Харбин: Осколки империи

Призраки на Сунгари

Густой желтоватый туман медленно полз от ледяной воды Сунгари, укутывая спящий Харбин влажным, удушливым саваном. Запах горелого каменного угля, гниющих речных водорослей и прогорклого соевого масла въедался в легкие с каждым неровным вдохом. Осень тысяча девятьсот двадцать шестого года выдалась промозглой, гниющей на корню, словно сама природа Маньчжурии противилась присутствию десятков тысяч чужаков, выброшенных на этот негостеприимный берег жестоким штормом рухнувшей истории. В крошечной фанзе, прилепившейся к глинобитной стене в самом сердце трущоб Фуцзядянь, было невыносимо темно и сыро. Тяжелые капли зловонного конденсата собирались на закопченных потолочных балках и с мерным, сводящим с ума стуком падали на утрамбованный земляной пол.

На узкой деревянной лежанке, застеленной лишь потертой соломенной циновкой, лежал человек. Его дыхание вырывалось из груди хриплыми, рваными толчками, словно легкие были набиты битым стеклом. Алексей Николаевич Разумовский снова шел по бесконечному снегу. Ослепительно белое, слепящее полотно сибирской зимы превращалось в бескрайний погребальный саван. Великий Сибирский Ледяной поход вновь и вновь воскресал в его воспаленном мозгу. Ветер выл в ушах голодным зверем, заглушая предсмертные стоны обмороженных раненых и сухой хруст ломающихся под тяжелыми колесами телег человеческих костей. Он чувствовал, как лютый мороз сковывает суставы, как кровь стынет и превращается в лед в венах, но он должен был идти вперед. На его руках лежало невыносимо легкое бремя. Детское тельце, заботливо завернутое в грубую офицерскую шинель. Лицо его маленького сына, уже тронутое неотвратимой смертельной синевой тифа, заострившееся, чужое. А рядом, утопая по колено в сугробах, спотыкалась жена, чьи глаза давно потеряли осмысленное выражение, превратившись в две темные, пустые впадины на лице, обтянутом прозрачной пергаментной кожей.

«Алеша, мы ведь скоро приедем? В Омске тепло, там топят печи…» — звучал в его голове ее надтреснутый, полный безумной надежды шепот, многократно усиленный эхом звенящей пустоты.

Алексей рванулся всем телом и с хриплым вскриком открыл глаза. Сердце колотилось в грудной клетке с такой исступленной силой, что, казалось, вот-вот проломит ребра. Он резко сел на жесткой лежанке, судорожно глотая влажный, пропахший застарелой плесенью воздух харбинской ночи. Крупные, мозолистые руки дрожали мелкой, противной, неконтролируемой дрожью. Левую скулу, наискось пересеченную застарелым сабельным шрамом, мучительно тянуло от фантомной боли — верный признак перемены погоды или надвигающейся беды. Он с силой провел ладонью по лицу, стирая липкий холодный пот. Жесткие пальцы нащупали колючую щетину и глубокие, резкие морщины, которые никак не должны были изрезать лицо в тридцать два года. Но тот бравый гвардеец, которому было тридцать два, навсегда остался лежать мертвым там, в заледеневшей теплушке под Иркутском. Здесь, на чужбине в Маньчжурии, каждое утро просыпался лишь жалкий призрак, кусок изношенных мышц и костей, по нелепой инерции продолжающий цепляться за отвратительное существование.

Свесив ноги в истертых, дырявых шерстяных носках на ледяной пол, Алексей пошарил под лежанкой и нащупал толстую бутылку из мутного зеленоватого стекла. Дрожащие пальцы привычно и крепко сжали узкое горлышко. Он поднес бутылку к пересохшим губам и сделал несколько жадных, больших глотков. Дешевый ханьшин — отвратительная китайская водка, настоянная на неизвестных горьких кореньях и невыносимо отдающая сивушными маслами, — обжег разодранное горло и огненным, спасительным комом прокатился по пустому пищеводу. Эта мерзкая, обжигающая жидкость была единственным доступным лекарством, способным хотя бы на несколько часов приглушить голоса мертвецов в голове и остановить постыдную дрожь в руках. Разумовский надсадно закашлялся, прикрыв рот тыльной стороной ладони, и тяжело, с хрипом вздохнул.

В тусклом, умирающем свете уличного бумажного фонаря, едва пробивавшемся сквозь рваную промасленную бумагу на единственном окне фанзы, его силуэт казался высеченным из серого гранита. Несмотря на крайнее истощение и недоедание, тело парадоксальным образом сохранило жесткую военную выправку, ту самую неестественную прямоту спины, словно он проглотил аршин. Эту стать вбивали в Пажеском корпусе безжалостными розгами и бесконечной строевой муштрой. Эту выправку невозможно было скрыть ни под вонючими лохмотьями портового чернорабочего, ни под сокрушающей тяжестью прожитых лет. Она въелась в подкорку, проросла в позвоночник, как неизлечимая, роковая болезнь, не давая ему окончательно слиться с толпой местного отребья.

Он медленно, механическими движениями оделся. Натянул грубую холщовую рубаху, задубевшую от пота и грязи, потертые суконные штаны и старую, выцветшую до неузнаваемости солдатскую шинель. Офицерские погоны с нее были спороты грубо, в лихорадочной спешке бегства, и на плечах остались зиять светлые прямоугольники невыгоревшего сукна со следами вырванных ниток. Они выглядели как незаживающие раны на теле выброшенного на берег левиафана. Он сунул ноги в разбитые, подбитые деревянными гвоздями рабочие ботинки и подошел к покосившемуся ржавому умывальнику. Ледяная вода, плеснувшая в лицо, окончательно прогнала липкие остатки дурного сна. Из мутного осколка зеркала, прибитого к стене гнутым гвоздем, на него посмотрел пугающий незнакомец. Изможденное, хищное лицо, глубоко запавшие небритые щеки, виски, густо припорошенные ранней, пепельной сединой. Но страшнее всего были глаза. Серые, выстуженные, абсолютно пустые, как ноябрьский лед на Байкале. Это был взгляд человека, который слишком долго смотрел в бездну и увидел, что на самом дне совершенно ничего нет.

Разумовский сунул руку в глубокий внутренний карман шинели, нащупав тяжелый, смертельно холодный сверток. Промасленная ветошь надежно скрывала его единственную оставшуюся в этом мире ценность, его последнюю материальную связь с разрушенным прошлым — револьвер системы Наган. Механизм был безупречно вычищен и смазан, семь патронов тускло поблескивали латунью в барабане. Он никогда, ни при каких обстоятельствах не выходил без него на враждебные улицы. И дело было вовсе не в страхе перед безжалостными хунхузами или ночными грабителями, которыми кишели подворотни. Тяжесть вороненой стали у сердца дарила хрупкую, но необходимую иллюзию контроля над собственной жизнью и, что важнее, над собственной смертью.

Он плечом толкнул хлипкую дощатую дверь и вышел в промозглую утреннюю серость.

Утро только занималось над городом, но Фуцзядянь уже кипел, как растревоженный муравейник. Узкие, кривые, немощеные улочки, обильно покрытые вязкой, чавкающей под ногами зловонной грязью, были до отказа забиты оборванным людом. Худые, жилистые китайские кули, согнувшись в три погибели под тяжестью огромных джутовых тюков, семенили босыми, почерневшими от холода ногами по ледяным лужам. Бродячие торговцы разносили на скрипучих коромыслах дымящиеся бамбуковые корзины с горячими баоцзы и жареными в сахаре каштанами, пронзительно выкрикивая цены на гортанном местном наречии, срывающемся на визг. Густой запах нечистот и открытых сточных канав причудливо смешивался с острыми ароматами пряностей и сладковатым, тошнотворно-приторным душком дешевого опиума, лениво тянущимся из темных полуподвальных притонов.

Алексей шел привычным маршрутом, глядя прямо перед собой и совершенно не обращая внимания на окружающую суету. Он двигался размеренно, экономя каждую каплю сил, как бывалый каторжанин, точно знающий, что впереди его ждет бесконечно длинный и физически изматывающий день. Ему нужно было пешком пересечь половину города, чтобы добраться до товарной станции КВЖД — Китайско-Восточной железной дороги. Эта стальная магистраль была главной кровеносной артерией Маньчжурии, где бывший ротмистр лейб-гвардии зарабатывал свой жалкий хлеб простым чернорабочим.

Его ежедневный путь неизбежно пролегал через район Пристань, и этот резкий контраст с нищими китайскими трущобами каждый раз резал глаза больнее любой пощечины. Здесь, на широкой Китайской улице и в ее благоустроенных окрестностях, раскинулся роскошный, но абсолютно иллюзорный Петербург, лихорадочно воссозданный отчаявшимися русскими изгнанниками на чужой земле. Элегантные, основательные каменные здания с вычурной лепниной и коваными французскими балконами, сверкающие позолотой вывески на родном языке с гордыми ятями и твердыми знаками, залитые электрическим светом витрины гастрономов фирмы Чурин и Ко, ломящиеся от деликатесов. Улицы здесь были замощены ровной, чисто выметенной брусчаткой, по которой с мягким шуршанием шин катились лакированные пролетки лихачей-извозчиков и редкие, но блестящие автомобили богачей.

Разумовский вынужденно остановился на углу перекрестка, пропуская длинную колонну запыхавшихся рикш. На противоположной стороне улицы призывно светились неоновыми огнями массивные дубовые двери фешенебельного ресторана. Оттуда, сквозь двойные стекла, приглушенно доносились звуки плачущей скрипки и виртуозного фортепиано — играли какой-то щемящий, надрывный дореволюционный романс. На широкое гранитное крыльцо, смеясь, вышли двое полных, самодовольных мужчин в дорогих драповых пальто с каракулевыми воротниками и элегантная дама в роскошном собольем манто. Они громко, раскованно разговаривали, их лица были раскрасневшимися от выпитого коллекционного вина, тепла и сытости.

— Господа, я смею вас уверять, эти варвары-большевики не продержатся у власти и года! — самоуверенно вещал один из них, активно жестикулируя пухлой рукой с зажатой в ней толстой кубинской сигарой, от которой исходил ароматный дым.

— В Париже уже окончательно сформировано легитимное правительство в изгнании. Весной наша доблестная Антанта начнет масштабное наступление по всем фронтам, и, помяните мое слово, к Рождеству мы вернемся в наши законные петербургские квартиры!

