Дмитрий Володихин

Русский царь Федор Алексеевич. Третий из династии Романовых

Научное предисловие
кандидата исторических наук,
профессора И.Л. Андреева

Приложения
Дневник Патрика Гордона
С.М. Соловьев
«История России с древнейших времен»

Под общей редакцией В.Р. Мединского

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 94(47)′′16′′

ББК 63.3(2)46

В68

Изображение на обложке: репродукция гравюры «Феодор Алексеевич», Исторический альбом тысячелетия России: портреты Царского дома Земли Русской с 862‒1862 г., 1875 г.

Автор:

Володихин Д.М., писатель, доктор исторических наук, специалист по истории русского Средневековья, профессор Московского государственного университета имени М.В. Ломоносова.

Третий представитель царской династии Романовых – царь Федор Алексеевич – долгое время оставался в тени своих предшественников и последующих правителей. Сын «Тишайшего» Алексея Михайловича, старший брат Петра Великого, он стоял во главе государства Российского всего шесть лет, однако и за этот срок успел сделать немало. Книга историка Д.М. Володихина рассказывает о личности и реформаторской деятельности Федора Алексеевича, военных успехах и политических перипетиях последней четверти XVII столетия. Через призму достижений и преобразований царя перед читателем открывается его многогранный портрет – портрет мудрого, хотя и молодого государя, ушедшего из жизни на взлете.

Издание дополняют фрагменты из дневника военачальника Патрика Гордона, а также глава из труда выдающегося историка С.М. Соловьева «История России с древнейших времен».

Проект «Собиратели Земли Русской» реализуется Российским военно-историческим обществом при поддержке партии «Единая Россия».

УДК 94(47)′′16′′

ББК 63.3(2)46

© Володихин Д.М., 2024

© Российское военно-историческое общество, 2024

© Оформление. ООО «Проспект», 2024

ДОРОГОЙ ЧИТАТЕЛЬ!

Мы с Вами живем в стране, протянувшейся от Тихого океана до Балтийского моря, от льдов Арктики до субтропиков Черного моря. На этих необозримых пространствах текут полноводные реки, высятся горные хребты, широко раскинулись поля, степи, долины и тысячи километров бескрайнего моря тайги.

Это — Россия, самая большая страна на Земле, наша прекрасная Родина.

Выдающиеся руководители более чем тысячелетнего русского государства — великие князья, цари и императоры — будучи абсолютно разными по образу мышления и стилю правления, вошли в историю как «собиратели Земли Русской». И это не случайно. История России — это история собирания земель. Это не история завоеваний.

Родившись на открытых равнинных пространствах, русское государство не имело естественной географической защиты. Расширение его границ стало единственной возможностью сохранения и развития нашей цивилизации.

Русь издревле становилась объектом опустошающих вторжений. Бывали времена, когда значительные территории исторической России оказывались под властью чужеземных захватчиков.

Восстановление исторической справедливости, воссоединение в границах единой страны оставалось и по сей день остается нашей подлинной национальной идеей. Этой идеей были проникнуты и миллионы простых людей, и те, кто вершил политику государства. Это объединяло и продолжает объединять всех.

И, конечно, одного ума, прозорливости и воли правителей для формирования на протяжении многих веков русского государства как евразийской общности народов было недостаточно. Немалая заслуга в этом принадлежит нашим предкам — выдающимся государственным деятелям, офицерам, дипломатам, деятелям культуры, а также миллионам, сотням миллионов простых тружеников. Их стойкость, мужество, предприимчивость, личная инициатива и есть исторический фундамент, уникальный генетический код российского народа. Их самоотверженным трудом, силой духа и твердостью характера строились дороги и города, двигался научно-технический прогресс, развивалась культура, защищались от иноземных вторжений границы.

Многократно предпринимались попытки остановить рост русского государства, подчинить и разрушить его. Но наш народ во все времена умел собраться и дать отпор захватчикам. В народной памяти навсегда останутся Ледовое побоище и Куликовская битва, Полтава, Бородино и Сталинград — символы несокрушимого мужества наших воинов при защите своего Отечества.

Народная память хранит имена тех, кто своими ратными подвигами, трудами и походами расширял и защищал просторы родной земли. О них и рассказывает это многотомное издание.

В. Мединский, Б. Грызлов

ПРЕРВАННЫЙ ПОЛЕТ

У истории своя логика. Иные ее сюжеты пребывают почти в полном забвении, оставаясь достоянием лишь немногих исследователей; другие, в силу разных обстоятельств, выходят на первый план, вызывая оживление в научной среде; третьи, со статусом вечной прописки, никогда не выпадают из внимания историков. Это сюжеты фундаментальные, без которых, кажется, и история не история.

В истории XVII века к последним можно отнести время Петра I, а к первым — царствование его старшего брата Федора Алексеевича. Причины очевидны — слишком разнятся результаты содеянного и масштабы личностей правителей. Ведь даже царствование и фигура отца обоих правителей, Петра и Федора Алексеевичей, оказываются, как это принято иногда писать, в тени Великого Петра. И это притом, что царствование Алексея Михайловича — время нешуточных перемен и глобальных подвижек.

Но богатырская личность Петра Великого действительно заслоняет своих ближайших предшественников. Это реальность. Но это реальность состояния исторической науки, а вовсе не реальность самой истории. В том смысле, что каждое время равно важно для изучения прошлого. В силу преемственности и неразрывности истории. Стоит «вынуть» из истории шестилетнее царствование Федора Алексеевича, как многое в сорока с лишним годах правления его младшего брата останется непонятным, лишенным своих корней. История — бурный поток. Можно изменить его направление, как это не раз случалось в нашем прошлом, но нельзя его прервать.

К слову сказать, непродолжительность и неброскость царствования вовсе не значит, что оно таковым было. Скорее, оно просто слабо изучено в силу ряда обстоятельств, включая эту самую пресловутую... неброскость. Так и со временем Федора Алексеевича. Стоило историкам углубиться в эту эпоху, так обнаружились и страсти нешуточные, и перемены значительные. Да, эти перемены получили впоследствии иное, иногда даже радикально иное наполнение, отличное от того, что было при Федоре. Но сама их направленность во многом была задана в годы царствований Федора Алексеевича и Алексея Михайловича. В этом легко можно убедиться, обратившись к материалам, опубликованным в этой книге, и в первую очередь к монографии Д. М. Володихина.

Обстоятельность исследования Д. Володихина избавляет от необходимости обращаться к сюжетам, получившим здесь подробное освещение. Позволим лишь коснуться нескольких тем, на которые стоит обратить внимание. Как нам представляется, они достойны стать предметом серьезного размышления читателей для оценки эпохи и ее главных действующих лиц.

В отечественной исторической науке уже давно утвердился взгляд на последние десятилетия XVII века как на время кануна петровских реформ, приуготовившее условия для модернизации страны. Действительно, в «век устроения» (определение С. Ф. Платонова) произошли важные сдвиги во всех сферах жизни. В экономике выросло аграрное производство, в сферу которого вошли новые территории юга страны, защищенные от набегов крымцев многокилометровыми оборонительными чертами-засеками; на основе специализации районов, роста торговли и ремесленного производства сложился всероссийский рынок, экономически сшивавший огромную страну; заработали первые мануфактуры — предвестники перехода на новый уровень производства. Все это в сумме создавало материальные и финансовые предпосылки для старта реформ.

