Милена Де Вейн
Ностальгия без глютена

Ностальгия без глютена

Кафе «У Людовика» на бульваре Сен-Жермен пахло тем, чем и положено пахнуть приличному парижскому заведению: пригоревшим эспрессо, сыростью от столетней каменной кладки и лёгким, едва уловимым высокомерием.

За угловым столиком сидели двое. Точнее, сидела вся новейшая история нашей эмиграции, разделённая тридцатилетним забором.

С одной стороны баррикады находился Наум Борисович — человек с лицом грустного кавказского князя, хотя родился он в Житомире, а последние тридцать два года провёл в пригороде Парижа, Пантэне. Наум Борисович носил вельветовый пиджак цвета переспелой сливы, купленный на распродаже в галерее Лафайет в год миллениума, и хранил в кармане проездной с таким видом, будто это был партийный билет.

Напротив сидел Тёма. Тёме было двадцать шесть лет. Он приехал в Париж три месяца назад из престижного московского коворкинга, транзитом через Тбилиси. На Тёме были безразмерные штаны, в которых можно было спрятать два арбуза, и очки в такой толстой оправе, словно он собирался инспектировать ядерный реактор.

— Вы не понимаете, Наум, — горячился Тёма, размахивая миндальным круассаном так, будто это был транспарант. — Это же особая атмосфера! Это полный разрыв со всем советским прошлым. Я беру этот круассан и чувствую настоящую свободу! Здесь воздух другой. Здесь уважают личные границы. Вчера в прачечной мне улыбнулся местный парень. Это было просто потрясающе.

Наум Борисович посмотрел на круассан с глубоким, почти профессиональным состраданием. За долгие годы в эмиграции он научился отличать истинные ценности от наносных.

— Молодой человек, — мягко произнёс Наум Борисович с привычной меланхолией. — Свобода — вещь абстрактная. Свободу нельзя намазать на хлеб. Вы говорите «круассан» Ну, круассан. Мука, масло, воздух. Французы продают вам воздух по цене приличного обеда в заводской столовой. Вы попробуйте прожить на этом воздухе тридцать лет. Когда у вас заболит коренной зуб, а государственная страховка скажет вам «о-ля-ля», все ваши восторги быстро сменятся банальным флюсом.

— Вы просто травмированы прошлым, — авторитетно заявил Тёма, отпивая из крошечной чашечки то, что французы гордо именуют кофе, а Наум Борисович называл «помоями из-под макарон». — Вы уехали, но привезли свой Житомир с собой. Вы мысленно всё ещё стоите в очереди за дефицитом.

Наум Борисович вздохнул. Спор длился уже второй час. Тёма был сыном его троюродной племянницы, присланным в Париж «осмотреться и зацепиться». Наум Борисович чувствовал себя гидом по кладбищу чужих иллюзий.

Анатомия первой волны

Чтобы понять Наума Борисовича, нужно было знать, как уезжали в девяностые. Это не был перелёт лоукостером с ноутбуком под мышкой. Это была эвакуация сожжённого штаба.