Алексей стиснул челюсти с такой первобытной силой, что явственно скрипнули зубы, а скулы свело судорогой. Эти напыщенные люди, трусливо сбежавшие в комфорт-вагонах с полными чемоданами золота и фамильных драгоценностей, продолжали упорно жить в удобном выдуманном мире. Они ежедневно пили ледяное шампанское на пышных банкетах Общества галлиполийцев, произносили длинные, слезливые тосты за скорое спасение распятой России, плели жалкие политические интриги в эмигрантских газетах и свято, до одури верили, что их триумфальное возвращение неизбежно. Они в упор не желали видеть, как заживо гниет и разлагается русская армия в холодных бараках на чужбине. Не видели, как спиваются от безысходности боевые офицеры, стреляясь по ночам в дешевых номерах. Как генеральские дочери, не выдержав голода, идут работать вульгарными шансонетками и портовыми проститутками в криминальные кабаре, чтобы хоть как-то прокормить своих медленно умирающих от чахотки матерей. Они не зарывали своих замерзших детей в промерзлую сибирскую землю голыми руками.

Он низко опустил голову, надвинув фуражку на самые глаза, и зашагал быстрее, стараясь как можно скорее раствориться в спасительном утреннем тумане. Ему было физически тошно находиться рядом с ними. В своей грязной шинели он чувствовал себя живым, немым укором их сытому, лицемерному благополучию.

Огромная товарная станция встретила его оглушительной какофонией звуков, бьющей по барабанным перепонкам. Лязг тяжелых железных буферов, пронзительные паровозные гудки, яростное шипение стравливаемого пара, отборная матерная ругань чумазых сцепщиков и надрывные крики свирепых десятников. Над бесконечными, уходящими за горизонт рядами товарных вагонов, пузатых цистерн и открытых платформ висел плотный, удушающий смог от сотен угольных топок. Воздух здесь был насквозь пропитан резкими запахами креозота, ржавого железа и мазута. Это был настоящий индустриальный ад, Молох двадцатого века, где человеческая жизнь стоила значительно дешевле тонны обычных маньчжурских соевых бобов.

Разумовский подошел к обшарпанной конторе найма, возле которой уже уныло толпилась сотня таких же, как он, продрогших оборванцев в тревожном ожидании поденной работы. В этой толпе больше не существовало былых чинов, высоких званий и благородного происхождения. Здесь были только мозолистые руки, крепкие спины и отчаянный голод. Бывший блестящий штабс-капитан покорно таскал тяжелые мешки плечом к плечу с бывшим неграмотным крестьянином, а утонченный студент столичного университета надрывался до грыжи в паре с беглым сахалинским уголовником. Голод и изгнание уравняли всех, стерев социальные границы в пыль.

Толстый, краснолицый десятник в засаленной кожаной куртке, с зажатым в зубах огрызком карандаша и растрепанным блокнотом в руках, грузно вышел на деревянное крыльцо и начал хрипло выкрикивать фамилии, наспех формируя рабочие бригады.

— Разумовский! — гаркнул десятник, даже не удосужившись поднять мутные глаза от своих списков.

— Здесь, — коротко, безэмоционально отозвался Алексей, делая тяжелый шаг вперед из серой толпы.

— Пятая платформа. Разгрузка цемента. Давай, шевелись, благородие, поезда стоять и ждать тебя не будут!

Алексей молча развернулся на каблуках и покорно побрел к указанной платформе. Работа с сухим цементом заслуженно считалась одной из самых каторжных и вредных на всей станции. Мелкая, невероятно едкая серая пыль проникала сквозь любую одежду, намертво забивалась в поры кожи, невыносимо разъедала глаза и оседала в легких. К концу двенадцатичасовой смены человек превращался в ожившую цементную статую, надрывно харкающую кровью и черной слизью. Но за цементные вагоны платили на десять копеек больше, а для Алексея эта жалкая медь означала лишнюю бутылку спасительного ханьшина и порцию обжигающей горячей похлебки вечером.

Скинув свою тяжелую шинель на кучу промасленного грязного брезента, он вплотную подошел к вагону. Возле широко распахнутой двери уже стояли, переминаясь с ноги на ногу, двое щуплых китайцев и высокий, до нелепости нескладный парень. На нем была выцветшая добела, застиранная гимназическая шинель явно не по размеру и совершенно стоптанные юфтевые сапоги. Светлые, давно не стриженные растрепанные волосы торчали во все стороны, а на бледном, угловатом и вечно голодном лице горели восторженные, по-детски наивно распахнутые глаза.

— Здравия желаю, ваше высокоблагородие! — звонко, срываясь на фальцет, выкрикнул парень, мгновенно вытягиваясь во фрунт и браво прикладывая грязную ладонь к невидимому козырьку.

Алексей болезненно поморщился, словно от внезапного приступа острой зубной боли.

— Перестань, Митя. Сколько раз я тебе приказывал, забудь ты навсегда эти старорежимные глупости. Здесь больше нет высокоблагородий. Здесь есть только грязные портовые грузчики.

Юнкер Дмитрий Оболенский, бывший воспитанник кадетского корпуса и сын расстрелянного в подвалах ЧК петербургского профессора, предсказуемо смутился, на его впалых щеках проступил неровный румянец. Он отчаянно зарабатывал себе на скудный кусок хлеба адским трудом уличного рикши, ежедневно стирая ноги в кровавые мозоли на жесткой харбинской брусчатке, но иногда, когда богатых клиентов не предвиделось, приходил на станцию немного подработать. Митя слепо и безоговорочно боготворил Разумовского. Для этого девятнадцатилетнего мальчишки, не успевшего в полной мере хлебнуть самых страшных, тошнотворных ужасов передовой, угрюмый, немногословный ротмистр с глубоким сабельным шрамом был ожившим, неприкасаемым мифом о непобедимом русском офицерстве. Рыцарем без страха и упрека, сошедшим со страниц прочитанных в детстве благородных романов.

— Виноват, господин... Алексей Николаевич, — сбивчиво, слегка заикаясь от волнения, пробормотал Митя, неловко переступая с ноги на ногу.

— Просто въелась привычка, никак не могу от нее избавиться. Да и не хочется мне, если говорить предельно честно. Ведь если мы перестанем друг друга так уважительно называть, значит, мы окончательно признали свое поражение? Значит, эти красные бандиты победили нас не только на поле боя, но и в душах?

Алексей тяжело, со свистом вздохнул и крепко взялся жесткими пальцами за край пыльного, неподъемного мешка.

— Они победили, Митя. Давно и бесповоротно. Мы просто трусливо отказываемся в это верить, предпочитая гнить в иллюзиях. Бери мешок, не стой столбом.

Началась изматывающая работа. Тяжеленные, пятидесятикилограммовые многослойные бумажные мешки с цементом нужно было аккуратно переносить из глубины темного вагона на открытую платформу и складывать в ровные, высокие штабеля. Однообразное, убивающее рассудок и тело движение. Наклониться, до хруста в позвоночнике обхватить неподатливый куль, рывком взвалить его на плечо, пройти десять шатких шагов по шатким мосткам, сбросить с глухим стуком, развернуться и вернуться обратно в пыльное жерло вагона. И так сотни, тысячи раз, до мутной темноты в глазах и непрекращающегося звона в ушах.

Спустя первый час измученные мышцы предсказуемо начали гореть адским огнем, поясница превратилась в один сплошной, пульсирующий комок невыносимой боли. Вездесущая серая пыль плотно забивала нос и саднила горло, заставляя безостановочно, сухо кашлять. Алексей работал стиснув зубы, абсолютно молча, с пугающей, механической монотонностью заведенного автомата. За годы скитаний он научился полностью отключать сознание во время тяжелого физического труда, ментально превращаясь в бессловесное тягловое животное. Это был единственный способ не сойти с ума от унижения и не думать о прошлом.

Митя, надрывавшийся в паре с ним, выдохся пугающе быстро. Его тонкие, не привыкшие к такому труду руки предательски дрожали, градом катящийся пот заливал воспаленные глаза, оставляя на покрытом толстым слоем цементной пыли лице глубокие грязные борозды, похожие на старческие морщины. Юноша дышал тяжело, с хриплым свистом, но с поистине ослиным упрямством продолжал таскать мешки, изо всех сил стараясь не отставать от своего молчаливого кумира.

Во время короткого, долгожданного перекура, когда десятник милостиво разрешил сделать десятиминутную паузу, измученные грузчики без сил попадали прямо на пыльные мешки, тяжело и жадно переводя дух. Алексей неторопливо достал из глубокого кармана измятую папиросу, саморучно скрученную из самого дешевого, едкого табака-самосада, и чиркнул спичкой, спрятав хилое пламя в сложенных лодочкой, огрубевших ладонях.

Кровь и уголь

Едкий, сизый дым наполнил обожженные легкие, на короткое, жалкое мгновение перебив тошнотворный привкус вездесущей цементной пыли. Алексей Разумовский глубоко, с надрывом затянулся, полуприкрыв воспаленные глаза, и почувствовал, как дешевый никотиновый яд медленно растекается по натянутым, словно корабельные канаты, мышцам, даруя хрупкую иллюзию физического облегчения. Вокруг них, прямо на разорванных бумажных мешках и грязных досках, вповалку лежали другие портовые грузчики. Их прерывистое, сиплое дыхание сливалось в единый страдальческий гул, который лишь изредка прерывался надсадным, булькающим кашлем и бессмысленными, ленивыми ругательствами на причудливой смеси русского и маньчжурского жаргонов. Харбинская товарная станция не знала пощады ни к бывшим дворянам, ни к беглым каторжникам; она перемалывала всех с одинаковым лязгающим равнодушием.

Митя Оболенский сидел рядом, судорожно обхватив тонкими руками острые, выпирающие сквозь ткань штанов колени, и безотрывно смотрел на тлеющий рубиновый огонек папиросы Алексея. Юноша дрожал, несмотря на то что изнурительная, каторжная работа должна была разогреть его кровь. Но это была не та здоровая дрожь, что рождается от случайного сквозняка. Это был глубинный, лихорадочный озноб крайнего истощения, когда измученный организм начинает пожирать сам себя, безжалостно сжигая последние крохи подкожного жира и мышечной ткани ради поддержания угасающей искры жизни. Его лицо, перепачканное серой грязью, казалось трагической театральной маской.

— Алексей Николаевич, — тихо, почти благоговейным шепотом позвал юнкер, громко шмыгнув носом.

— А правда, что барон Врангель сейчас формирует в Париже новую секретную армию? Говорят, французское правительство уже тайно выделило колоссальные кредиты на закупку аэропланов и новейших броневиков. Мы же скоро вернемся, правда?

Разумовский медленно, с тягучим равнодушием выпустил струю дыма сквозь плотно сжатые зубы. Непробиваемая, слепая наивность этого девятнадцатилетнего мальчишки порой причиняла Алексею почти физическую боль, безжалостно бередя старые, едва затянувшиеся душевные раны, которые он так старательно заливал по вечерам мутным китайским ханьшином.

