обрывки видения: девушка, Гадесис, разбитый кулон.

Ликише не знал, что это значит, но змей знал: нужно ползти туда где праздник.

Глава 11

Алая полоса на горизонте, словно кровавый шрам, рассекала тьму. Эрр, холодное синее светило, медленно поднимался, отбрасывая призрачные тени на улицы города. Наступало время Иивлика — период, когда границы между мирами истончались, а древние пророчества становились опасной реальностью. Дворец сарфина, прежде служивший тронным залом, венчал верхнюю террасу исполинской платформы из тесаного камня. Когда-то сквозь его стройные колонны с капителями в виде застывших, оскаленных саблезубых тигров, глядящих на четыре стороны света, — преломлялся свет, проходя сквозь хрустальные призмы, подвешенные в ложных окнах: правитель словно парил над облаками, озаренный цветным сиянием. Теперь же зал напоминал запертую гробницу. Левая часть дворца, где некогда на антресолях среди резных рельефов обитал Ликише, была запечатана наглухо — словно древний склеп, куда не проникает даже отсвет пылающих жертвенников. Слуги передвигались по коридорам, как призраки, шепотом передавая приказы и боязливо озираясь. Святозары в своих белых соттанах стояли на каждом углу, их глаза, лишенные милосердия, выискивали малейший признак неповиновения. Но настоящий ужас царил на улицах. Городская дружина, набранная из бывших преступников — воров, убийц и падших магов — теперь "охраняла порядок". Они рыскали по домам, вытаскивали людей на улицы, требуя молчания о том, что видели или слышали. "Ни слова о корсее-маге!" — их клич эхом разносился по переулкам. "Мирида больше не верит в эти сказки!" — кричали оборотни- перевертыши, срывая с домов старые обереги, но в темноте, там, куда не доходили факелы стражников, шептались другие слова: "Он вернулся..." "Ликише идет... И принесет с собой рассвет..."

Даманиада Орития и ферсир Даман шли в немом сопровождении с коссеей. За ними, едва касаясь пола, скользила Хиона — бледная, как зимнее утро, с инеем на ресницах. Тишина стояла такая густая, что даже масляные чаши в стенных нишах, казалось, горели беззвучно. Галерея тянулась колоннадой к северным покоям гостей. Сюда не проникали ни Эрр, ни тем более Элл — только базальтовая тьма, только холод резного камня и тишина. У входа, по обе стороны дверного проёма, застыли два саблезубых тигра, высеченные из чёрного гранита. Их клыки — длиной с царский локоть — скрещивались над головой входящего, словно каменные клешни. Высокий, как копье, стоял превратник, его лицо изчерчено шрамами от цепей, кнутов и забытых войн. Когда-то его звали Гором. Много-много лет он честно служил своему повелителю. И сейчас, будто прочитав мысли короля, сделал всё как надо.

Дверь с грохотом закрылась.

Пальцы Оритии сжались в кулаки. Губы побелели от сдерживаемой ярости. Она стояла перед закрытой дверью и едва могла вынести этот позор.

— "Как... смеет эти северные су...?" — прошипела она про себя, ощущая, как горячая волна унижения поднимается к щекам.— "Пусть их боги сожрут их гордость!" — прошипела она, уже строя планы в голове.

За спиной перешептывалась её свита — боязливо, как мыши у ног спящего льва, смотрели на закрытые двери, что вели в ледяную укрытие бореев.

Несмотря на пышные миридийские ковры и дымящиеся жаровни с ладаном, Даман молча снял с плеч меховой плащ и бросил его на мозаичный пол. Жест, полный презрения к гостеприимству. Орития же стояла у узкого резного окна, прорезанного в толще каменной стены. Её пальцы впились в подоконник из полированного алебастра. Хиона замерла у её плеча, не дыша — иней на её щеке не таял даже от жара жаровен. Она всматривалась в ночь вместе с королевой, будто видела там… что-то.

