Елена Корф
Записки начинающего гения

Записки начинающего гения

Мини-цикл ироничных автоисторий

История первая. Когда во мне проснулся Толстой

Если бы кто-нибудь сказал мне, что писателем я стала ещё в четвёртом классе, я бы ответила:

— А что, вполне возможно. Толстой ведь тоже когда-то ходил в школу.

И всё началось, разумеется, с сочинения «Как я провёл лето».

В те времена школа длилась десять лет, а мы, нынешние пятиклассники, гордо назывались четвероклассниками. Именно в четвёртом классе у нас впервые появились отдельные учителя по разным предметам.

Судьба подарила нам учительницу русского языка и литературы — даму такой строгости, что даже воздушные шары, казалось, сдувались при её появлении.

Она категорически запрещала шариковые ручки.

Перьевые — да.

Чернила — пожалуйста.

Но попробуй только принести шариковую — и твой дневник покрывался красными чернилами, превращаясь в настоящую картину маслом.

Каждое сентябрьское возвращение в школу сопровождалось заданием, знакомым каждому школьнику:

«Написать сочинение на тему “Как я провёл лето”».

Кто любил это задание?

Я — нет.

Но в тот судьбоносный год вдохновения во мне оказалось столько, что я исписала пять страниц тетради в широкую линейку.

Пять страниц!

Можно сказать, в этот день во мне проснулся маленький Лев Толстой — в миниатюре, но очень амбициозный.

Тем более что было о чём писать.

Тем летом мы отдыхали на берегу Каспия и увидели запуск чего-то космического с Байконура — то ли ракеты, то ли спутника, то ли привидения инженерной мысли.

Зрелище было могучее, огненное, в полнеба.

Я написала пять вдохновенных страниц, наполненных каспийскими берегами, космическими кораблями, философией и, вероятно, непомерной авторской самоуверенностью.

Окрылённая, я принесла черновик маме.

Но мама вместо восхищённого «Ах!» выдала экспертное мнение, от которого моё эго сделало сальто назад без страховки:

— Ты что, Толстой? Одно предложение на полстраницы! Пиши коротко. Пиши просто. Пиши человеческим языком.

Так я лишилась своей первой пятистраничной «Войны и мира».

Пришлось переписывать.

Кратко. Уныло. Без «от Бога залитого небесами каспийского горизонта».

Учительнице понравилось.

Мне — нет.

Первый урок был усвоен:

не писать, как Толстой.

Так во мне родился внутренний писатель.

И немедленно был воспитан внутренним редактором.

История вторая. Осень, которая всё изменила

Следующее сочинение было про осень.

Я решила писать коротко, просто и без всяких там Байконуров.

Писать не хотелось: память о литературной трагедии была слишком свежей.

Но вдруг перед глазами возник осенний пейзаж — жёлтый, тихий, прозрачный.

Я написала небольшое, но очень душевное сочинение.

Папа проверил и сказал, что всё хорошо. По понятным причинам к маме я уже не пошла.

В школе оценки оглашали торжественно, как приговоры суда.

Мою назвали последней.

Пять.

А потом учительница прочитала мой текст вслух перед всем классом:

— Вот так нужно писать.

Я едва не растаяла на месте.

Так родилась моя вера в то, что с сочинениями у меня всё-таки что-то да получается.

Класс слушал молча, но я уверена: несколько человек в это время тайно клялись отныне и навсегда писать «именно так».

А я в тот день впервые подумала:

«Хм. Кажется, это у меня получается».

Иногда писателю достаточно одной пятёрки, одного прочитанного вслух сочинения и нескольких минут чужого внимания, чтобы поверить в себя на долгие годы.

История третья. ЛибидИ и картоЖка

С литературой у меня всегда было «отлично», а вот с русским языком…

Мой русский язык одно время находился в тяжёлых отношениях с орфографией.

Именно поэтому я получила знаменитую двойку за диктант, а папа — вдохновение написать стишок:

Мы кАрмили лИбИдей

Жареной картоЖкой,

Гладили ладоЖками

Белые рубаЖки.

Я попыталась обидеться, но было слишком смешно.

Да и стишок получился приличным.