— Не читай эмигрантских газет, Митя, — сухо, как удар кнута, ответил он, даже не повернув головы к собеседнику.

— В них нет ни единого слова правды. Только сладкий, липкий яд для тех, кто до смерти боится посмотреть в холодные глаза реальности. Никакой армии больше нет. Есть лишь огромная толпа нищих, никому не нужных изгнанников, готовых перегрызть друг другу глотки за черствую корку хлеба на чужой земле. Мы проиграли.

«И мы с тобой, сидящие в этой грязи, — ярчайшее тому подтверждение», — с горькой усмешкой подумал Алексей, стряхивая серый пепел на растоптанный, смешанный с цементом угольный шлак.

— Но мы же не можем просто так сдаться, сложить оружие! — горячо, со слезами в голосе возразил Оболенский, и в его впалой груди снова заклокотал тяжелый, влажный кашель, грозящий перейти в кровавую рвоту.

— Мы же русские офицеры... То есть, вы — боевой офицер, герой! Мы давали присягу перед крестом и Евангелием! Растерзанная Россия ждет, когда мы вернемся и скинем это богомерзкое красное ярмо!

— Россия умерла, Дмитрий, — голос Разумовского прозвучал неестественно глухо, напоминая безнадежный стук комьев промерзлой земли о крышку соснового гроба.

— Она навсегда осталась там, в безымянных расстрельных рвах Крыма и в бесконечных сибирских снегах. А здесь, в Маньчжурии, мы просто бродячие призраки. Жалкие тени, которым по какой-то нелепой канцелярской ошибке забыли выписать официальное свидетельство о смерти.

Митя порывисто отвернулся, до крови закусив бледную, потрескавшуюся губу. В его кристально чистой, романтической картине мира совершенно не было места такому абсолютному, беспросветному фатализму. Он все еще упрямо жил высокими категориями офицерской чести, жертвенного подвига и неизбежного торжества божественной справедливости.

Их короткий, украденный у станции отдых закончился гораздо быстрее, чем они успели перевести дух и расслабить ноющие спины. Раздался пронзительный, режущий слух свисток десятника, и серые человеческие тени, кряхтя и вполголоса проклиная свою жестокую судьбу, снова потянулись в пыльное, удушающее чрево пульмановского вагона.

Остаток двенадцатичасовой смены слился для Разумовского в одну бесконечную, монотонную пытку. К вечеру тяжелое небо над Харбином окончательно затянуло низкими, свинцовыми тучами, из которых заморосил мелкий, колючий дождь вперемешку с колючими кристаллами льда. Холодная, пробирающая до костей влага мгновенно пропитывала ветхую одежду грузчиков, смешиваясь с едкой цементной пылью и превращая ее в твердую, стягивающую кожу каменную корку. Алексей двигался исключительно на старых рефлексах, его травмированный разум послушно впал в спасительное животное оцепенение, машинально фиксируя лишь количество перенесенных на плечах мешков и точное расстояние от края вагона до ровного штабеля на платформе.

Когда густой, пахнущий дымом и нечистотами маньчжурский сумрак окончательно поглотил огромную территорию товарной станции, превратив бесконечные ряды вагонов в зловещие черные силуэты чудовищ, десятник наконец дал долгожданный отбой. Рабочие, шатаясь от нечеловеческой усталости и спотыкаясь на ровном месте, выстроились в длинную, понурую очередь у грязной деревянной конторки для получения своего дневного заработка. Алексей, дождавшись своей очереди, получил на огрубевшую ладонь жалкую горсть тусклых медных монет, вес которых никак не соответствовал потраченным за день жизненным силам. Он ссыпал звенящую мелочь в глубокий карман шинели, мрачно высчитывая в уме, сколько копеек у него останется после обязательной покупки спасительной чекушки ханьшина и куска жесткого лепешки.

Он уже развернулся на каблуках, собираясь раствориться в темноте улиц Фуцзядяня, когда путь ему тяжело преградил сам десятник. В тусклом, дрожащем свете керосиновой лампы, подвешенной на ржавом крюке над входом в контору, его одутловатое, небритое лицо казалось грубо высеченным из старого желтого воска.

— Погоди, благородие. Не спеши, дело есть, — прохрипел он, дыхнув на Разумовского густым, тошнотворным запахом кислого чеснока и дешевого махорчатого табака.

— Ночная смена намечается. На сортировочной станции, на самых дальних путях. Там литерный вагон днем загнали, наглухо опломбированный. Надо его тихо посторожить до самого утра, чтобы местная шпана замки не сбила. Платят двойным тарифом. И не этими вонючими китайскими фантиками, а настоящим серебром. Пойдешь?

Алексей нахмурился, его густые брови сошлись на переносице. Левую скулу, где пролегал старый, глубокий сабельный шрам, вдруг дернуло острой, предупреждающей фантомной болью. Его внутренний радар, выкованный долгими годами ежеминутного выживания на фронтах Великой и Гражданской войн, безошибочно улавливал отчетливый запах грядущих неприятностей. Литерные опломбированные вагоны на дальних, неохраняемых путях просто так не бросают, и двойной тариф случайным портовым бродягам не предлагают за простую ночную прогулку.

— Что в вагоне? — сухо спросил Разумовский, сверля десятника тяжелым, немигающим взглядом своих выстуженных серых глаз, от которых собеседнику стало явно не по себе.

— А это, брат, не твоего собачьего ума дело, — огрызнулся тот, нервно дернув кадыком и отводя взгляд.

— Твое дело маленькое — стоять рядом в темноте и смотреть в оба. Если кто чужой сунется — шугануть хорошенько. Ну так что, берешься за дело? Не хочешь — я быстро других найду, охотников до легкой серебряной монеты в этой дыре полно.

«Легкой монеты на этой земле не бывает», — мрачно подумал Алексей, инстинктивно касаясь правой рукой того места на груди, где сквозь плотное сукно шинели проступал твердый, успокаивающий контур револьвера. Он собирался твердо отказаться. Ему совершенно не нужны были лишние, смертельно опасные проблемы с жестокими местными триадами, контрабандистами или коррумпированной железнодорожной полицией. Ему нужна была только тишина и забвение на дне бутылки.

— Я пойду! — неожиданно раздался звонкий, срывающийся на истеричный фальцет голос из-за его широкой спины.

Разумовский резко, по-военному обернулся. Митя Оболенский стоял всего в двух шагах от них, весь дрожа от пронизывающего холода и мышечной усталости, но в его широко распахнутых глазах горел отчаянный, почти безумный огонек решимости.

— Куда ты пойдешь, щенок неразумный? — зло процедил Алексей, стальным хватом беря юнкера за острый, как бритва, худой локоть.

— Ты на ногах едва стоишь, тебя ветром качает. Иди немедленно в свою ночлежку, пока не упал замертво.

— Мне очень нужны деньги, Алексей Николаевич, — упрямо, сквозь стиснутые зубы ответил Митя, тщетно пытаясь вырвать свою руку из железного захвата ротмистра.

— Жизненно нужны. Моя квартирная хозяйка китаянка грозится завтра же вышвырнуть меня на мостовую за долги, а на улице я точно замерзну до утра. Двойной тариф — это мое единственное спасение. Пожалуйста, умоляю, не отговаривайте меня. Я справлюсь, я сильный.

Алексей долго, не мигая смотрел в упрямое, покрытое коркой серой въевшейся грязи лицо мальчишки, и где-то в самой недосягаемой глубине его выжженной дотла души шевельнулось давно забытое, болезненно-острое чувство. Гнетущее чувство офицерской ответственности за подчиненного. Он внезапно вспомнил, как точно так же, упрямо и гордо сжимая бескровные губы, смотрели на него совсем юные безусые прапорщики перед последней, абсолютно безнадежной штыковой атакой под Перекопом. Почти все они тогда остались лежать разорванными на куски в промерзлой, политой кровью крымской степи, так и не дожив до эвакуации.

Разумовский медленно, словно нехотя, разжал онемевшие пальцы, отпуская руку тяжело дышащего Мити, и снова повернул мрачное лицо к ожидающему десятнику.

— Мы берем эту ночную смену. Оба. Запиши наши фамилии в ведомость.

Сортировочная станция находилась на самом дальнем, заброшенном краю огромного железнодорожного узла, там, где плотные городские постройки Харбина трусливо отступали, уступая место глухим, заболоченным пустырям и чернеющим в ночной дали непроходимым зарослям гаоляна. Ночью это проклятое место превращалось в зловещее царство пляшущих теней и пронзительного скрежета ржавого металла. Густой, промозглый желтоватый туман, поднявшийся от ледяных вод Сунгари, здесь казался еще плотнее и ядовитее. Он медленно, словно живое существо, клубился между скользкими рельсами, цеплялся за массивные колесные пары стоящих составов и надежно скрывал очертания любых предметов уже на расстоянии десяти шагов.

Единственным ориентиром служили редкие, тусклые сигнальные фонари стрелочников, чьи красные и зеленые огни расплывались в молочном тумане мутными, кровоточащими пятнами. Запах здесь стоял поистине невыносимый — удушливая, выворачивающая наизнанку смесь перегоревшего маньчжурского угля, пролитого машинного масла, едкого креозота и еще чего-то неуловимо гнилостного, до тошноты напоминающего сладковатый запах разлагающейся человеческой плоти.

Вагон, который им предстояло охранять целую ночь, стоял на самом крайнем, давно заброшенном тупиковом пути, в значительном отдалении от основных маневровых линий, где еще теплилась какая-то жизнь. Это был старый, тяжелый пульмановский вагон, выкрашенный в темно-зеленый, почти черный цвет, местами сильно облупившийся и покрытый длинными ржавыми подтеками, похожими на засохшие потоки крови. На его тяжелых сдвижных дверях действительно висели массивные, почерневшие от времени амбарные замки и свежие свинцовые пломбы с отчетливыми, но совершенно неразборчивыми иероглифическими печатями.

— Вот ваша позиция, благородия, — хмуро и торопливо бросил сгорбленный железнодорожный обходчик, который привел их сюда глухими тропами.

— Сидите тихо, как мыши под веником. Попробуете развести костер, чтобы погреться, — пристрелю лично без предупреждения. Если что подозрительное заметите в темноте — бейте железкой в висячий рельс у будки. Смена до шести утра, потом придет подвода.

С этими словами обходчик поспешно повернулся и растворился в густом тумане, словно его здесь никогда и не было, оставив Алексея и Митю совершенно одних в абсолютной, звенящей тишине, прерываемой лишь далеким, тоскливым свистом паровозов на главной линии.