В сфере социальной шли процессы формирования сословий. Здесь первенствовало служилое сословие, консолидация которого сопровождалось слиянием различных чиновных групп провинциального и столичного дворянства, сближением их правовых статусов. В итоге будущие реформаторы получали уникальный «человеческий материал», способный претерпевать все тяготы реформ и тянуть, тянуть неподъемный воз преобразований.

Существенные перемены происходили в политической сфере. Власть — главная движущая сила и инструмент переустройства — обретала абсолютный характер. В прошлое ушли Земские соборы. Поместную армию теснили полки «нового строя» — предтечи регулярной армии. Множились органы исполнительной власти — приказы, стремившиеся охватить и управлять всеми сторонами жизни. В лице городовых воевод на местах торжествовало административное начало, все более подчинявшее дряхлеющие органы самоуправления. Конечно, государство, как властный институт, было еще очень далеко от того «регулярного государства», каким оно станет при Петре. Оно не просто сохраняло родимые пятна так называемого средневекового «вотчинного государства». Оно, строго говоря, по своей идеологии, устройству и институтам таковым и оставалось. И тем не менее государство к концу столетия уже могло претворять волю самодержца без оглядки на сословия. Сословно-представительная монархия уступала место монархии абсолютной, обладавшей несравненно большими ресурсами для преобразований.

Все перечисленное можно отнести к объективным предпосылкам реформ. Несомненно, без этого они были просто обречены на неудачу. Но все же этого было недостаточно, чтобы начать реформы, тем более реформы глубинные, призванные ответить на самые острые вызовы времени. Необходима была еще и зрелость фактора субъективного — осознание необходимости перемен и готовности пойти на них. Потому важным достижением конца века стало складывание атмосферы реформ — осознание в головах современников этой самой необходимости. Потребность в переменах ощущается уже в конце правления Тишайшего. Но особенно явственно именно в годы царствования Федора Алексеевича, когда дело доходит не только до проектов преобразований, но и их реализации.

Было бы ошибочно считать, что реформаторские настроения охватили все допетровское общество. Уместно говорить о тонкой прослойке в верхах, ратующей за новации. Но эта прослойка реформаторов была значима в силу своей принадлежности к правящему слою, включая фигуру самого юного Федора.

Здесь чрезвычайно важно отметить мировоззренческие и ценностные изменения, происходящие в верхах общества. Прежние «механические» заимствования новаций с Запада уже были недостаточны, чтобы начать масштабные реформы. Атмосфера реформ сопровождалась серьезными духовными подвижками. Светское восприятие мира, характерное для стран Нового времени, становится частью мировоззрения. Религиозное сознание утрачивает свое структурообразующее значение. Культура, политика, право обретают самостоятельность и постепенно наполняются светскими смыслами. Старое отношение к просвещению, к знаниям, ассоциирующееся с «латинским мудровствованием» и «лютерской прелестью», уходит в прошлое. Отождествление культуры с верой сменяется пониманием того, что культура в самом широком смысле вовсе не губительна для православного человека и не препятствуют спасению.

К концу века религиозный барьер, мешавший глубинным процессам европеизации, постепенно рушится, открывая путь к реформам. Само стояние за столь ценимую прежде «старину» приобретает негативный оттенок. Рождается понимание того, что оставаться на месте значит безнадежно отстать. Эта истина подтверждается прежде всего в столкновениях с ближайшими соседями. Поле боя остается за теми, кто воюет регулярными формированиями или, по крайней мере, встал на путь их создания.

Неизвестный художник. Портрет царя Федора Алексеевича. Около 1815

Время кануна реформ определило направленность перемен. Вектор преобразований — движение страны в Новое время. Однако заданность направления вовсе не означала единодушия в том, как следует проводить реформы и в какой мере перенимать западноевропейские достижения. То, что было сделано в царствование старшего сына Тишайшего, — лишь один из вариантов модернизации, во многом отличный от варианта младшего сына — Петра Великого. Иными словами, мы имеем дело с двумя различными моделями модернизации. В них можно обнаружить немало общего, но еще больше различий.

Эти различия очевидны даже при поверхностном сравнении. Несопоставимы масштабы реформ и глубина модернизации. Отлично соотношение «старины» и «новизны». Петр, как известно, преподносил перемены как полный и осознанный разрыв с прошлым, не как обновление, а как создание абсолютно нового. Новые письмена на чистом листе! И хотя это далеко не так (первый император ценил содеянное отцом и братом), именно в таком ключе стало презентоваться петровское время. Тем не менее перемены были грандиозные. Новые государственные институты, завершившие оформление абсолютизма, регулярная армия и флот, отмена патриаршества, новые отрасли промышленности, перекрой всего уклада жизни имущих сословий — это далеко не полный список шокирующих перемен, входной платы в Новое время.

Короткая эпоха Федора Алексеевича куда умереннее. Сошлемся на определение Д. Володихина: старший брат Петра выступает «как русский государь, примиривший в себе родную почву и тягу к Европе» (выделено Д. Володихиным). С обоснованием этого положения читатель подробнее познакомится в книге. Здесь же подчеркнем ограниченность реформ, попытку смягчить и даже избежать конфликта старого с нового. Именно поэтому для части почвенников Федор оказывается приемлемее Петра. По их убеждению, Федор Алексеевич не разрушает старину, а пытается корректно соединить ее с новым.

Несомненная умеренность эпохи Федора обладает еще одним отличием от петровского времени. В ней меньше насилия и принуждения. И этим эпоха во многом обязана именно характеру Федора правителя, по определению Д. Володихина, «лишенному безрассудной жестокости».

В этом лучше всего убедиться, сопоставив затеянные царственными братьями реформы платья. Федор ограничивает ее узким кругом придворных. К тому же фасоном платья, уже отчасти ставшим привычным для столичных щеголей, ведь венгерский кафтан успел войти в моду. Петр, вернувшись из Великого посольства, в горячке сиюминутного желания превратить Россию и Европу стрижет бороды и обязывает всех дворян обрядиться в немецкое платье. Не избегают участи быть укороченными даже платья жителей посадов. Причем все должно быть переменено под угрозой наказания, безотлагательно и быстро.

Думается, читатель после знакомства с книгой Д. Володихина сам решит, чем можно объяснить различия в двух моделях реформирования, — индивидуальностью государей, степенью зрелости предпосылок, внутренними и внешними обстоятельствами и т. д. Отметим в данном случае главное: вариативность развития — свидетельство необратимости и необходимости перемен. При этом модель Федора Алексеевича, прерванная ранней смертью государя, не канула в Лету. Помимо импульса к реформам, подхваченным Петром, важен был опыт. После Федора стало очевидным, что старые структуры и институты имеют пределы реформирования. Старший брат невольно прописывал младшему, желавшему идти много дальше, иной рецепт модернизации — без бесполезной перелицовки старого, решительно и радикально.