Смеялась вся семья.

Я — тоже, хотя и чуть-чуть плакала внутри.

Но запоминалось великолепно.

С русским языком у меня были не роман, не дружба и даже не нейтральное сосуществование.

Это были боевые действия.

Русский язык атаковал падежами.

Я оборонялась интуицией.

Особенно трудным был творительный падеж.

Почему-то мой мозг решал, что если слово звучит красиво, значит, оно уже написано правильно.

Однажды я попыталась сказать:

— Мы любовАлись солнцем, которое садится за горизонт…

И услышала тихий всхлип филолога где-то в параллельной вселенной.

Русский язык — как кот:

если гладить правильно — мурлычет;

если неправильно — поцарапает, но без злобы.

Просто чтобы жизнь казалась насыщенной.

Спасало меня только одно: я очень много читала, а фотографическая память фиксировала правильное написание слов быстрее, чем я успевала сделать ошибку.

Мне даже начало казаться, что ошибаться не так уж плохо.

Вдруг кто-нибудь напишет о тебе поэму?

Годы шли.

Я выросла, стала опытнее, и теперь в моём распоряжении появился ангел-хранитель — встроенная в ноутбук автокоррекция.

Ангел электронный.

Компьютер не сердится, не вздыхает, не сравнивает тебя с Толстым и не смотрит обвиняюще, когда ты забываешь мягкий знак.

Он просто подчёркивает ошибку красным — так, чтобы тебе стало стыдно, но без личных трагедий.

Он идеален.

Если бы мои школьные сочинения увидела автокоррекция, она бы просто тихо умерла.

Но, к счастью, она появилась позже — когда у меня уже были крепкая психика, папины стихи и опыт переписывания «Войны и мира» в тетрадке в широкую линейку.

История четвёртая. Ответ на вечный вопрос

Когда меня спрашивают:

— Ты сама всё это пишешь?

я неизменно отвечаю:

— Да, сама.

Будто признаюсь в тайном умении жонглировать слонами.

Потому что это действительно мои тексты — авторские, самостоятельные и иногда даже непослушные.

Хотя порой мне хочется сказать:

— Нет. У меня есть тайный штат маленьких гномов-литераторов. Они живут в ящике стола, едят мятные конфеты и по вечерам спорят, писать ли слово «сочинительство» через одну «н» или через две.

Но честность — лучшая стратегия.

Да, пишу сама.

А гномы…

Возможно, они тоже существуют.

Просто очень скромные.

Путь к этому признанию оказался долгим, забавным и временами слегка унизительным. В общем, классическим.

Оглядываясь назад, я вижу целую дорожку знаков:

— взрывное детское вдохновение;

— космические ракеты;

— осенние пейзажи;

— стишки про лИбИдей;

— встроенный компьютерный придирчивый мозг.

И всё это, кажется, плавно, шутя и совершенно нелинейным путём привело к тому, что однажды я просто села и начала писать.

Наконец так, как хочу.

Как слышу.

Как чувствую.

Да, я сама всё это пишу.

Но, если однажды текст получится особенно удачным, я всё-таки проверю второй ящик стола. Вдруг гномы перестали скромничать.

История пятая. Когда тексты начали приходить сами

С годами произошло удивительное.

Тексты начали приходить сами.

Без приглашения, как хорошие друзья.

Идёшь по улице — они шепчутся.

Уезжаешь в отпуск — они, как чемоданы, упаковываются вместе с тобой.

Пьёшь чай — они сидят напротив, поглядывают и явно ожидают, что ты сейчас схватишь блокнот.

Иногда я думаю, что мои тексты — живые существа:

звонкие, шумные, с характерами, капризами и непрошеными идеями.

В средних классах мне часто говорили:

— Ты пишешь слишком красиво!

Сказано это было так, будто речь шла о страшном грехе.

Я бы не удивилась, если бы однажды услышала:

— Немедленно перепишите! В тексте обнаружена подозрительная метафора!

Однажды я написала в сочинении: «Осень расчёсывала деревья ветром».

Фраза вызвала у учительницы нервное движение бровей.

— Ничего она не расчёсывала.

— Но ветер же…

— Это слишком художественно!