Ночной мороз крепчал с каждой прошедшей минутой. Безжалостный, ледяной маньчжурский ветер пробирался сквозь дыры в изношенной одежде, кусая обнаженное тело тысячами невидимых, острых игл. Алексей молча, привычным пружинистым шагом прошелся вдоль длинного вагона, предельно внимательно осматривая заклепки, дверные петли и состояние мягкого грунта вокруг путей. Его наметанный, профессиональный глаз военного разведчика автоматически отмечал каждую мелкую деталь. Место было выбрано кем-то дьявольски грамотно, идеально для организации скрытной засады. С одной стороны возвышалась глухая, осыпающаяся кирпичная стена заброшенного таможенного пакгауза, с другой — зиял глубокий, темный овраг, густо заросший колючим, непролазным кустарником. Если кто-то захочет подобраться к вагону незамеченным под покровом непогоды, лучшего места было просто не найти во всем Харбине.

Он вернулся к Мите, который скорчился в три погибели на куче прелых, пропитанных мазутом шпал, спрятав посиневшие от холода руки глубоко в рукава своей безразмерной шинели. Юноша дрожал так сильно, что его зубы выбивали громкую, безостановочную дробь, эхом разносившуюся в тишине.

Алексей, не произнося ни единого слова, стянул с себя тяжелую солдатскую шинель и резким движением набросил ее на худые плечи Оболенского.

— Что вы делаете?

Золото мертвых

— Тебе нужно выжить, Дмитрий, — ровным, лишенным всяких интонаций голосом ответил Алексей, зябко поводя широкими плечами под тонкой, пропитанной едким потом и угольной пылью холщовой рубахой.

— А мне уже давно не бывает холодно. Мертвецы не мерзнут.

Митя попытался что-то возразить, его бледные, искусанные в кровь губы беззвучно зашевелились, но из горла вырвался лишь надсадный, булькающий кашель. Юноша послушно и плотнее закутался в тяжелую, пахнущую махоркой, креозотом и застарелым порохом солдатскую шинель, словно она могла укрыть его не только от безжалостного маньчжурского ветра, но и от всего этого страшного, рухнувшего мира. Вскоре его дыхание выровнялось, перейдя в тяжелый, лихорадочный полусон-полуобморок, в котором истощенный организм пытался сохранить последние крохи тепла.

Алексей остался стоять у наглухо закрытой двери вагона, превратившись в безмолвное изваяние, слившееся с темнотой. Ледяной ветер с Сунгари безжалостно хлестал его по изможденному лицу, забирался под тонкую ткань рубахи, колол кожу тысячами невидимых ледяных игл, но бывший ротмистр лейб-гвардии действительно почти не чувствовал этого леденящего прикосновения. Зима тысяча девятьсот двадцатого года навсегда выморозила в нем физическую способность страдать от стужи.

Тогда, во время страшного Великого Сибирского Ледяного похода, когда остатки белой армии брели по бесконечному, ослепительно белому снежному океану, термометры лопались от невыносимой люжи. Люди замерзали прямо на ходу, превращаясь в жуткие ледяные статуи, расставленные вдоль тракта как верстовые столбы. Алексей навсегда запомнил тошнотворный, сладковатый запах гангрены, витавший над санями с обмороженными ранеными, помнил стеклянный, мертвый звон промерзших шинелей, стоящих колом. Он помнил, как падали в сугробы обессиленные лошади, и как обезумевшие от голода солдаты рубили их еще теплое мясо шашками, не в силах даже развести костер в ревущем буране. После того кромешного ада маньчжурский ночной мороз казался лишь легким неудобством, жалкой пародией на настоящую, абсолютную стужу, забирающую души. Его собственное тело, покрытое шрамами и рубцами, давно отучилось реагировать на боль. Всю свою оставшуюся чувствительность он переплавил в один оголенный, постоянно вибрирующий нерв звериного чутья, позволявший ему выживать в трущобах.

Ночь на сортировочной станции жила своей мрачной, пугающей жизнью. Где-то далеко, на основных путях, надрывно кричали паровозные гудки, лязгали тяжелые чугунные буфера маневровых составов, сыпал искрами раскаленный шлак из топок. Но здесь, в заброшенном тупике, царила вязкая, почти осязаемая тишина, сквозь которую проступал лишь монотонный шорох сухих стеблей гаоляна на ветру да редкие, тоскливые вскрики ночных птиц, промышлявших в глубоком овраге.

Где-то там, за невидимой границей густого тумана, сиял электрическими огнями другой Харбин — сытый, пьяный, отчаянно веселящийся на самом краю пропасти. Там, в роскошных ресторанах района Пристань и в криминальном кабаре, звенел богемский хрусталь, пахло дорогими парижскими духами и сладковатым дымом опиума. Там изящные женщины в шелковых платьях танцевали модный фокстрот с бывшими царскими генералами, ловкими коммерсантами и удачливыми контрабандистами. Они пили ледяное шампанское, играли в рулетку и делали вид, что их мир не сгорел дотла. А здесь, на самом дне железнодорожного узла, была лишь липкая грязь, ржавчина и медленная, унизительная смерть.

Алексей медленно, пружинисто прохаживался вдоль темного борта пульмановского вагона, прислушиваясь к каждому шороху. Прошло не меньше трех часов. Густой желтоватый туман начал понемногу оседать, превращаясь в мелкую, противную изморозь, покрывшую рельсы и металлическую обшивку вагона скользкой серой коркой. И именно в этот момент внутренний радар Алексея, тот самый безошибочный инстинкт выживания, заставил его резко остановиться. Что-то было не так. В монотонной симфонии ночных звуков появилась крошечная, едва уловимая фальшивая нота.

Он замер, инстинктивно задержав дыхание, и медленно опустил правую руку в карман потертых штанов, нащупывая знакомую рубчатую рукоять верного револьвера. Никаких шагов, никакого чужого дыхания, хруста гравия или лязга металла. Но сам воздух вокруг словно неуловимо изменился, стал плотнее. Старый сабельный шрам на левой скуле отозвался острой, предупреждающей болью. Алексей бесшумной тенью скользнул к противоположной стороне вагона, той, что нависала над глубоким, заросшим колючим кустарником оврагом. Здесь было еще темнее, свет далеких сигнальных фонарей сюда совершенно не добивал.

Его пальцы, привычные к слепой, механической работе в темноте, заскользили по холодному, шершавому металлу тяжелой сдвижной двери, методично проверяя заклепки и скобы. Дойдя до массивного амбарного замка, который должен был намертво фиксировать створку, Алексей нахмурился. Свинец пломбы с иероглифами был на месте, тяжелая чугунная дужка замка надежно висела в проушинах. Но стоило ему чуть сильнее надавить на холодный металл, как вся конструкция подалась с едва слышным, неестественным скрипом.

Он провел огрубевшим ногтем по нижней стороне дужки и почувствовал, как податлива шероховатость на стали. Мастика. Искусно затертая угольной пылью, идеально сливающаяся с металлом мастика. Кто-то ювелирно, с дьявольским терпением распилил толстую дужку волотистой пилкой, а затем аккуратно склеил обратно, посадив на фальшивую свинцовую пломбу. Эта работа требовала не просто обыкновенной воровской сноровки, она требовала времени, абсолютного хладнокровия и стопроцентной уверенности в своей безнаказанности. Местная харбинская шпана так никогда не работает. Китайские хунхузы предпочитают ломать двери тяжелыми железными ломами или сбивать замки кувалдой. Это был явный почерк профессионалов высочайшего класса. Диверсантов или кадровых разведчиков.

«Твое дело маленькое — стоять рядом в темноте и смотреть в оба», — отчетливо всплыли в памяти хриплые слова станционного десятника. Здравый смысл кричал о том, что нужно немедленно убрать руки от металла, вернуться к спящему Мите и дождаться утра, сделав вид, что он ничего не заметил. Любопытство в криминальном Харбине каралось смертью, быстрой и безжалостной. Если вагон вскрыт, значит, ценный товар уже похищен или подменен. И утром, когда за вагоном придет вооруженная подвода, именно на них с Дмитрием, на двух нищих портовых бродяг, не раздумывая повесят эту колоссальную недостачу. А разбираться с ними будут не в официальном суде присяжных, а в темном, залитом кровью подвале местной триады или контрразведки. Их просто забьют железными прутьями и сбросят в ледяную воду Сунгари.

Но инстинкт разведчика гнал вперед, подавляя доводы разума. Алексей осторожно потянул тяжелую створку на себя. Дверь, чьи металлические ролики были щедро и совсем недавно смазаны свежим солидолом, бесшумно отъехала в сторону, открывая черную, зияющую пасть вагона.

Алексей шагнул в непроглядную темноту пульмановского нутра, столь же бесшумно прикрыв за собой тяжелую створку, оставив лишь узкую щель для воздуха. Внутри стоял спертый, невыносимо тяжелый запах промасленного брезента, сухой древесной стружки и еще чего-то неуловимо знакомого, острого и солоноватого. Это был безошибочный запах старой, свернувшейся крови.

Он достал из глубокого кармана коробок спичек, изрядно отсыревших от ночного маньчжурского тумана. Первая спичка с сухим треском сломалась в огрубевших пальцах, вторая лишь слабо чиркнула по терке, оставив серую фосфорную полосу. Третья наконец вспыхнула крошечным, неверным желтым язычком пламени. Алексей рефлекторно прикрыл трепещущий огонек ладонью, бросая быстрый, цепкий взгляд вокруг себя.

Большую часть огромного вагона занимали стандартные деревянные армейские ящики, намертво стянутые блестящими стальными лентами. На них не было никаких опознавательных знаков, ни гербов, ни клейм фабрик — лишь короткие, обезличенные ряды цифр, нанесенные черной краской через трафарет. Ящики стояли ровными, безупречными штабелями, но один из них, находившийся в самом дальнем углу у торцевой стены, был явно сдвинут со своего первоначального места. Толстая стальная лента на нем была грубо перекушена мощными кусачками, а тяжелая деревянная крышка слегка приподнята.

Спичка больно обожгла пальцы и мгновенно погасла. Алексей остался в полной, давящей на барабанные перепонки темноте. Он медленно, исключительно на ощупь продвигался к вскрытому ящику, выверяя каждый шаг, стараясь не задеть остальные конструкции и не издать ни единого звука. Добравшись до цели, он запустил руку под тяжелую деревянную крышку. Пальцы наткнулись на плотный слой сухой соломы и грубой джутовой мешковины. Он пошарил глубже, раздвигая упаковку, и коснулся чего-то невероятно тяжелого, мертво-холодного и гладкого.

Форма этого предмета была ему безошибочно знакомой. Прямоугольный, увесистый слиток со слегка скошенными гранями. Алексей с огромным трудом вытащил один из них из плотной укладки, поражаясь свинцовой тяжести металла. Он зажал ледяной слиток под мышкой и чиркнул еще одной спичкой.