Здесь мы наконец подобрались к одной из главных тайн царствования Федора Алексеевича. В какой мере царь участвовал в деяниях, пришедшихся на его царствование? И если участвовал, то какова мера этого участия? Был ли он генератором идей или пассивно следовал по течению? Иными словами, действительно ли он правил или только царствовал, то есть оставался фигурой номинальной, за спиной которого скрывались подлинные творцы его короткой эпохи? Вопрос для исследователей вовсе не праздный. Он из разряда выяснения роли личности в истории, индивидуальность которой — ум, характер, воля — влияет на ее ход.

Сам этот вопрос в отношении Федора возникает вовсе не случайно. Во-первых, из-за его возраста. Он восходит на престол в 14 лет. Умирает, не достигнув 21 года. Даже с учетом раннего взросления в то время, Федору судьба, казалось бы, отпускает слишком мало времени, чтобы проявить себя как самостоятельный правитель, к тому же еще как царь-реформатор.

Второе, что смущало и смущает историков, — его физическая немощность. У него отекали ноги, он испытывал постоянную слабость. Положение усугубил к тому же несчастный случай, происшедший с Федором в подростковом возрасте. Лошадь сбросила царевича под полозья тяжелых саней, которые проехали по нему и «измяли грудь». После этого царевич стал страдать от болей в позвоночнике. В итоге живой любознательный юноша был ограничен в движении, вплоть до того, что временами не мог даже ходить.

Очередное обострение болезни пришлось как раз на время кончины Алексея Михайловича. Провозглашая наследника второго Романова государем, патриарх и придворные совсем не были уверены, что им не придется в скором времени повторять печальный ритуал погребения очередного монарха. И не удивительно — во время похорон Федора несли за гробом отца! Однако срочно собранный консилиум врачей обнадежил: болезнь поддается лечению. Обследование показало, что «ево государская болезнь не от внешнего случая и ни от какой порчи, но от его царского величества природы... та де цинга была отца его государева... в персоне». Болезнь лечится, но «исподволь, а не скорым временем». И вправду, вскоре состояние молодого государя заметно улучшилось. Недуг отступил. Но лишь на время.

В научной литературе читатель найдет противоположные ответы на вопрос о Федоре как правителе. Диапазон здесь — от признания его выдающимся реформатором, план преобразований которого был куда более приемлемым для России, нежели модель Петра, до почти полного игнорирования деятельности «бедного отрока». Заметим, что сам спор может вызвать недоумение у людей, далеких от знания особенностей источников XVII века. Дело в том, что большинство их не фиксируют точку зрения, позицию того или иного лица. За редким исключением нам мало что известно о том, как шло обсуждение в Боярской думе или во время заседаний Земских соборов. Именные указы, боярские и земские приговоры обычно итожили дело, опуская перипетии споров и иные «частности». Историкам приходится прикладывать большие усилия, чтобы выявить в текстах их отголоски, не говоря уже о трудностях связать выявленные разногласия с конкретными лицами. В том числе с именем государя.

Медальон с портретом Петра I. Начало XVIII в.

Время Федора Алексеевича отмечено активной деятельностью иностранных послов и резидентов. По долгу своей службы они сообщали своим правительствам о происходящем при царском дворе, включая позиции царя и окружавших его лиц по важным внутренним и международным вопросам. Их донесения и письма уникальны и заполнены именами, ведь для дипломатов чрезвычайно важно было выявить реальное влияние и позицию того или иного деятеля. И тем не менее историков и здесь подстерегают немалые сложности. Всегда возникает вопрос, насколько можно доверять этим сведениям: передают ли они лишь смутные слухи или получены из верных источников — от тех же иностранцев на государевой службе или царедворцев и приказных, имена которых дипломаты предпочитали не афишировать.

Говоря об особенностях источников, мы вовсе не утверждаем, что выяснение роли Федора Алексеевича — задача неразрешимая. Многие документы убедительно свидетельствуют о его живом интересе к образованию, просветительству, благотворительности, архитектуре. И этот интерес — несомненное свидетельство поддержки всех реформаторских начинаний молодым монархом. Однако даже здесь не всегда можно судить о конкретном вкладе царя.

Словом, речь идет о трудностях, с которыми сталкиваются историки при работе с источниками XVII века, о той системе доказательств, которую им приходится выстраивать при малочисленности прямых и бесспорных свидетельств. Поэтому читатель не должен удивляться, что в рассуждениях о мотивах и устремлениях Федора Алексеевича в монографии Д. Володихина немало сослагательного — возможно, вероятно, можно предположить... Однако, на наш взгляд, это вовсе не слабость исследователя. Скорее взвешенное отношение к источникам и к тем выводам, которые можно сделать на их основе. Что, конечно, не исключает права читателя самому решать, насколько авторские выводы убедительны. Включая в целом всю аргументацию в пользу Федора, представленного в книге талантливым и многообещающим реформатором, чей полет — увы — был прерван на самом взлете.

И.Л. Андреев,
кандидат исторических наук, профессор,
заведующий кафедрой отечественной истории
Института гуманитарных наук
Московского городского
педагогического университета

Д.М. Володихин
РУССКИЙ ЦАРЬ ФЕДОР АЛЕКСЕЕВИЧ
Третий из династии Романовых

ЮНЫЙ МОНАРХ

России XVII века повезло на царей из династии Романовых. Пять монархов и одна монархиня — все это, за одним-единственным исключением, яркие личности, щедро одаренные Богом, притом вполне осознававшие свою ответственность и перед Судией Небесным, и перед вверенной им землей.

Другое дело, что досталось им неравное количество лет — кому-то побольше, кому-то поменьше, а кому-то совсем мало. И для того, чтобы проявить свои дарования, им были поставлены разные сроки.

Меньше всего досталось царю Федору Алексеевичу, третьему в династии Романовых. Всего лишь шесть лет. Но он, на удивление, при слабости здоровья и трагизме семейных дел успел невероятно много.

Кто таков царь Федор Алексеевич?

До недавних пор никто не знал его, не думал о нем.

Разве только профессиональные историки, изучавшие XVII век…

Да, в академической литературе о государе Федоре Алексеевиче идут бурные дискуссии. Как минимум пять хороших книг были посвящены его судьбе, и написаны они большими мастерами. А статьям о времени его правления — реформах, войнах, культуре и экономике — счету нет.

Но.

Много ли у нас образованных людей, столь сильно интересующихся русской историей, чтобы всерьез осваивать научную литературу по царствованию Федора Алексеевича? Ох, вряд ли. А что биография и державные деяния этого монарха, третьего в династии Романовых, долгое время оставались на периферии общественного сознания — несомненный факт. Притом факт легко объяснимый.