То был первый в моей жизни конфликт между искусством и методичкой.

Победила методичка.

Но осень, уверена, была на моей стороне.

Сочинения по литературе были событиями государственного масштаба.

Нам нужно было не просто знать содержание произведения — это было бы слишком легко.

Требовалось прочувствовать «внутренний смысл».

Как-то раз меня спросили:

— Что хотел сказать автор?

Я честно ответила:

— Думаю, он хотел сказать ровно то, что сказал.

Учительница посмотрела на меня так, будто я лично рушила устои школьной литературы.

Позже я поняла: если автор хотел сказать что-то другое, он бы, наверное, так и написал.

Писатели ведь существа прямолинейные.

Особенно когда хотят быть непонятными.

Где-то во Вселенной должен существовать музей писателей: комнаты, заваленные чайными чашками, печеньем, исписанными салфетками и философскими размышлениями на полях.

У меня такой музей есть дома.

Называется — второй ящик стола.

Там живут:

— двенадцать незаконченных романов;

— восемь прекрасных идей, забытых ровно через сутки;

— три фрагмента текста, смысл которых я не могу понять даже под угрозой расстрела;

— и один записанный ночью шедевр, начинающийся словами:

«Если бы ворона знала, что она не чайка…»

И каждый раз я обещаю себе разобрать это богатство.

Но не сегодня.

Вдохновение, знаете ли, не любит уборку.

Наверное, именно тогда я окончательно поняла: тексты не ждут, пока их пригласят. Они сами находят автора, поселяются в его голове, занимают второй ящик стола и ведут себя так, будто всегда там жили.

И если когда-нибудь кто-нибудь спросит:

— Как ты стала писателем?

я отвечу:

— Я не стала. Это тексты меня нашли.

Продолжаю с новой композицией. Здесь я разделила прежнюю шестую историю на две самостоятельные главы, а большой транспортный блок — на две: общую историю о дороге и отдельный текст о метро.

История шестая. Как появился первый критик

Первый настоящий критик появился у меня в тот момент, когда я совершенно этого не ожидала.

Я написала рассказ.

Гордая.

Уверенная.

Парящая.

И показала его подруге.

Подруга прочла, нахмурилась и спросила:

— Слушай… А почему твой герой весь текст идёт, а в конце вдруг стоит?

Это был вопрос, от которого зависело существование целой вселенной.

Я перечитала рассказ.

И поняла: герой и правда всё время куда-то шёл, но в последних абзацах внезапно остановился.

Без предупреждения.

Без причины.

Будто автор забыла его посреди сцены и ушла пить чай.

Физика художественного пространства рухнула.

Я исправила, конечно.

Но с тех пор знаю:

если герой шёл, он должен куда-нибудь прийти.

А если остановился — нужно хотя бы объяснить, что именно заставило его замереть.

Литература — штука коварная.

Она постоянно спрашивает:

«А ты точно умеешь?»

И очень важно однажды ответить:

«Да, умею. А даже если пока не умею — всё равно буду».

Через некоторое время, закончив очередной текст, я вдруг подумала:

«А впрочем… неплохо получилось».

Это было маленькое чудо.

Без оваций.

Без фанфар.

Без восторженной толпы у дверей.

Просто тихое, спокойное:

«Получается».

С того дня тексты потекли легче.

Не всегда послушно.

Не всегда ровно.

Но свободнее.

Иногда они получались сказочными.

Иногда — шальными.

Иногда — смешными.

Главное — они появлялись.

А первый критик остался в моей памяти не как человек, который нашёл ошибку, а как человек, который помог мне впервые увидеть текст со стороны.

И это, пожалуй, важнее похвалы.

История седьмая. Внутренний Редактор

Если бы каждый писатель честно описал своё творческое состояние, внутри его души обнаружились бы:

— один романтик;

— один философ;

— один лентяй;

— одна Муза;

— несколько непослушных персонажей;

— и обязательно Внутренний Редактор.

Существо древнее, шумное и крайне недружелюбное.

Если вдохновение — ангел, то Внутренний Редактор — его сварливая тётушка, которая уверена, что ангел всё делает неправильно.