В тусклом, дрожащем свете мгновенно блеснуло маслянистое, гипнотизирующее желтое сияние. Золото. Но это были не те стандартные, идеально ровные банковские слитки, которые привыкли видеть финансисты. Металл был переплавлен грубо, грязно, кустарным способом, на его поверхности виднелись глубокие каверны, наплывы и темные неровности от попавшего шлака. Однако на одной из широких граней, которую пламя горелки или дьявольская поспешность неизвестного плавильщика не смогли уничтожить полностью, проступал четкий, глубоко вдавленный оттиск. Половина имперского двуглавого орла и затертые старорежимные буквы, складывающиеся в обрывок слова.

Сердце Алексея пропустило тяжелый удар, а затем забилось с глухой, нарастающей болезненной яростью, отдаваясь пульсацией в висках. Он слишком хорошо знал эти слитки. Знал этот характерный, ломящий кости вес и этот строгий штамп царской пробирной палаты. Восемь страшных лет назад, в промерзшем насквозь сибирском Омске, когда адмирал Колчак был еще живым Верховным Правителем, ротмистр Разумовский лично стоял в почетном офицерском карауле у эшелона особого назначения. Сотни пудов императорского золота, аккуратно уложенные в крепкие дубовые ящики. Это был золотой запас рухнувшей великой державы, ставший ее самым страшным проклятием. Это золото должно было купить новейшее оружие, пулеметы и медикаменты, чтобы спасти растерзанную Россию, но вместо этого оно щедро оплатило черное предательство. Из-за него продажный чехословацкий корпус выдал адмирала на унизительную расправу местному ревкому. Из-за него пролились реки русской крови на всем протяжении Транссибирской магистрали. Из-за него брат убивал брата, теряя человеческий облик в снежных пустынях.

«Вот оно, значит, где всплыло», — мрачно подумал Разумовский, озираясь по сторонам в неверном свете догорающей спички. Это золото стоило жизни сотням тысяч людей. И теперь оно лежало здесь, в грязном товарном вагоне на пыльной окраине Маньчжурии, уродливо переплавленное, обезличенное, попытавшееся скрыть свое благородное происхождение, но по-прежнему невыносимо пахнущее кровью, грязью и подлостью.

Он с отвращением бросил тяжелый слиток обратно в ящик, испытывая внезапное, непреодолимое желание вымыть руки в крутом кипятке. Металл глухо звякнул обо что-то твердое, издав странный, совершенно нехарактерный для благородного золота звук. Алексей снова потянулся в темноту ящика, лихорадочно разгребая колючую солому. Его чуткие пальцы нащупали небольшой, плоский металлический предмет, застрявший между тяжелыми брусками.

Он достал его, зажал в ладони и зажег последнюю оставшуюся спичку. На раскрытой, покрытой мозолями ладони лежал массивный серебряный портсигар. Почерневший от времени, сырости и грязи, он был щедро измазан густой, уже успевшей намертво засохнуть бурой коркой. Кровь. Свежая человеческая кровь. Алексей стер большим пальцем часть этой кровавой грязи с рифленой крышки, и тусклый свет выхватил до боли знакомую искусную гравировку. Изящная растительная виньетка, витиевато переплетенные инициалы «И. М.» и крошечный, оплавленный скол на левом нижнем углу. Это был след от шальной австрийской пули, поймавшей портсигар во время отчаянной кавалерийской рубки под Тарнополем.

Илья Морозов. Его однополчанин. Его названый брат, с которым они делили последний заплесневелый сухарь в залитых водой окопах Галиции, с которым плечом к плечу отступали сквозь пургу до самого Иркутска. Перед внутренним взором Алексея мгновенно вспыхнуло смеющееся, чумазое лицо молодого поручика в разорванной черкеске. Илья был душой их гвардейского полка, блестящим, безрассудным картежником, неисправимым бретером и самым верным, надежным другом, которого только можно было найти в горниле войны. Этот серебряный портсигар Алексей лично подарил ему в Варшаве, после долгой выписки из тифозного госпиталя.

Они навсегда потерялись в снежной, воющей круговерти под Иркутском. Алексей своими глазами видел, как Илья, сорвав голос, с шашкой наголо повел свой поредевший, измученный эскадрон в абсолютно безнадежную лобовую контратаку на красные пулеметы, пытаясь прикрыть отход обозов с беженцами. И не вернулся. Все эти годы Алексей жил с гранитной уверенностью, что Илья погиб геройской смертью, оставшись лежать в сибирских сугробах. Он ставил восковые свечи за упокой его светлой души в крошечной харбинской церквушке Святой Софии, запивая черную скорбь невыносимо горьким китайским спиртом.

И теперь портсигар мертвого Ильи лежал здесь, спрятанный в ящике с проклятым колчаковским золотом, перепачканный чужой или своей собственной свежей кровью.

Разумовский тяжело прислонился спиной к холодным, шершавым доскам вагона, чувствуя, как твердая земля уходит из-под ног, а в голове начинает пульсировать свинцовая тяжесть. Разрозненные, казавшиеся бессмысленными фрагменты геополитической головоломки начали с пугающей, неотвратимой скоростью складываться в единую, зловещую картину. Кто обладал ресурсами, чтобы переплавить царское золото тоннами и тайно, в опломбированных литерами вагонах переправить его через границу в Харбин? Только те, кто сейчас безраздельно, жестоко владел растерзанной страной. Советское ОГПУ. Красные чекисты.

Это была их тайная «черная касса». Колоссальные, нигде не учтенные, кровавые деньги, предназначенные для масштабного финансирования шпионской сети. Советы раскинули свою невидимую, ядовитую паутину над всей Маньчжурией, и это переплавленное золото было ядом, питающим паука. На эти деньги скупалось новейшее европейское оружие для коммунистического подполья в Китае. На эти обезличенные слитки покупались продажные генералы Гоминьдана, щедро оплачивались услуги безжалостных хунхузов для организации диверсий на КВЖД, финансировались тайные, методичные убийства самых активных и опасных лидеров белой военной эмиграции. Золото Российской Империи хладнокровно работало на ее окончательное уничтожение.

Но как, черт возьми, здесь оказался портсигар Ильи? Был ли он жив все это долгое время? Стал ли он завербованным агентом большевиков, не выдержав пыток в застенках ЧК, предав свои офицерские клятвы, и теперь сам сопровождал этот смертоносный груз? Или же он, чудом выжив, долгие годы вел свою собственную, одинокую и фанатичную войну, выследил этот секретный транзит и попытался его перехватить, но попал в жестокую засаду и был убит, а его портсигар случайно упал в открытый ящик во время кровавой ночной схватки прямо здесь, в этом самом вагоне?

Алексей до хруста в костяшках сжал серебряную коробочку в кулаке. Острые, смятые края металла глубоко впились в грубую кожу ладони, отрезвляя, вырывая из пучины воспоминаний и возвращая способность мыслить холодно, как подобает боевому офицеру. Илья был мертв. Снова или впервые — теперь это не имело абсолютно никакого значения. Важно было лишь то, что прямо сейчас ротмистр Разумовский стоял в самом эпицентре смертоносного, многоуровневого заговора, масштабы которого грозили взорвать весь Дальний Восток, утопив его в новой реке крови.

Он посмотрел в кромешную темноту туда, где лежали невидимые глазу, но ощутимые всем существом слитки. Золото мертвых. Дьявольский металл, не имеющий ни запаха, ни совести. Оно уже погубило великую империю, оно безжалостно погубило его семью, его верных друзей. От него за версту веяло разложением и вечным проклятием. По неписаным правилам офицерской чести, в которые так отчаянно и свято верил спящий снаружи юнкер Митя, Алексей должен был немедленно развернуться, уйти, запечатать вагон и навсегда забыть обо всем, что видел, словно это был очередной пьяный, лихорадочный кошмар, вызванный ханьшином. Честь русского гвардейца не позволяла марать руки ворованным богатством, пусть даже это богатство было украдено у самих воров и убийц.

Но суровая, неумолимая реальность заключалась в том, что абстрактная честь не покупала горячий хлеб в трущобах Фуцзядяня. Честь не могла обогреть тонкую шинель Мити, харкающего кровью на лютом морозе. Честь не могла купить спасительные билеты на океанский пароход до Шанхая или Америки, чтобы навсегда вырваться из этого гниющего, обреченного города, где все они были приговорены к медленной, унизительной смерти под забором.

Алексей стиснул челюсти с такой первобытной силой, что явственно заскрипели зубы. Вся его жизнь после окончания ледяного похода была одним сплошным, добровольным наказанием, методично растянутым во времени самоубийством. Он сознательно гноил себя в зловонных трущобах, работая грузчиком, отказываясь от любой борьбы, потому что считал себя недостойным жить, когда лучшие остались лежать в земле. Но этот тяжелый желтый кусок металла менял абсолютно все. Он давал реальный выбор. Он давал давно забытую силу.

«Я беру это не для себя, — попытался глухо оправдаться он перед невидимыми призраками прошлого, безмолвно стоящими за его спиной в темноте вагона.

— Мне уже ничто не поможет. Я беру это, чтобы спасти хоть одну по-настоящему живую, невинную душу. Мальчишку, который еще не понял, что империя мертва, и которого завтра убьют за грошовый долг».

Его рука, словно обладая собственной волей, сама потянулась к вскрытому ящику. Жесткие пальцы безошибочно сомкнулись на холодном металле слитка. Он был невероятно, пугающе тяжелым, этот кусок желтого дьявола. Алексей вытащил его и решительно спрятал за пазуху, под грязную холщовую рубаху. Металл обжег разгоряченную кожу ледяным, мертвым холодом, словно приложенный к груди кусок могильной плиты.

«Вот так, ротмистр Разумовский, — с горькой, уничтожающей самоуничижительной усмешкой подумал он, чувствуя, как колотится сердце под тяжестью золота.

— Ты только что стал обыкновенным мародером. Ты опустился на самое черное дно, перешагнув через свои клятвы. Дальше падать уже некуда».

Он сунул окровавленный серебряный портсигар Ильи во внутренний карман, рядом с верным наганом. Это была единственная память о погибшем друге, и единственная тонкая ниточка, единственная улика, которая могла помочь ему распутать этот чудовищный кровавый клубок.

Алексей бесшумно развернулся и направился к выходу, скользя по полу, как хищник. Он осторожно, на миллиметр приоткрыл сдвижную створку, напряженно вслушиваясь в звуки маньчжурской ночи. Туман окончательно рассеялся, сменившись мелким, сухим и колючим снегом, который сек лицо подобно битому стеклу. Огромная сортировочная станция по-прежнему спала тяжелым, тревожным сном, не подозревая о том, какие тайны скрываются в ее темных артериях.