До него Россией тридцать один год правил отец — государь Алексей Михайлович, «Тишайший». Незаурядная историческая личность, человек великий во зле и добре. После Федора Алексеевича семь лет держала страну в кулаке царевна Софья — еще одна яркая персона: волевая, страстная, умная, преступная в своих упованиях… Тем, кого манит тьма, нетрудно очароваться этой фигурой. Ну а после нее грянул Петр — реформатор и воин, «чертушка», зубодер, бомбардир, сыноубийца и создатель града на Неве. Его царствование — бездонный колодец, в который наше общество заглядывает вот уже три века, но все никак не может насмотреться. Что ж Федор Алексеевич? Царствовал шесть лет, из них немалое время жестоко хворал, ни разу не выезжал на поле брани, не устраивал заговоров и переворотов, не драл зубов и не возводил Северную Пальмиру. На первый взгляд — тихо жил, мирно ушел. Его бы именовать «Тишайшим», а не кряжистого батюшку. Да, Федора Алексеевича так иногда и называли, просто впоследствии это прозвище закрепилось за одним Алексеем Михайловичем…

Царь Федор Алексеевич как будто зажат в историческом времени меж крупных исторических личностей, он словно бы долина, обрамленная скалами. Он почти незаметен. Кто заинтересуется им из одних только досужих соображений? Что за эмоции вызывал у образованных русских людей этот государь-долина, государь-промежуток, государь — пробел между великими страстями и великими преобразованиями? Если его биография и питала какое-то чувство, то — чувство жалости. Бедный отрок! Несчастный юноша, рано взваливший на себя бремя государственных дел, измученный болезнями, скоро ушедший из жизни. Жалко его? Жалко. Бедный, бедный отрок, существо, достойное сопереживания, — выглядит почти случайным человеком на троне Московского царства…

А это никому не интересно, не так ли? Надо смотреть правде в глаза: всеобщее внимание привлекают те исторические личности, которые ассоциируются с военным громом, бурями интриг, страшными изломами в судьбах народов, со славою и величием. Для заморыша на престоле достаточно печального вздоха: «Милый! Бедный!» — и скоро перевернутой страницы в книге судеб.

Вот из-за чего споры ученых людей о царе Федоре III вечно оставались вне фокуса общественного внимания.

Но только до поры до времени.

В 2011 году на телеэкраны вышел сериал «Раскол». Его ставил режиссер Николай Досталь. Михаил Кураев писал к нему сценарий, широко используя книги Владислава Бахревского — знаменитого исторического романиста. Царевич Феденька появляется в одной серии, в другой, в третьей… но его почти не видно. И вдруг он становится ключевой фигурой. Вся заключительная серия в сюжетном смысле вертится вокруг него. Никон и Аввакум отступают на второй план. Российские зрители с удивлением вглядываются в незнакомого персонажа собственной истории. Как интересно, как неожиданно! «Отчего раньше мы не знали, что Федор Алексеевич — столь значительная персона? Каков! Сколько образованности, сколько воли! Жаль, что правил так мало, достоин большего!»

И точно: из юного царя удалось слепить необыкновенно яркий образ. Государь-философ, сыплющий латинскими изречениями, выученик великого просветителя. Юноша, стараниями наставника отдаленный от жирной русской почвы и запущенный в небеса сухого морозного разума, а потом уже и сам, собственной волей удаляющийся от московской старины. Да едва ли не государь-интеллигент! Как минимум — мечта интеллигентного человека. Федор Алексеевич вечно думает о благе России, говорит о ней, мучается ее болями, счастлив ее успехами. Он ничего не ищет для себя, ничего не желает приобрести, но лишь исполняет долг. Он будто и не имеет собственных интересов. Даже краткие разговоры его с женой — Марфой Апраксиной — наполнены обсуждениями правительских дел. И с братом Петром государь беседует наставительно, словно подсказывает мальчику, как вести себя, когда наступит его черед царствовать: «Перед Богом наш долг, Петруша, оставить богатую Россию». Слабое тело монарха — он едва ходит! — не препятствует сильному духу его парить высоко. Царь торопится вздыбить страну, ускорить ее развитие, приобрести все то важное, что можно взять у иноземцев, и поправить все то скверное, что исстари устроено без ума.

Вот уж не «долина» и не «пробел»! Нет, совсем не то. Досталь показывает Федора Алексеевича своего рода… «стрелочником». Государь перекладывает железнодорожную стрелку перед медленно идущим сверхдлинным составом «Россия», и страна, перейдя на другой путь, постепенно ускоряет ход. Он, а не Петр — первый, кто открыл для России этот маршрут. Он, а не Петр! Младший брат Петр Алексеевич лишь продолжит дело брата старшего.

Наследник царя Алексея Михайловича, Федор Алексеевич, более отца склонен перенимать обычаи у Европы и — у Кураева эта связь не случайна — более гуманен. Однако он все еще шатается умом, то собираясь простить Никона, а заодно Аввакума и прочих «пустозерских сидельцев», то отказываясь от прощения, несовместимого, по мнению вельмож, с державными интересами, то вновь проявляя милосердие… А в финале сериала является царевич Петр во главе марширующих солдат, и фигура бойкого мальчика подана как живой символ: из муки дурных повторений, из трагедии раскола выход может быть только в постепенном движении к Европе, к слиянию с нею, к принятию европейского гуманизма. Царь Федор как бы многое понял первым, он и передал царю Петру эстафету своего понимания. Пусть и не успел перевернуть Россию собственной волей, но все-таки заложил основу для подобного переворота.

Жалеть такого персонажа, как Федор Алексеевич в «Расколе», — немыслимо. Тут уместна иная позиция. Либо восхищаться им, как предтечей великих реформ, вбросивших Россию в Европу, либо отнестись к нему со скепсисом — куда спешишь, царь-торопыга? Но уж точно Федор Алексеевич Досталя и Кураева — никак не «бедный отрок».

Такой образ исторического деятеля диктует иное отношение к нему и намного большее, чем прежде, внимание.

Правы ли создатели сериала «Раскол», нарисовавшие нового Федора Алексеевича? Не ближе ли к правде факта прежний образ — несчастный юноша? Или, быть может, и первое, и второе неверно, а истина осталась в стороне, до нее еще не добрались?

Непростой вопрос…

Вдумаемся: что такое сериал «Раскол»? Какое мировидение он представляет?

Русская культура с позапрошлого столетия расколота на идейные лагеря. Они без конца борются между собой, оспаривая истины друг друга то политическими, то художественными средствами. Иногда рождаются новые их направления, течения, движения, порой исчезают старые, но общему противостоянию несть конца. Как начали первые славянофилы и первые западники, так по сию пору и бушуют военные действия — то утихая, то разгораясь с новой силой. И «понимающий человек» всегда скажет, под чьими знаменами стоит тот или иной писатель, художник, философ, историк или кинематографист. Почвенник он, западник или же большевик.

Николай Досталь и Михаил Кураев — ярко выраженные западники, либералы, прогрессисты. Их мировидение на сто процентов определило идейную заряженность «Раскола».