Фрийя все еще стояла у закрытых дверей, выдумывала план мести варварке, однако внезапно коварные мысли госпожи перебила одна из малозаметных служанок. Девушка принесла новость от чего Фрийя тут же воспрянула духом, сбросив весь негатив, и привычное боевое настроение снова вернулось к женщине. Она резко обернулась назад и скорым шагом пустилась по темному коридору, громко стуча каблучками.

На этот раз Фрийя была предельно осторожной. Оглядываясь по сторонам, она скрылась за пролетной лестницей для прислуги. Выйдя в прачечную, женщина убедилась в своей безопасности и двинулась вперед. При виде госпожи прачек тут же и след простыл. Сырое помещение, где все кругом кипело и стиралось где куча входов и выходов, но сама госпожа направлялась в сторону свободного угла где ее ждал особый гость. Оставив молоденьких служанок позади себя, она резво махнула к незнакомцу. Скрытый от посторонних глаз тайный визитер, видимо, имел какую-то новость для правительницы. Он медленно вышел из тени, пытаясь утаить недоброе лицо под широкими полями старой шляпы, неторопливо достал из своего кожаного мешочка небольшой сверток, с опаской оглядываясь по сторонам, а затем поспешно вернулся в тень.

— Чем это воняет? — недовольно спросила Фрийя, принимая посылку из рук таинственного гостя.

— Я не знаю, что это может быть, но оно очень скользкое и очень жирное. Местами имеет неприятный запах,- предупредил Фрийю визитер, а после его тон чуть снизился до сладкого баритона.- Аккуратно, можете испачкать свои белые ручки.

Голос незнакомца ничуть не испугал женщину, скорее наоборот, согревал ее, тешил душу после перенесенного ужаса. Фрийя со всей осторожностью приняла свёрток из рук визитёра. Уставшая, совсем обессиленная она едва нашла в себе силы удержать в руках нелегкий груз в тряпке. Как заметила Фри, это был металл, осталось только снять зловонную рвань и узнать, что же это такое. Ее руки стали заметно дрожать. Возможно, причиной был страх или та картина что выходила из ее головы. Огромная голодная раскрытая пасть неслась в их сторону, неслась чтобы уничтожить все что она строит для своего сына.

При слабом освещении в руках блеснул металл. Гладкая на ощупь железная дудка с маленькой рукоятью потрясало. Что за штуку держала она в руках, женщина никак не могла разгадать. На вид такая маленькая механическая конструкция, несмотря на свою массу, не предвещала ничего дурного, а наоборот, вдохновляла необыкновенностью. Фрийe она показалась даже восхитительной в своем уникальном виде. Она долго всматривалась в сложность технологии непонятного предмета, но ничего так в голову не пришло. Она понимала, что здесь ей одной не справиться. Скорее всего ее непутевый супруг мог бы что-то предположить, хотя особых надежд она на него не возлагала (после последней с ним беседы).

Не скрывая отвратительного настроения, госпожа Мириды не особо желала долго задерживаться в этом убогом для нее месте, но ее тайный гость не спешил уходить:

— Что-то еще? — произнесла она, ощущая, как ее лицо наливалось влюблённым румянцем, она сдерживала себя, чтобы не броситься в объятия единственного, кому она дорога. Незнакомец, его плащ пропахший дымом и тревогой, приник к стене, словно тень, принесшая дурные вести. Его слова падали, как искры на сухую траву:

— Они везде. Сихейцы. Их тела расписаны знаками змеи, их голоса рвут глотки. Они кричат, что видели пламя, нисходящее с небес — знак возвращении истинного сарфина. Они заполонили улицы, эти безумные пророки в прозрачных змеиных шкурax. Их тела, испещрённые священными рубцами, блестели от масла и пота. Они видели— клялись, что видели! Как с небес упало пламя в форме короны, и растолковали это знамение по-своему. За каждое слово, обращённое к богам, теперь берут орихалком, — прошептал незнакомец. — Капли воды из священного источника продают за мешки зерна. Скоро на велиого лютоса будут молиться только стены да крысы. Ваша светлость, спасайте себя, умоляю, бегите отсюда... город более не ваш.

Фрийя почувствовала, как холодная змея страха проползла по её спине.

— Как лихо они подхватили! Главное, во время! Словно все подстроено!