Он выскользнул наружу и с нечеловеческим усилием, напрягая все мышцы спины и стараясь не издать ни единого металлического звука, задвинул тяжелую чугунную дверь на место. Его пальцы, окончательно задеревеневшие от пронизывающего холода, ловко и привычно соединили распиленную дужку амбарного замка и плотно прижали поддельную свинцовую пломбу с иероглифами, возвращая всей конструкции ее первоначальный, нетронутый вид. Если не приглядываться к замку вплотную, придирчиво освещая его ярким фонарем, никто из станционных обходчиков не заметит никаких следов дерзкого взлома.

Тяжесть массивного золотого слитка за пазухой немилосердно оттягивала рубаху, давила на грудную клетку, мешая свободно дышать. Это было совершенно отчетливое физическое ощущение совершенного первородного греха, невидимого клейма, которое теперь навсегда останется с ним, прожигая душу насквозь.

Алексей бесшумно пересек заснеженные пути и вернулся к куче прелых, пахнущих креозотом шпал. Митя Оболенский по-прежнему спал, скорчившись в жалкий, дрожащий комочек под его тяжелой солдатской шинелью. Юноша тихо, жалобно стонал во сне, его лицо, освещенное слабым светом далеких семафоров, было мертвенно-бледным, заострившимся, как у лежащего в гробу покойника.

Разумовский медленно опустился на промерзшую землю рядом с ним, тяжело прислонившись спиной к холодному, покрытому инеем стальному рельсу. Он не стал будить юнкера и забирать свою шинель. Холод больше не имел над ним ни малейшей власти. Внутри него, там, где долгие восемь лет царила лишь выжженная ледяная пустыня, теперь медленно разгорался совершенно другой огонь — темный, яростный костер ненависти и просыпающейся, всепоглощающей жажды мщения.

Он неотрывно смотрел в непроглядную темноту ночи, крепко сжимая в кармане окровавленное серебро портсигара. Советское ОГПУ наивно полагало, что китайский Харбин — это их личный задний двор, где можно безнаказанно вершить свои темные дела, легко скупая чужие души и тайно убивая неугодных патриотов. Они были свято уверены, что все бывшие русские офицеры здесь давно либо спились от безысходности, либо окончательно сломались, превратившись в жалкую, покорную прислугу, не способную держать в руках оружие.

Они фатально ошибались. Призрак рухнувшей империи, человек, давно забывший вкус жизни и похоронивший себя заживо, только что получил вескую, кровавую причину вернуться из небытия.

«Я найду тех, кто убил тебя, Илюша, — твердо, как произносят воинскую присягу, мысленно произнес Алексей, не отрывая выстуженного взгляда от чернеющего вдали силуэта опломбированного вагона.

— Я найду их всех, от исполнителей до хозяев. И они заплатят за все сполна. Не этим проклятым золотом. Кровью».

Время до рассвета потянулось мучительно медленно, секунды падали тяжело, как свинцовые капли. Ветер значительно усилился, с воем швыряя в лицо целые пригоршни колючего снега. Алексей сидел абсолютно неподвижно, как древний каменный идол, лишь изредка, механически похлопывая стонущего Митю по вздрагивающему плечу, чтобы тот не провалился в окончательное, смертельное переохлаждение. Золотой слиток постепенно согревался от тепла его собственного тела, становясь неотъемлемой частью него самого, тяжелой, пульсирующей опухолью, пустившей глубокие корни прямо в оживающее сердце.

Наконец, на восточном горизонте небо начало едва заметно, неохотно сереть. Это не был настоящий, радостный рассвет, лишь жалкое, неуверенное просветление в сплошной, давящей пелене низких свинцовых облаков. Очертания бесконечных товарных составов начали медленно проступать из мрака, обретая резкие, угловатые и враждебные формы.

Вдали, со стороны станционной конторы, послышался резкий скрип несмазанных тележных колес, лошадиное фырканье и хриплые, гортанные крики китайских возниц. За опломбированным вагоном и его охраной приехали.

Митя сильно вздрогнул от шума и с огромным трудом открыл слипающиеся глаза. Его взгляд был мутным, расфокусированным, полным непонимания. Он неловко пошевелился под спасительной тяжестью шинели и тут же зашелся в долгом, надрывном кашле.

— Утро... — едва слышно прошептал юнкер потрескавшимися, синими губами, с трудом пытаясь сесть на скользких шпалах.

— Мы все-таки пережили эту жуткую ночь, Алексей Николаевич.

— Пережили, — глухим эхом отозвался Разумовский, одним плавным, мощным движением поднимаясь на ноги. Его суставы невыносимо затекли от многочасового сидения на морозе, но он не позволил себе ни малейшего жеста слабости, ни единого стона. Лицо его оставалось непроницаемой, высеченной из серого гранита маской.

Он протянул крепкую, мозолистую руку и помог Мите встать на дрожащие ноги. Юнкер сильно пошатнулся, слабо, но благодарно улыбаясь, и дрожащими пальцами протянул ротмистру его единственную защиту от ветра.

— Спасибо вам. Вы снова спасли мне жизнь. Если бы не ваша шинель, я бы точно замерз насмерть в этом тумане.

Алексей молча забрал жесткое сукно, машинально отряхнув его от налипшего снега, и привычным движением набросил на свои широкие плечи. Под плотной, стоящей колом тканью шинели спрятанный золотой слиток стал совершенно незаметен для постороннего глаза.

— Пойдем, Дмитрий. За нами приехали. Пора получить наши честно заработанные серебряные монеты и убираться отсюда.

Они медленно зашагали навстречу приближающимся повозкам, проваливаясь в свежий снег. Алексей шел своим привычным, размеренным шагом портового чернорабочего, глядя прямо перед собой суровым, немигающим взглядом. Никто на всей этой огромной станции, ни один человек в медленно просыпающемся, погрязшем в пороках Харбине не догадывался, что этим промозглым ноябрьским утром по грязной брусчатке идет не просто сломленный эмигрант, раздавленный колесом истории. По улице ровным шагом шел смертельно опасный человек, который только что голыми руками вскрыл гнойник гигантского политического заговора, человек, который по праву забрал свою долю из черной казны погибшей Империи, и который с этого момента не остановится ни перед чем.

Золото мертвых невыносимо жгло ему грудь, и этот обжигающий огонь был только началом грядущего, очищающего пожара.

Красная тень

Серый рассвет над Харбином занимался мучительно долго, словно само бледное светило отчаянно отказывалось смотреть на промерзшую, пропитанную кровью, угольной пылью и человеческим горем маньчжурскую землю. Густой, ядовито-желтоватый туман, безжалостно терзавший город всю минувшую ночь, к раннему утру осел грязной, колючей изморозью на покатых крышах таможенных пакгаузов и бесконечной, запутанной стальной паутине железнодорожных путей сортировочной станции. Воздух был абсолютно неподвижен, невыносимо тяжел и насквозь пропитан едким, удушающим запахом креозота и пролитого машинного масла. В этой зловещей, ватной тишине звук мощного автомобильного мотора прозвучал как утробное рычание доисторического хищника, вышедшего на охоту. Черный, отполированный до зеркального блеска Паккард, двигаясь с выключенными фарами подобно огромному, неумолимому призраку, медленно выкатился из кривого, заваленного промерзшим мусором переулка и плавно остановился у глухой, осыпающейся кирпичной стены.

Огромная сортировочная станция, еще пару часов назад казавшаяся абсолютно вымершей и покинутой всеми живыми душами, теперь была плотно оцеплена неприметными, но смертельно опасными людьми. Они носили одинаковые добротные серые пальто, глубоко надвинутые на глаза суконные кепки и стояли совершенно неподвижно, засунув руки в глубокие карманы, где отчетливо угадывались тяжелые, угловатые контуры табельных маузеров. Никто из них не курил, не переговаривался друг с другом вполголоса, не переступал с ноги на ногу от лютого ноябрьского холода. Это была идеальная, бездушная, отлаженная машина советского ОГПУ, запущенная длинной рукой Москвы в самое сердце русской белой эмиграции.

Водитель Паккарда, широкоплечий человек с абсолютно невыразительным, словно стертым ластиком лицом, проворно выскочил из-за руля и предупредительно распахнул тяжелую заднюю дверцу. На промерзшую, покрытую угольным шлаком землю харбинской окраины тяжело ступил сверкающий офицерский сапог.

Комиссар Илья Валерьевич Морозов, известный в секретных оперативных сводках Лубянки под коротким, хлестким псевдонимом Хорт, медленно выбрался из теплого нутра роскошного автомобиля. На нем было длинное, доходящее почти до щиколоток черное кожаное пальто — негласная, внушающая животный трепет униформа вершителей новой, беспощадной эпохи. Тяжелая кожа чуть слышно скрипнула, когда он расправил широкие плечи, глубоко вдыхая обжигающий легкие морозный воздух. Внешне он казался воплощением пугающего, абсолютного контроля над собой и окружающим миром, но внутри него, подобно сжатой до предела стальной пружине, пульсировало холодное, расчетливое напряжение охотника, почуявшего запах свежей крови.

От прежнего блестящего гвардейского поручика, души шумных офицерских собраний, безудержного бретера и любимца петербургских светских дам, не осталось абсолютно ничего, кроме высокого роста и врожденной, неистребимой выправки. Лицо Морозова, некогда дышавшее аристократической мягкостью и ироничным жизнелюбием, теперь словно вырубили из куска серого, безжалостного уральского гранита. Черты безнадежно заострились, превратившись в хищную, непроницаемую маску, тонкие губы сжались в бескровную, жестокую линию, а глубокие, темные глаза приобрели то самое невыносимо тяжелое, мертвое выражение, которое навсегда остается у людей, слишком долго и часто смотревших на расстрельные рвы в подвалах ЧК. Левую сторону его шеи, уходя под тугой воротник белоснежной сорочки, уродливо стягивал багровый, бугристый шрам — след от рваного осколка белогвардейского снаряда под Царицыном, ставший его личным несмываемым клеймом преданности кровавой революции.

Навстречу комиссару, чеканя шаг по замерзшей грязи и стараясь не смотреть ему прямо в глаза, поспешно подошел человек в таком же неприметном сером пальто. Это был Гусев — молодой, фанатично преданный делу мировой революции оперативный работник, чьи бледные щеки всегда горели нездоровым, лихорадочным румянцем классовой ненависти.

— Здравия желаю, товарищ комиссар, — вполголоса отрапортовал Гусев, мгновенно вытягиваясь по стойке смирно, словно перед ним стоял сам Дзержинский.

— Периметр полностью блокирован нашими людьми. Местная железнодорожная полиция и патрули генерала Чжан Цзолиня предупреждены через наших платных агентов влияния в мэрии. Сюда никто из официальных маньчжурских властей не сунется как минимум до полудня. Вся территория полностью в нашей оперативной власти.