Немногие из современных российских писателей столь же последовательно придерживаются либерального выбора, как Михаил Кураев. Тексты его в большинстве случаев представляют собой литературное свидетельство о преступлениях власти и о мужестве тех, кто сохранял человеческое достоинство, оказавшись под начальственным прессом. Поэтому, с одной стороны, писатель рисует неестественную беспредельность власти, ее калечащее души, истончающее совесть воздействие на людей, а с другой — представляет читателям интеллигентность или, иначе, нравственную твердость как главный оплот сопротивления этой «дистрофии совести»: «“Субстанция” интеллигентности — это и есть нравственное сознание, независимое от родовитости и безродности, от выручки в лавке, от котировки ваучера, больного зуба, прихоти тирана, прокурора, самодержца, генсека и президента, независимое даже от количества снарядов, выпущенных по тебе сегодня».

То же самое видно и в «Расколе».

Вроде бы во главе страны стоит «добрый царь». Алексей Михайлович — милостивец и «молитвенник». Но Россия устроена не по-европейски, она вообще иноземного не примелет, и если обнаруживается хотя бы след «фряжского письма» в иконописи, тот же Никон выжигает его каленым железом. Русское устройство власти — неограниченное самодержавие. Власть сконцентрирована на самом верху. И сколь благородными ни были бы устремления первого человека в стране, все равно, именно благодаря полному отсутствию ограничений, он имеет шанс погубить наилучшие планы привычными методами их реализации. Такая организация власти, настойчиво показывает Кураев, порочна в принципе. Алексей Михайлович вроде бы понимает: мало одной власти, чтобы изменить жизнь к лучшему, нужен Господь, нужен «…подвиг душевный и любовь». А все же и он колеблется между «пойдем, голубушка, помолимся» и «пороть буду!» Что ж говорить о его служильцах? На низу все проще, грубее. Дурна не реформа Никона. Дурно то, что общественный уклад России ставит знак равенства между ее осуществлением и приведением несогласных к покорности начальству, — такова явно выраженная точка зрения Михаила Кураева. Если вглядеться в самую суть мировидения российской власти, то там — корысть и стремление сохранить собственный, ничем не ограниченный деспотизм. Аввакум презрительно бросает одному из ее представителей: «Как же вы себя любите, антихристово семя!» Фраза эта моментально уносит зрителей в XX век, а то и в XXI. Все те же проблемы, все те же образы, что интересовали рафинированного интеллигента и западника Кураева в его творчестве, прежде не выходившем за пределы советской эпохи. Все то же! Опять — жестокая власть, модернизирующая общество, ни в грош не ставя при этом отдельного человека, мучая его, относясь к нему безжалостно. Опять пустыня тирании. Опять отгораживание России от Запада, страстно нелюбимое Кураевым. Собственно, мы видим русский мир как муку «дурных повторений». Как ни парадоксально, а получается, что у Досталя и Кураева XVII век — повтор XXI!

Неизвестный художник. Портрет царя Алексея Михайловича. Конец 1670-х — начало 1680-х

Вот и выходит: не таков кинематографический Федор Алексеевич, каким сделало его родное XVII столетие, а таков, каким приказало его подать наше время. Исторической правды в образе «царя-философа» немного.

Но все же этот монарх сто́ит самого внимательного отношения со стороны образованного класса России. Правда, по другим причинам. Не как опередивший Петра монарх-западник, нет. И не как правитель, сознательно отказавшийся от почвы, которая его вырастила.

Скорее как русский государь, примиривший в себе родную почву и тягу к Европе. А ведь это исключительно редкое для нашей истории качество! Русский из русских, православный из православных, он спокойно брал от европейцев то, что могло оказаться полезным для страны. В то же время он не ставил народ, культуру и церковь в подчиненное по отношению к европейским порядкам положение. Федор Алексеевич вмещал в себе две разных правды, два пути развития, но вмещал их, не ссоря, не противопоставляя один другому. Гармония идей, свойственная внутреннему миру этого монарха, никак не ограничивала его энергичной натуры в практических действиях. При всем физическом нездоровье Федор Алексеевич проявил себя весьма деятельным и жестким политиком.

Трагическая фигура!

Умер на взлете…

Знакомясь с его судьбой, впору подумать об одной исторической альтернативе. Если бы Федор Алексеевич прожил подольше, возможно, наша страна избежала бы оглушительной, страшной, костоломной европеизации Петра Великого. Исторические процессы делали сближение с Европой неизбежным. Так или иначе, нам не удалось бы от этого уйти. Но как знать, не предложило ли бы долгое царствование Федора Алексеевича иного варианта европеизации — более мягкого, более щадящего, избавляющего нашу страну от культурного раскола между «верхами» и «низами»?

Именно долгое царствование, а не жалкие шесть лет, как случилось в исторической действительности…

Всмотритесь в фигуру «бедного отрока». Всмотритесь в его мечты, в его деяния. Россия многое приобрела при Петре Великом, но многое и потеряла. Наверное, был у нас вариант пройти по той дороге с меньшими потерями. Не торопясь. Не впадая в неистовство. Не обманывая себя прекрасными миражами. Но мы его потеряли.

Почему? Отчего Бог не дал нам пути удобного и легкого?

Возможно, великие ошибки хороши тем, что учат не повторять великие ошибки. А утраченные возможности хороши тем, что когда-нибудь они возникают снова… И хорошо бы их не упустить во второй раз!

Всмотритесь внимательно.

В ТОЛПЕ СЕСТЕР И БРАТЬЕВ

Царевич Федор Алексеевич родился в очень большой и очень счастливой семье… жившей на пороховой бочке.

Его отец, государь Московский и всея Руси Алексей Михайлович, ко времени рождения очередного ребенка правил Россией шестнадцать лет. Он получил под державную руку государство, которое трясло и лихорадило. С юга подступали крымские татары. Их едва сдерживали при помощи укрепленных линий и больших армий, каждый год посылаемых на степную окраину царства. С 1654 года, то усиливаясь, то затухая, шла война за Украину с Речью Посполитой, и ей конца-края не было видно. Еще одна война прокатилась по русско-шведской границе. Патриарх Никон начал радикальную церковную реформу, но далеко не весь православный люд поддержал это начинание. Реакция несогласных с реформой страшно расколола Русскую церковь.

Из Великой смуты начала столетия Россия вышла до крайности ослабленной, потерявшей громадные территории, разоренной страшнее, чем СССР после Великой Отечественной. Немыслимое множество сел и деревень исчезло с карты. Богатые пахотные области не обрабатывались. Города оскудели купцами и ремесленным людом. А чтобы удержаться на краю новой военной катастрофы, собрать войско и в перспективе отвоевать потерянные земли, правительству приходилось с кровью выжимать из подданных необходимые средства. Налоги, возложенные на посадское население, росли. Купцы обязаны были отрываться от своей торговли для работы на государство — в кабаках, на таможне, при разного рода казенных предприятиях. Торгово-ремесленный люд нищал и разорялся. Отсюда — постоянное напряжение в обществе.

Что ж, где тонко, там и рвется…

В больших городах то и дело вспыхивали восстания. Время от времени волнения происходили в самой столице.

В 1648—1650 годах волна бунтов прокатилась по главным городским центрам России. Она потрясла государство до основания.