Сцена первая. Ночной шёпот ужаса

Казалось бы, тихий вечер.

Я пишу вдохновенно, уверенно и даже, возможно, талантливо.

И вдруг из темноты раздаётся голос:

— Ты уверена?

Я вздрагиваю.

— В чём?

— Во всём.

— Это ты?

— Да. Внутренний Редактор. Представь меня как старшего по творческому подъезду.

— Что тебе нужно?

— Прочитать всё и разнести в клочья.

И прежде чем я успеваю закрыть документ, он уже начинает бубнить:

— Повтори первую строку.

Я читаю.

Он фыркает:

— Зачем так пафосно? Ты что, Толстой?

— Но это красивое вступление!

— Красивое — да. Уместное? Вот это уже вопрос.

Понимаете?

Первая строка ещё тёплая, а он уже недоволен.

Сцена вторая. Три формы существования

У Внутреннего Редактора есть три основные формы.

1. Мелочный придирист

Он сидит на плече и комментирует каждую букву:

— Ты уверена в этой запятой?

— Это слово слишком длинное.

— Это предложение слишком короткое.

— Здесь скучно.

— А здесь слишком оригинально. Тебе что, жить надоело?

2. Драматический критик

Этот устраивает монологи:

— Послушай. Я видел тексты получше. Я видел миллионы текстов. А то, что ты сейчас пишешь, — не текст. Это литературная имитация. И, между прочим, весьма посредственная.

Посредственная.

Это слово он любит почти так же сильно, как я кофе.

3. Апокалиптический пророк

Самый страшный.

Он появляется именно тогда, когда вдохновение наконец набирает силу:

— Ты решила писать? Интересно. А представляешь, если всё это ужасно? Представляешь, если все засмеются? Представляешь, если ты вообще не писатель?

Я пытаюсь сопротивляться:

— Я писатель!

Он смотрит на меня с жалостью:

— Ах, какое милое заблуждение. Но ладно. Живи пока так.

Сцена третья. Попытка переговоров

Я говорю:

— Послушай, ты мне нужен. Но не сейчас.

Редактор отвечает:

— Я всегда нужен. Я — суть порядка.

— Дай мне хотя бы написать первую версию.

— Первую версию? Я уже видел этот хаос.

— Это черновик!

— Это черновище. Оно нарушает порядок Вселенной.

Мы разговариваем так, будто я пытаюсь убедить таможенника пропустить через границу чемодан, набитый метафорами без декларации.

Но Внутренний Редактор верит только в красную ручку.

Сцена четвёртая. Великая схватка

Рано или поздно я поднимаюсь во весь рост — внутренний, разумеется — и говорю:

— Так. Я сейчас буду писать.

Внутренний Редактор презрительно хмыкает:

— Попробуй.

Я печатаю строку.

Он вздыхает.

Я печатаю абзац.

Он стонет.

Я дописываю сцену.

Он закатывает глаза так громко, что это почти слышно.

И вот в один прекрасный момент, когда отдельные фразы начинают превращаться в историю, Редактор вдруг замолкает.

На секунду.

На малюсенькую, почти незаметную секунду.

И я понимаю:

этот раунд я выиграла.

Он обязательно вернётся.

Обязательно всё перечитает.

Обязательно найдёт фразу, которая «никуда не годится».

Но позже.

Сейчас — моё время.

Сцена пятая. Примирение

Когда текст закончен, Редактор возвращается.

Усталый.

Сдержанный.

Почти человечный.

— Ну что, — говорит он, — давай посмотрим, что ты там написала.

— Опять будешь ругаться?

— Разумеется. Но… возможно, не всё плохо.

В этот момент между нами устанавливается хрупкий мир.

Потому что Внутренний Редактор — не враг.

Он строгий учитель.

Да, жёсткий.

Да, тактичностью не страдает.

Да, иногда хочется посадить его в банку, плотно закрыть крышкой и закопать в огороде.

Но он нужен.

Потому что иногда действительно делает текст лучше.

Главное — не давать ему приходить раньше времени.

Сначала говорит автор.

Потом — редактор.

Иначе писать будет некому.

История восьмая. Муза на колёсах

Есть вещи, которые писатели давно перестали пытаться объяснить.