— Докладывай по существу происшествия, Гусев. Без лишней лирики и комсомольского задора, — голос Морозова прозвучал сухо, ровно, без единой эмоциональной окраски, напоминая шуршание сухой, мертвой листвы по гранитному надгробию. Он неторопливо достал из глубокого кармана кожаного пальто простую картонную пачку дешевых советских папирос. Его правая рука на какое-то неуловимое мгновение машинально дернулась к левому внутреннему карману пиджака, где долгие, страшные годы лежал драгоценный серебряный портсигар, но тут же безвольно опустилась. Морозов сглотнул вязкую слюну. Портсигара там не было со вчерашнего позднего вечера.

— Случилась катастрофа, товарищ комиссар, — голос Гусева предательски дрогнул, выдавая тщательно скрываемый, липкий страх перед безжалостным начальником.

— Литерный пульмановский вагон на дальних путях был вскрыт ночью. Амбарные замки и свинцовые таможенные пломбы восстановлены с поразительной, просто ювелирной точностью, визуально никаких следов грубого взлома не было видно. Но при нашей утренней тайной проверке перед отправкой подводы мы обнаружили серьезную недостачу. Один из армейских ящиков был распечатан кусачками. Пропал один слиток золота.

Морозов невозмутимо прикурил папиросу, привычным жестом пряча хилый огонек спички в сложенных лодочкой, затянутых в черную кожу ладонях, и выпустил тонкую, едкую струю сизого дыма прямо в побледневшее лицо подчиненному. Ни один мускул не дрогнул на его каменном, непроницаемом лице, хотя внутри у него все похолодело от ледяного предчувствия.

— Кто дежурил на внешнем периметре оцепления этой ночью? — тихо, почти ласково спросил комиссар, и от этого обманчиво мягкого тона Гусеву стало по-настоящему жутко.

— Местная банда хунхузов, Илья Валерьевич. Мы наняли их через проверенных китайских посредников-контрабандистов, чтобы не светить наших кадровых агентов. Двенадцать до зубов вооруженных, опытных головорезов. Они должны были стоять в засаде в овраге возле тупика и тихо отпугивать случайных портовых бродяг и местную шпану.

— И где же сейчас эти хваленые головорезы?

— Морозов стряхнул серый пепел на промерзшую шпалу.

— Мертвы, товарищ комиссар. Все до единого. Их тела свалены в кучу на самом дне заросшего оврага, всего в двадцати шагах от литерного вагона.

Морозов затянулся еще раз, глубоко втягивая никотиновый яд в легкие, и медленно перевел свой тяжелый взгляд на плотную стену серого тумана, скрывавшую административные здания станции.

— Что со случайными свидетелями? Кто-нибудь из гражданских мог видеть инцидент или наших людей?

— Мы превентивно задержали начальника ночной смены конторы найма, троих путевых обходчиков и старого китайского стрелочника, — торопливо доложил Гусев, нервно переминаясь с ноги на ногу.

— Они утверждают, что ничего подозрительного не слышали. Начальник смены признался, что отправил двух случайных чернорабочих из утренней толпы сторожить вагоны на дальних путях, потому что ему заплатили хунхузы за то, чтобы он убрал официальную охрану КВЖД. Но эти двое чернорабочих бесследно исчезли на рассвете.

— Всех задержанных в расход, немедленно, — так же ровно, без малейшей тени сомнения бросил Морозов, выбрасывая недокуренную папиросу в грязный снег.

— Станция должна полностью ослепнуть и оглохнуть. Никаких допросов в подвалах, никаких бумажных протоколов и лишних слухов в городе. Зачистить территорию так, чтобы даже бродячие собаки забыли эту ночь. Исполнять.

Гусев коротко, по-военному кивнул, резко развернулся на каблуках и махнул рукой двум агентам оцепления. Через минуту из-за глухой стены кирпичного пакгауза донеслись несколько глухих, влажных хлопков, удивительно похожих на звук ломающихся сухих веток. Это заработали табельные револьверы с накрученными кустарными глушителями. Никто из обреченных свидетелей даже не успел вскрикнуть. Красная тень террора накрыла сортировочную станцию своим безжалостным крылом, не оставляя права на обжалование приговора. Морозов даже не повернул головы в ту сторону. Его истерзанная, выжженная революцией душа давно разучилась сострадать. Он воспринимал человеческие жизни лишь как сухие статистические цифры в бесконечных оперативных отчетах, как мелкие, мешающие щепки, летящие во все стороны при безжалостной рубке леса нового мирового порядка.

Заложив руки за спину, комиссар тяжелым, размеренным шагом направился к краю глубокого, поросшего колючим кустарником оврага, куда Гусев повел его осматривать место бойни. Спуск был крутым и скользким от намерзшей за ночь влаги. На самом дне этой природной ямы, скрытой от посторонних глаз переплетением голых, уродливых ветвей, царил кромешный, макабрический ужас.

Морозов остановился, опустив немигающий взгляд на беспорядочную, тошнотворную груду переплетенных человеческих тел. Двенадцать отпетых китайских бандитов, наводивших первобытный ужас на местных торговцев Фуцзядяня, теперь представляли собой лишь жалкие, искореженные куски стремительно остывающего, изрубленного мяса, небрежно разбросанные по промерзлой земле. Густая, обильно вытекшая из страшных ран кровь уже успела окончательно замерзнуть, превратившись в черную, пугающе глянцевую корку льда, намертво сковавшую разорванные ватные куртки и грязный маньчжурский снег. Воздух в этом узком, закрытом пространстве был невыносимо тяжелым, плотным, насквозь пропитанным тошнотворным, сладковатым запахом недавней смерти, свежевспоротых внутренностей, дешевого опиума и кислого человеческого пота, который не мог выветрить даже пронизывающий ледяной ветер.

Это не было похоже на обычную криминальную разборку за контроль над контрабандными тропами или случайную, пьяную драку портовых грузчиков. Это была методичная, холоднокровная и абсолютно профессиональная бойня. Неизвестный убийца двигался в кромешной темноте ночного тумана как настоящий демон отмщения, разя без единого промаха, не тратя патронов и не издавая лишних звуков. Большинство хунхузов даже не успели достать свои широкие ножи и маузеры из деревянных кобур. У многих были с пугающей легкостью свернуты шеи, другим нанесли точные, глубокие резаные раны, мгновенно вскрывающие сонные артерии.

Комиссар медленно, с хрустом опустился на одно колено прямо в промерзшую кровавую грязь. Он неторопливо стянул с правой руки плотную кожаную перчатку, обнажив бледные, по-аристократически тонкие пальцы с безупречно ухоженными ногтями. Морозов наклонился над огромным, тучным телом вожака хунхузов, чьи остекленевшие, полные невыразимого предсмертного ужаса глаза слепо таращились в низкое серое небо Харбина.

Его внимание привлекла не страшная, залитая запекшейся кровью гримаса бандита, а смертельная рана на его груди. Морозов осторожно, почти бережно раздвинул края разорванной толстой ватной куртки. Удар был нанесен чем-то длинным и узким, вероятнее всего — тяжелым боевым ножом или заточенным куском арматуры. Но ужасал не сам факт ранения, а его пугающе идеальная, математически выверенная биомеханика.

Клинок вошел точно под ребра, минуя плотную костную защиту, и был направлен резко снизу вверх, пробивая диафрагму и безошибочно разрывая сердечную мышцу. Но самое главное заключалось в другом. Края раны были специфически, жестоко разворочены, свидетельствуя о том, что в самый последний, смертоносный момент удара убийца сделал резкий, короткий проворот кисти. Этот излом не только расширял площадь внутреннего кровоизлияния, не оставляя жертве ни единого шанса на спасение, но и позволял мгновенно, без задержки извлечь лезвие, не позволяя ему намертво застрять в хрящах умирающего тела.

Морозов замер, словно пораженный ударом молнии. Воздух внезапно перестал поступать в его сжавшиеся легкие. В ушах нарастал оглушительный, пронзительный звон, заглушающий даже шум маневровых паровозов вдалеке.

«Этот угол вхождения клинка... Этот характерный, филигранный проворот кисти в самом конце...» — лихорадочно, с нарастающей паникой подумал комиссар, чувствуя, как ледяной пот обильно выступает на его высоком лбу.

Внезапно окружающий его промозглый, серый маньчжурский туман бесследно растаял, уступая место совершенно другой реальности. Осень тысяча девятьсот шестнадцатого года. Брусиловский прорыв. Залитая грязной водой, усыпанная стреляными латунными гильзами и изувеченными трупами передовая траншея где-то под Тарнополем. Оглушительный, сводящий с ума рев австрийской тяжелой артиллерии. И прямо перед ним — молодой, изможденный, перепачканный пороховой гарью и чужой кровью ротмистр Алексей Разумовский. Алексей тяжело дышит, вытирая окровавленный штык своей винтовки о шинель убитого врага, и оборачивается к нему, тогда еще совсем юному, необстрелянному прапорщику Илюше Морозову.

— Штык не должен вязнуть в кости, Илюша, — звучит в его памяти спокойный, уставший голос Разумовского, перекрывающий грохот канонады.

— В рукопашной схватке секунда промедления стоит жизни. Бьешь коротко, снизу вверх, точно под ребра, целясь в сердце, и сразу делаешь резкий, силовой проворот кистью. Ломаешь хрящи изнутри. Иначе останешься без оружия в толпе врагов, а значит — гарантированно останешься без жизни. Запомни это накрепко, если хочешь когда-нибудь вернуться домой.

Морозов резко, судорожно выпрямился, словно от сильного удара невидимой плетью по лицу. Он пошатнулся и едва не упал на труп главаря хунхузов, с трудом сохранив равновесие. Его сердце билось в грудной клетке с такой исступленной, болезненной силой, что, казалось, вот-вот проломит ребра.

В ту же секунду все разрозненные, казавшиеся нелогичными куски мозаики этой кошмарной ночи с оглушительным грохотом встали на свои места в его блестящем, аналитическом уме. Вчера вечером он лично, в глубокой тайне, спустился в этот тупик, чтобы проверить надежность упаковки партий золота перед отправкой. В темноте вагона он неловко оступился и сильно порезал ладонь об острый, рваный край лопнувшей стальной ленты, стягивающей ящик. Он достал из кармана платок, чтобы перевязать рану, и в этот момент его любимый серебряный портсигар, пробитый австрийской пулей — подарок его лучшего друга Алеши, — должно быть, незаметно выскользнул из кармана прямо в солому открытого ящика.

А сегодня ночью сюда пришел человек, который двигался во тьме как ангел смерти. Человек, который голыми руками вырезал дюжину вооруженных бандитов, используя уникальный, забытый прием гвардейской пехоты. Человек, который вскрыл ящик, забрал один слиток императорского золота, и который неизбежно нашел на дне этого ящика окровавленный серебряный портсигар с инициалами «И. М.».