Незнакомец резко снял с головы шляпу, оголяя не по годам поседевшие длинные грязные копны волос: —Что будем делать, госпожа?

— Это простые миряне! Что они могут? – фыркнула Фрийя.— Они все заняты своим делом — радуются тому, что у них есть. Что еще нужно

— Как беспечно! Извечный закон дилетантства. — Тяжело вздохнул собеседник глядя на госпожу; незнакомец явно был огорчен услышанному.— Нельзя смотреть сквозь врага.

—Ты думаешь, я слепа?!— её смех был резким, как удар хлыста. — Я вижу его каждый день за своим столом, в своей постели... в тени моего мужа! Этот...гад заполз в самое сердце Мириды, и теперь его шепотом повторяют на улицах, как молитву! Десять лет...— её губы искривились в оскале. —...десять лет я чувствую его. В каждом дуновении ветра, в каждом взгляде слуг. Он не просто ждёт, он будто наслаждается. Видит, как я считаю шаги до его прихода! А эти черни... эти сихейцы... Они радуются, будто уже видят его корону! Но они не знают... не знают, что он сожрёт их первым! Ну?! Где твои мудрые слова, верный пёс?! Ты же любишь давать советы!

Гость стоял неподвижно, словно тень, отброшенная трепещущим светом факелов. Его глаза холодные, аналитические, изучали каждое изменение на лице Фрийи, словно он читал книгу, написанную на забытом языке. Сначала — насмешливая отстраненность, будто всё происходящее было не более чем дурным сном, который вот-вот рассеется, после искра раздражения, мелькнувшая в сужении зрачков и наконец и язвительная гримаса, исказившая её черты, обнажившая белые зубы. Он любил эти мгновения. Любил, как её холодная маска трескалась, как лёд под ногами, обнажая бурлящую под ней тьму. Его пальцы непроизвольно сжались, ногти впились в ладони, чтобы не поддаться порыву — схватить бы её, прижать к себе, почувствовать, как её сердце бьётся в унисон с его собственным безумием.

— Успокойся, моя хищница...Твой гнев прекрасен... но бесполезен.

До чего родной низкий голос мужчины приятно грел и так разбитую нынешним вечером женщину. Гость Фрийи был очень высокого роста, крепок, с первого взгляда внушал силу и доверие. Он не терпел толпы людей, был нелюдимым, но люди сами тянулись к нему, словно зачарованные рассказывали ему все, что он хотел знать. Так и Фрийя. Когда она повстречала этого незнакомца, казалось будто она пропала во веки. С первого взгляда госпожа полюбила этого мужчину всем сердцем. Полюбила так, как никого прежде, она пыталась приручить его с помощью власти, прикупить его редким золотом, но этот затворник не принимал ее ухаживания. Тогда она перешла на особые меры. Хитровка устроила для себя покушение, где он спас свою госпожу и больше не упускал ее из своей зоны видимости. Так тайный визитер стал прислуживать Фрийи.

— Какой грубый металл, — Фрия заметно сдерживала себя, хотя у самой в животе от волнений все переворачивалось. — Скажи, Вифалай, ты хоть раз видел, для чего оно?

— Я пока не уверен, но догадываюсь. Наш ремесленик пал, но успел отбиться от трех.

Для того чтобы спрятать смущенный вид, Фрийя не раз прокручивала перед собою странный предмет Вифалая.

— Механизм прекрасен, правда? — Вифалай подался вперед, к коссее, хотел помочь женщине, — Исключительная конструкция. Я не смог сдержаться и проверил, что внутри. Это очень интересно, моя…госпожа.

Наконец госпожа Мириды правильно взяла дудку за высеченную камнем рукоять и направила дулом на Вифалая. Заметив, как испугался визитер, коссея познала некую силу, исходящую от этого странного предмета. Словно в ее руках заключалось все могущество в одном предмете. Фрийя больше не ощущала себя прежней. Будто та жизнь казалась ей пустой и зря потраченной. Она не могла выпустить из рук сумасшедшие ощущения силы полученные от страха жертвы. Именно эта дудка, оружие. наделяло женщину выбором дарить жизнь или отнять?