Злоупотребления приказных людей и особенно введение грабительского налога на соль вызвали волнения столичного посада. 1 июля 1648 года московские посадские люди¹, оттеснив охрану государевой кареты, передали челобитную с жалобами на особенно нелюбимых «приказных» — чиновников. Алексей Михайлович выслушал и, не объявляя своего решения, отправился дальше. Однако государев поезд задержался, и на этом месте началась драка. На следующий день правительство начало с посадом переговоры, однако высокомерный тон аристократов, выдвинутых в качестве переговорщиков, только озлобил народ. На третий день столица бушевала. Восставшие громили дворы «сильных людей», прежде всего чиновников-взяточников. Кое-кого из них правительство выдало на расправу, до других бунтовщики добрались сами, казнив их страшной смертью. Хуже всего было то, что мятеж никак не стихал. Бунтовское пламя пылало в Москве на протяжении многих дней. И даже уговоры духовенства — вплоть до патриарха Иосифа — не возымели действия. На стрелецкие полки в деле подавления мятежа положиться было нельзя: многие стрельцы, недовольные худой выплатой жалования, сами оказались среди восставших.

Волнение в Москве стало утихать только после раздачи денег стрельцам и значительных уступок правительства. Главные приказные лихоимцы, уцелевшие во время буйства мятежных толп, оказались смещены с должностей. Более того, восставшим обещали привести в порядок законы и смягчить судопроизводство по задолженностям перед казной.

Эхом Соляного бунта по десяткам русских городов громыхнули мятежи и беспорядки.

В 1649 году был введен в действие крупнейший законодательный памятник всего русского Средневековья. Этот сборник законов вошел в историю под названием «Соборное уложение». Он стал ответом российского правительства на бунты 40-х годов и предназначался для стабилизации общества. Там содержались серьезные уступки дворянам и особенно посадским людям. Но в нем же вводились и жесточайшие меры против любых мятежников. Вот текст знаменитой 21-й статьи из главы «О государьской чести»: «А кто учнет к царьскому величеству, или на его государевых бояр и околничих и думных и ближних людей, и в городех и в полкех на воевод, и на приказных людей, или на кого ни буди приходити скопом и заговором, и учнут кого грабити, или побивати, и тех людей, кто так учинит, за то… казнити смертию безо всякия пощады»². Очень хорошо видно, каких бед мог ожидать государь Московский и сколь сильная напряженность царила в русском обществе середины XVII столетия.

Русское правительство как будто предчувствовало разинщину. Во всяком случае, оно заранее предупреждало: «скоп и заговор» подавлять будут немилосердно.

Соборное уложение несколько успокоило городской посад. Однако всех проблем оно не устранило. Так, в 1662 году финансовая афера правительства, выпустившего медные деньги, но собиравшего налоги и подати серебром, вызвала устрашающий Медный бунт. Разъяренная толпа москвичей могла расправиться с самим государем! Мятежников рубили беспощадно…. «Реформу» же пришлось отменить, медные деньги впоследствии собирали, расплавляли и переливали. Однако на окраинах государства оставалось неспокойно.

Э. Лисснер. Соляной бунт 1648 года. 1938

Царскую семью тщательно охраняли. Детей государя старались не водить на людные сборища, где они могли соприкоснуться с толпой и подвергнуться опасности. Они жили замкнуто. Они имели крайне мало возможностей столкнуться с другими мальчиками и девочками, помимо тщательно отобранных дворянских отпрысков.

Грозный опыт Смутного времени подсказывал: следует заранее отводить от семьи государя любые возможности совершить покушение. А потому в русское законодательство вошли поистине драконовские статьи, оберегавшие покой монаршего семейства. Вот, например: «А будет кто при государе вымет на кого какое ни буди оружье, а не ранит, и не убиет, и того казнити, отсечь руку… А будет кто в государеве дворе, и не при государе, на кого оружие вымет, а не ранит, и того посадити на три месяцы в тюрьму… Такоже царского величества во дворе на Москве, или где изволит царское величество во объезде быти, и ис пищалей и из луков, и из иного ни ис какова оружья никому без государева указу не стреляти, а с таким оружьем в государеве дворе не ходити. А будет кто в государеве дворе на Москве, или в объезде кого ранит, или кого убиет до смерти, и того казнити смертью же… А будет кто на государеве дворе, на Москве, и в объезде, учнет ходити с пищальми и с луками, хотя и не для стрельбы, и ис того оружья никого не ранит и не убиет, и тем за ту вину учинити наказание: бити батоги и вкинути на неделю в тюрьму»³.

На долю государя Алексея Михайловича выпало неисчислимое множество испытаний. С чем-то он справился достойно, где-то обстоятельства вынудили его отступить, но, главное, все его правление проходило как будто на пороховой бочке с зажженною свечкой в руках. Взрыв наподобие Великой смуты начала XVII столетия мог грянуть в любой момент. Россия то и дело подходила к нему вплотную. Иной раз клокочущую стихию едва удавалось сдержать в берегах.

Грозный бунташный век то и дело пробовал самого царя и его правительство на прочность. Быть может, за все эти страхи, заботы и тревоги дал Бог Алексею Михайловичу утешение в семейных делах. Отворотясь от тягот монаршего служения, царь имел возможность отдохнуть в тепле и уюте семейной жизни.

Алексей Михайлович был счастливо женат на красавице Марии Ильиничне Милославской. Свадьбу сыграли в январе 1648 года. Та радость, которую принесла молодая жена своему супругу, скрасила ему ужас большого московского бунта, случившегося несколько месяцев спустя.

Царица Мария происходила из дворянского рода, не блиставшего особенной знатностью. Она была на пять лет старше мужа, но между супругами царили мир и любовь. Алексею Михайловичу досталась чудесная спутница жизни. Кроткая, богомольная, нищелюбивая, заботливая мать, она превосходно соответствовала характеру самого царя. Больше двадцати лет горел огонь в очаге их брака. За это время у счастливой пары родилось тринадцать детей. Мария Ильинична, как говаривали в старину, явилась «лозой многоплодной». Она и скончалась-то в родах, едва успев произвести на свет последнее свое дитя…

Царевич Федор стал девятым ребенком царицы Марии.

Он появился на свет 30 мая 1661 года. А месяц спустя его крестили в честь Федора Стратилата — древнего святого, весьма почитаемого русской знатью⁴.

К тому времени из детей Алексея Михайловича и Марии Ильиничны оставались в живых шестеро: царевны Евдокия, Марфа, Софья, Екатерина, Мария и царевич Алексей. В будущем у царя с царицей еще появятся два сына: Симеон и Иван, а также две дочери: Феодосия и Евдокия.

Федору Алексеевичу досталось по преимуществу «девчачье» окружение. В девичьих светелках государевой семьи с многочисленными сестрами царевича соседствовали молодые тетки. Они появились от брака дедушки царевича Федора — государя Михаила Федоровича — с Евдокией Стрешневой. К моменту рождения Федора в живых оставались Ирина Михайловна — старшая во всем царском роду, Анна Михайловна и Татьяна Михайловна. Замуж их не отдавали, в монастырь они не шли. Царевнам, рождавшимся у первых Романовых, вообще не торопились искать женихов. Вероятно, опасались умножать потенциальных наследников престола: как бы не произошло из этого новой смуты! Но и обид им не чинили и в монастырь насильственным образом не запирали. Алексей Михайлович относился к своим сестрам с почтением, он и детям своим, надо полагать, прививал подобное отношение.