«Значит, ты все-таки жив, Алеша...» — с невыразимым, разрывающим душу коктейлем из животного ужаса, горькой радости и экзистенциальной тоски подумал Морозов, до боли сжимая кулаки в карманах кожаного пальто.

— Мой мертвый брат воскрес в сибирских льдах и пришел за мной. И теперь он точно знает, кому принадлежит это проклятое золото. Он знает, что я предал все наши клятвы.

Комиссар медленно, с огромным физическим усилием заставил себя успокоиться. Он натянул перчатку на дрожащую руку, вновь превращая свое лицо в непробиваемую гранитную маску, и тяжело поднялся по склону оврага навстречу ожидающему его Гусеву. Глаза Хорта теперь горели холодным, инфернальным огнем.

— Гусев, — голос Морозова хлестнул по морозному воздуху как удар казачьей нагайки.

— Немедленно поднимите абсолютно все станционные ведомости конторы найма за последние двое суток. Мне нужны полные списки всех чернорабочих, грузчиков, рикш, всех беженцев, кто брал здесь разовые смены. Вытрясите душу из каждого десятника, пытайте их, если потребуется. Оцепите трущобы Фуцзядяня. Перекройте все выезды из города, вокзал и речной порт.

— Мы ищем кого-то конкретного, Илья Валерьевич? Какую-то политическую банду? — растерянно спросил Гусев, напуганный внезапной, демонической энергией своего обычно ледяного начальника.

— Мы ищем призрака, Гусев, — тихо, сквозь стиснутые зубы процедил Морозов, глядя в серую мглу над городом.

— Воскресшего мертвеца из прошлой эпохи. И если мы не найдем и не убьем его первыми в ближайшие сутки, этот призрак хладнокровно вырежет нас всех, одного за другим. Операция получает наивысший приоритет. Приступайте.

В это же самое время, на другом, утопающем в безнадежной нищете конце пробуждающегося города, в самом сердце зловонных китайских трущоб, Алексей Разумовский тяжело сидел на колченогом деревянном табурете в своей крошечной, промерзшей фанзе.

Тусклый, неровный свет умирающего бумажного фонаря отбрасывал на облупившиеся, покрытые черной плесенью стены длинные, дергающиеся тени, похожие на пляшущих бесов. На грубо сколоченном столе перед Алексеем стоял помятый жестяной таз с ледяной водой. Бывший ротмистр молча, с механической, пугающей методичностью оттирал руки куском жесткой, колючей ветоши. Вода в тазу уже давно приобрела густой, ржаво-красный оттенок. Сбитые в кровь, распухшие костяшки пальцев горели адским, пульсирующим огнем, но он совершенно не обращал внимания на эту физическую боль. Его глаза, серые и выстуженные как байкальский лед, неотрывно смотрели на предметы, лежащие на столе рядом с тазом.

Тяжелый, хищно поблескивающий в полутьме боевой армейский нож, лезвие которого он только что тщательно вытер от чужой крови. Массивный, неровный слиток тусклого императорского золота с обрубленным клеймом двуглавого орла. И изящный, почерневший от времени и сырости серебряный портсигар с простреленным углом и затертой гравировкой.

В самом темном углу фанзы, забившись на жесткую соломенную циновку и обхватив руками колени, судорожно дрожал Дмитрий Оболенский. Юнкер не отрывал расширенных от первобытного ужаса глаз от широкой спины Разумовского. Мальчишка, еще вчера наивно грезивший красивыми кавалерийскими атаками под звуки полковых оркестров и благородными офицерскими подвигами, этой ночью впервые в жизни заглянул в зияющую, зубастую пасть настоящей войны.

Он своими глазами видел, как этот угрюмый, всегда молчаливый чернорабочий, внезапно превратился в безжалостную, идеальную машину для убийства. Когда дюжина вооруженных хунхузов, решивших забрать чужое золото, бесшумно обступила их в густом тумане возле вагона, Митя приготовился к неминуемой, мучительной смерти. Но Разумовский даже не стал доставать свой верный револьвер, чтобы не поднимать шума на всю станцию. Он просто растворился в серой мгле, скользя между бандитами подобно бесплотному духу. Митя слышал лишь влажный хруст ломающихся шейных позвонков, короткие, сдавленные хрипы умирающих людей и глухие удары падающих в снег тяжелых тел. Это была не дуэль чести, это была грязная, страшная работа профессионального чистильщика, хладнокровно устраняющего живые препятствия.

— Вы... вы убили их всех, Алексей Николаевич, — сбивчиво, заикаясь от пережитого шока, прошептал Митя, и его голос сорвался на жалкий, истеричный всхлип.

— Как скот на бойне. Вы даже не дали им шанса защититься. Я... я никогда не видел столько крови. Это было ужасно.

Алексей бросил окровавленную ветошь в таз с красной водой и медленно, с тяжелым вздохом повернулся к дрожащему юноше. В его выжженных глазах не было ни капли раскаяния, ни тени сочувствия — только суровая, неприглядная и безжалостная правда рухнувшего мира.

— Война вообще не бывает красивой, Дмитрий, — ровным, лишенным всяких эмоций голосом произнес Разумовский, и каждое его слово падало в тишину фанзы как тяжелый камень.

— Забудь те романтические сказки, которые тебе читали в кадетском корпусе. На настоящей войне нет никаких благородных дуэлей, нет белых перчаток и рыцарских поклонов перед боем. Есть только тот, кто бьет первым, ломая кости, и тот, кто остается гнить в безымянной траншее. Ты очень хотел увидеть подвиг русского офицера? Добро пожаловать в реальность. Ты увидел лишь грязную работу выжившего солдата, защищающего свою жизнь. Если бы я промедлил хоть секунду, нас бы обоих долго и мучительно резали на ремни в том овраге.

Оболенский судорожно сглотнул, пряча лицо в грязных ладонях и пытаясь унять неконтролируемую нервную дрожь, сотрясающую его тщедушное тело.

Алексей отвернулся от него и протянул покрытую свежими шрамами руку к серебряному портсигару. Он осторожно, словно это была хрупкая хрустальная реликвия, взял его в ладонь и провел большим пальцем по знакомому переплетению инициалов. Сердце Разумовского, которое он долгие годы считал надежно замороженным и мертвым, сейчас мучительно сжималось от невыносимой, обжигающей боли предательства, превосходящей любую физическую рану.

«Ты продал свою бессмертную душу, Илюша», — с горькой, выжигающей изнутри пустотой подумал ротмистр, не сводя глаз с потемневшего серебра.

— Ты трусливо предал все те клятвы, за которые мы вместе умирали и грызли лед в сибирских степях. Ты пошел на службу к красным палачам, расстрелявшим нашу страну. И самое страшное — ты уронил эту вещь, символ нашей братской дружбы, в ящик с императорским золотом. Золотом, которое должно было спасти от голодной смерти наших жен и детей, а теперь щедро оплачивает работу твоих новых хозяев из ЧК.

Его выдающийся стратегический ум, выкованный годами службы в военной разведке, уже работал с пугающей ясностью и скоростью. Алексей абсолютно четко понимал, что кольцо вокруг них начало стремительно и неумолимо сжиматься. Местные криминальные триады вскоре обнаружат трупы своих людей в овраге и перевернут весь город вверх дном в поисках убийц. А советское ОГПУ, возглавляемое его бывшим лучшим другом, бросит все свои колоссальные ресурсы на поиски пропавшего слитка и опасного свидетеля, оставившего свой уникальный кровавый почерк. Весь Харбин в ближайшие часы превратится в одну гигантскую, смертельную мышеловку.

Алексей положил портсигар в карман шинели, туда же отправил тяжелый золотой слиток, и резко поднялся с табурета. В его движениях больше не было утренней обреченности портового грузчика. Перед Митей снова стоял собранный, опасный, готовый к беспощадному бою боевой офицер.

— Слушай меня очень внимательно, юнкер, и не смей перебивать, — жестким, командирским тоном приказал Разумовский, нависая над съежившимся Оболенским.

— Ты сейчас же умоешься ледяной водой и приведешь себя в порядок. Как только откроются билетные кассы на вокзале, ты пойдешь туда. Я дам тебе денег. За золото я выручу столько, чтобы тебе хватило с лихвой. Ты купишь билет на первый же экспресс до Шанхая в вагоне третьего класса. Ты уедешь из этого проклятого города сегодня же утром, навсегда забудешь мое имя и больше никогда сюда не вернешься. Это не просьба. Это прямой приказ старшего по званию.

Митя порывисто вскинул голову, его бледные губы задрожали, а в покрасневших глазах блеснули непрошеные слезы обиды.

— Но как же вы, Алексей Николаевич?! — отчаянно воскликнул юноша, пытаясь вскочить на ноги.

— Я не могу бросить вас здесь одного! Мы же должны бороться! Мы можем переправить это золото генералу Кутепову в Париж, мы можем...

— Заткнись, Дмитрий, — не повышая голоса, но с такой ледяной яростью оборвал его Разумовский, что юнкер мгновенно осекся, словно наткнувшись на невидимую каменную стену.

— Нет больше никакого Кутепова. Нет никаких армий спасения. Есть только мы, толпа голодных крыс, и пуля в затылок от чекистов в грязной подворотне. Твоя война закончилась, так и не начавшись. Ты будешь жить. Ради себя и ради тех, кто уже не может.

Разумовский отвернулся, тяжело надвигая на глаза старую фуражку, и проверил барабан своего револьвера, глухо щелкая безупречным механизмом.

— А у меня в этом проклятом городе осталось одно очень важное, глубоко личное и незаконченное дело. Я должен вернуть один старый карточный долг своему воскресшему из мертвых другу. И в этот раз мы будем играть крапленой колодой. На смерть.

Кабаре «Фантазия»

Густой утренний туман, пропитанный ледяной сыростью и запахом гниющей рыбы, медленно рассеивался над кривыми крышами Фуцзядяня. Алексей Разумовский плотно притворил за собой хлипкую дверь фанзы, оставляя Дмитрия Оболенского наедине с его рухнувшими иллюзиями и билетом в Шанхай, который еще предстояло купить. Внутренний карман старой солдатской шинели тяжело оттягивал слиток императорского золота. Холодный металл словно обжигал тело сквозь грубое сукно, напоминая о пролитой ночью крови. Шагая по чавкающей грязи узких переулков, Алексей чувствовал, как каждый мускул в его теле отзывается тупой ноющей болью после ночной схватки с хунхузами, но разум оставался кристально ясным и холодным. Ему предстояло спуститься на самое дно теневого Харбина, чтобы обменять этот проклятый кусок мертвого металла на живые деньги.