Например:

— куда деваются носки;

— почему дедлайн подкрадывается ночью;

— и почему лучшие идеи приходят именно в транспорте.

Сядешь за стол — тишина.

Откроешь ноутбук — пустота.

Поставишь чай — мозг уходит в спячку.

Но стоит войти в автобус…

И вот оно — вдохновение, прыгающее вокруг, как ребёнок на батуте.

Автобус

Писатель может три часа сидеть дома, глядя на мигающий курсор и испытывая ощущение, что мыслей в голове нет, не было и уже никогда не будет.

Но стоит выйти на остановку, как мозг включает режим:

«А давай прямо сейчас придумаем гениальный диалог».

Автобус качается.

Я пытаюсь удержать равновесие.

И именно в этот момент появляются:

— новые персонажи;

— неожиданные сцены;

— глубокие философские размышления;

— и три метафоры, которые никогда не пришли бы ко мне за письменным столом.

Вдохновение, кажется, питается вибрацией двигателя.

Поезд

Как только поезд трогается, перед глазами писателя возникают:

— дождливые платформы;

— старые чемоданы;

— люди, которые явно хранят тайны;

— и величественный сюжет, куда же без него.

Пока поезд стучит колёсами, в голове начинает стучать вдохновение:

тук-тук — идея;

тук-тук — конфликт;

тук-тук — любовная линия;

тук-тук — финал.

И всё бы прекрасно, если бы не одно «но»:

писать неудобно.

А вдохновение именно поэтому туда и приходит.

Самолёт

Стоит подняться на высоту десяти тысяч метров, как мозг решает:

«Пора работать».

Внезапно появляется ясность мысли.

А сосед слева, который мирно дремлет, превращается в прототип нового героя.

Вдохновение приходит лавиной:

— трагедия;

— кульминация;

— эмоциональный накал;

— динамичная сцена.

И всё это именно в тот момент, когда:

— ремни пристёгнуты;

— столик закрыт;

— ноутбук лежит в сумке;

— а ручка — в чемодане.

Вдохновение умеет выбирать момент.

Машина

В машине гениальные фразы приходят, когда руки заняты рулём.

Еду, никого не трогаю.

И вдруг:

«Вот она! Фраза!»

Я пытаюсь запомнить.

Фраза пытается убежать.

Светофоры пытаются сбить ритм.

А вдохновение шепчет:

— Ну давай. Попробуй запомнить меня целиком.

Спустя пять минут:

— Как там было?

— Что-то про дорогу…

— И про жизнь…

— Кажется.

— Нет. Всё пропало.

В такие минуты особенно остро понимаешь: человеческая память придумана не писателями.

Открытие

После многочисленных поездок, взлётов идей и падений от невозможности немедленно всё записать я наконец поняла:

вдохновение любит транспорт, потому что во время движения писатель перестаёт слишком стараться.

Когда тело движется, мозг освобождается.

Он перестаёт быть правильным.

Перестаёт ждать результата.

Он просто едет.

И в этот момент появляется история.

Транспорт — это Муза на колёсах.

И если писатель говорит:

«Поеду прокачусь. Может быть, родится идея»,

это вовсе не значит, что идея родится.

Скорее всего, она уже сидит рядом.

И щёлкает билетиком.

История девятая. Между станциями

Есть люди, которые в метро читают.

Есть люди, которые в метро спят.

Есть те, кто внимательно следит за своими вещами.

И те, кто так же внимательно следит за чужими.

А есть я.

Я в метро пишу.

В идеале писатель должен творить в тишине:

возвышенно, благородно, в окружении свечей, бархатных занавесок и тёплого камина.

Но мы живём не в «Анне Карениной».

Поэтому большинству из нас достаются вагон подземки, толпа пассажиров и объявление:

«Осторожно, двери закрываются».

Иногда мне кажется, что метро — лучший тренажёр писательского мастерства.

Особенно в час пик.

Если тебе удалось написать ровную строчку, стоя на одной ноге, зажатой между коляской, рюкзаком и чужим локтем, — поздравляю.

Ты готов писать даже на палубе корабля во время шторма.