С Татьяной Михайловной, пусть она и была старше Федора на четверть века, у него сложились добрые отношения. От нее молодой царевич, а потом царь видел добрый совет и христианское наставление. Татьяна Михайловна отличалась крепким благочестием, пользовалась репутацией весьма разумной женщины, имела обыкновение нежно заботиться о своей родне. Одним словом, Федору Алексеевичу досталось золото, а не тетка. От нее Федор Алексеевич получил самый доброжелательный отзыв об «отставном» патриархе Никоне. Позднее этот отзыв сыграет в судьбе святейшего, да и в судьбе его дела, очень важную роль.

Ирина Михайловна не любила жить во дворце, покровительствовала старообрядцам и, кажется, не оставила в жизни племянника сколько-нибудь заметного следа. Об Анне Михайловне вообще известно очень мало. Она, кажется, имела склонность к монашеству и кончила дни свои в иноческом чине.

Из сестер Федора Алексеевича известнее прочих Софья — человек умный, волевой, крепко верующий и вместе с тем бешено честолюбивый. Она получила хорошее образование — наравне с царскими сыновьями. Ей еще предстоит на протяжении семи лет править Россией. Похоже, Софья нашла общий язык с самой деятельной из теток царевича Федора — Татьяной Михайловной.

Царевен Евдокию и Марфу политика не интересовала, они, тихони, ни во что не вмешивались. В преклонном уже возрасте Марфа решилась поддержать Софью в ее борьбе за верховную власть и… поплатилась пострижением во инокини.

Царевны Екатерина и Мария, красавицы и щеголихи, тешили себя иноземными нарядами. С первой из них связывают строительство «нового» собора в Донском монастыре. Со второй — поддержку царевича Алексея, сына Петра I, против его отца.

Царевна Феодосия больше всего любила Бога и тянулась душою в монастырь.

Разные по складу характера, тоскующие по замужеству, любящие отца и братьев, дочери Марии Милославской составляли пеструю горластую стайку, повсюду и везде оказывавшуюся рядом с мальчиком.

Детство Федора Алексеевича было счастливым. Его наполнял шум, гам, тарарам веселых игр с братиком и сестренками.

Зимой — катались на санях, шли смотреть кулачные бои или звериную травлю на москворецком льду. Однажды Алексей Михайлович повелел на масленицу устроить «…травлю, в которой боролись между собой громадные, английские и других пород, собаки с белыми медведями из страны самоедов»⁵. По вечерам в темное зимнее небо летели «потешные огни» — фейерверки, заведенные специально для услаждения монаршей семьи.

«Дядьки», приглядывавшие за государевыми сыновьями, старались сочетать подвижные забавы с занятиями, развивающими ум: «Дети ежедневно в определенные часы упражняются в разных играх, либо в езде верхом, конечно, по загороженному двору, либо в стрельбе из лука. Зимою им устраивают деревянные горы и посыпают их снегом; с них они быстро, но плавно скатываются на санях или в лубочных корытцах, палкою направляя их… В так называемые шахматы, знаменитую персидскую игру, по названью и ходу своему поистине царскую, они играют ежедневно и очень искусно, развивая ею свой ум до удивительной степени»⁶.

К царевичу прикрепили полтора десятка дворянских сыновей, с которыми мальчик играл в войну. Для того всю компанию снабдили игрушечными шпагами, пистолями, знаменами, пушечками, а также вполне «действующими» луками со стрелами. По мнению современного историка, «…при московском дворе стрельба из лука приобрела к тому времени характер тщательно культивируемого спорта, физически развивающей игры, типа современного тенниса. Луки членов царской семьи были настоящими произведениями искусства. Красные и белые, лазоревые и червчатые, золотые и серебряные луки… украшались разнообразнейше»⁷. Царевичу Федору пришлась по душе забава с луком. Он тешился ею многое множество раз, где только мог. Дети пускали стрелы, палили из пищалей, иной раз под барабанный бой и звон литавр устраивали большие сражения, а царь Алексей Михайлович с удовольствием поглядывал на них из окошечка.

А то вдруг отец звал в царские покои хор. Или даже позволял столичным иноземцам устроить во дворце театральное представление с пением и плясками. Так, осенью 1674 года все монаршее семейство жило под Москвою в Преображенском, и там царя с царицей и детишек тешили «комедийными действами». Устав от шумных комедиантов, монарх с родней устраивались вкруг музыкальной шкатулки, внимая ее затейливому теньканью.

Летом царская семья проводила время в просторных резиденциях близ столицы. Более всего Алексей Михайлович любил Коломенское. Там стоял вместительный деревянный дворец⁸, и жить в нем считалось здоровее и приятнее, нежели в холодных кремлевских палатах, выстроенных из камня. Дворец окружали бесконечные сады, и в пору яблоневого цветения было это место сущий рай на земле.

У въездных ворот Коломенского стояли четыре льва, «сделанных из дерева и одетых в шерсть, похожую на львиную. Внутри львов находились часовые механизмы, пружина которых заставляла львов ворочать глазами и по временам издавать страшный рев. Внутри ворот находились четыре таких же льва. На четырех фронтонах дома написаны были четыре части света и объяснение к ним греческими буквами»⁹. Львы с хитрой механикой внутри быстро сделались добрыми знакомыми царевича.

Спустить к реке — и купайся вдоволь. А хочешь — гуляй по садам, считай золотые церковные главки, тут и там открывающиеся на равнине, если глядеть с крутого берега Москвы-реки. Сиди с книгою на солнышке в погожий день. Качайся на качелях. Да хоть парься в баньке! А не хочешь — броди, рассматривай затейливые персидские ковры или картины французского письма, совсем непохожие на творения иконописцев. Надоело? Пробуй на вкус лакомства, коих тут припасено видимо-невидимо.

Если пожелает отец — возьмет с собой на охоту, куда-нибудь в заповедные угодья, например под Измайлово или в окрестности Новодевичьего монастыря. Соберут сокольничих, и те явят свое искусство: покажут редких птиц, среди коих на вес золота ценятся белые кречеты, добудут уток к государеву столу. А захочет великий государь забавы поувесистее, так иные умельцы «поднимут» для него серьезного зверя. Алексей Михайлович обожал соколиную охоту, да и всякую другую. В своем благородном увлечении он, бывало, доходил до изрядного риска… Его страсть должна была передаться сыновьям, в том числе и царевичу Федору.

По большим церковным праздникам потомство Алексея Михайловича внимало колокольному громогласию седьмохолмой Москвы, ходило на длинные богослужения. Дети глазели на кремлевское священство в богатых одеяниях, слушали густобасых дьяконов и чудесный хор патриарших певчих. Свечной жар окутывал их на молебнах, святые строго поглядывали со стен.

В любое время года, помимо сырых недель распутицы, ездили на богомолья по древним обителям. Излюбленные места паломничества — подмосковные Троице-Сергиев монастырь, да Николо-Угрешский, да звенигородский Саввино-Сторожевский. В иных монастырях выстроены были особые царские палаты. Когда царевич подрос, отец стал брать его к себе в карету и беседовать, возя от одной чудотворной иконе к другой, от одних мощей к другим.

Ф. Гильфердинг. Деревянный дворец в Коломенском. 1780

Неспешный ход царского богомолья — лучшее время для размышлений о душе и для созерцания красот, щедро созданных Богом на услаждение людскому племени…

Медленно тянутся мимо возков поля с перелесками, березовые рощи, еловые чащобы, сосновые боры. Усталых паломников принимают на отдых «путевые дворцы». Тешит забавными историями дворянская свита. Плетут замысловатые рассказы особые умельцы-бахари. Города и деревни наплывают из-за горизонта и уходят за спину. Неслышимая рябь прокатывается по озерам спелой ржи. Тишь. Покой. Шепот ветра да птичий щебет, если не в зимние месяцы совершается богомольный поход. А когда устанавливается санный путь, одна тишина сменяется другою. Снег уютно похрустывает под полозьями, молчат почерневшие леса, молчат замерзшие реки, и глубокая сумеречная синь разрезается на полосы длинными столбами печных дымов.

Мир над землей.

К несчастью, детская безмятежность Федора Алексеевича закончилась весьма быстро. Ему пришлось рано повзрослеть, а значит, понять вещи, для детского ума не предназначенные.

3 марта 1669 года ушла из жизни Мария Ильинична Милославская.

Мама.

Солнце закатилось…

У царевича оставался любящий отец, тьмочисленные братья и сестры, тетки, он не стал сиротой, его было кому обогреть и утешить. Но смерть постучалась в окошко царских палат не один раз. Она стала тут частой гостьей. И руки ее безжалостно вырывали из жизни родных для царевича Федора людей.

Вслед за матерью ушла новорожденная Евдокия, несколько месяцев спустя скончался четырехлетний братик Симеон, а через год и старший брат Алексей. Так всего лишь за год мальчик потерял четырех близких. Ему очень рано пришлось понять, что такое безвозвратность смерти. Он очень рано осознал, сколь истинно христианское смирение перед бренностью всего сущего и конечностью человеческого века…

Невыразимо жаль было брата Алексея. К моменту смерти в 1670 году он сделался красивым молодым человеком, проявлял превосходные способности. Отец в нем души не чаял. Для Федора Алексеевича старший брат служил отменным примером того, какие качества следует приобрести царскому сыну. Они всегда стояли рядом. Младший поглядывал на старшего снизу вверх, как на будущего своего государя, надежду батюшки. Даже в дворцовых документах царевича Федора впервые упомянули в связи с царевичем Алексеем. 2 сентября 1667 года у того в хоромах устроили большой семейный обед, привели всех братьев...

Ничто не предвещало трагической развязки: на здоровье скорее мог пожаловаться Федор, а не старшенький. И вот Алексея Алексеевича не стало. Старшеньким сделался Федор.

В самом скором времени на мальчика обрушился новый удар.

К началу 1670-х его отец не покинул цветущего возраста. Отстрадав полугодовой с лишним траур по первой жене, Алексей Михайлович принялся отыскивать новую невесту. Начался «царский смотр» пригожих девушек. Вельможи составили ему знакомство с юницей — Натальей Кирилловной Нарышкиной¹⁰. Ее государь сделал второй супругой. Это произошло в январе 1671 года.

Наталья Кирилловна родит государю крепкого здорового мальчика Петра, ставшего впоследствии императором Петром Великим, а также двух девочек. Старшая из них, Наталья, пополнила «девчачье» окружение царевича Федора, пережила его самого и скончалась после русского триумфа в Полтавской и Гангутской баталиях. А вот младшенькая, Феодора, скользнет по его судьбе бледным видением и уйдет на свидание ко Господу Богу в возрасте младенческой невинности.

Трудно сказать, до какой степени второй брак царя отдалил его от детей, родившихся прежде. Нет семей, где новая женитьба многодетного отца происходит безболезненно. Очевидно, и Федор Алексеевич печалился: матери нет, рядом с отцом теперь — чужой человек…

Кроме того, на горизонте появилась некая трудность, связанная с престолонаследием. До поры до времени страшная суть ее дремала, но минет несколько лет, и она пробудится, чтобы нанести удар. К 1671 году царевич Федор оставался старшим из сыновей Алексея Михайловича. Прошел год, у Натальи Кирилловны родился сын Петр. И… как знать, кому предпочтет теперь стареющий отец отдать трон: старшему или же любимому «поскребышу»? Особенно если учесть неприятное обстоятельство: в годы Петрова младенчества Федор был ужасно искалечен.

На сей счет существует лишь один рассказ, в достоверности которого можно бы и усомниться: свидетельство принадлежит «заинтересованному» человеку. Однако его косвенно подтверждает медицинская проблема, преследовавшая Федора Алексеевича во взрослом возрасте, — время от времени ему становилось трудно ходить. Известно, что он обожал ездить на лошадях, и, возможно, не из лихости. Езда ему давалась легче, нежели ходьба.

Итак, по словам большого вельможи Артамона Матвеева, бывшего в «приближении» у царя Алексея Михайловича, царевич Федор пострадал в детстве от несчастного случая. Мальчик «прогуливался с своими тетками и сестрами в санях. Им подведена была ретивая лошадь: Феодор сел на нее, хотя быть возницею у своих теток и сестер. На сани насело их так много, что лошадь не могла тронуться с места, но скакала в дыбы, сшибла с себя седока и сбила его под сани. Тут сани всею своею тяжестью проехали по спине лежавшего на земли Феодора и измяли у него грудь, от чего он и теперь чувствует беспрерывную боль в груди и спине»¹¹. Возможно, пострадал позвоночник, а это проблема на всю жизнь.

Теплое, солнечное детство выпало на долю царевича Федора, зато сменилось оно горьким отрочеством.

Ко всем семейным и медицинским проблемам, обрушившимся на его бедную голову, добавилась гроза, имевшая совсем другое происхождение. Громовые раскаты, звуча то тише, то громче, надвигались на столицу с юга и востока, от Волги.

В Нижнем и Среднем Поволжье запылало страшное восстание под предводительством донского казачьего атамана Степана Тимофеевича Разина. Правительство утратило контроль над значительной частью страны. В 1650—60-х годах Московское государство должно было вести дорогостоящие, кровопролитные войны с Речью Посполитой и Швецией. Потери и расходы тяжким бременем легли на плечи служилых людей, посада, крестьянства. Многие, несмотря на законодательный запрет, бежали со своей земли, бросали дома, хозяйство и пытались обосноваться на окраинах огромной страны: в Сибири, на Дону, в Поволжье. Государство не располагало там столь значительным административным аппаратом, чтобы всерьез препятствовать переселенцам. Ведь всю эту обширную территорию присоединили к владениям московских государей относительно недавно, а в годы Смуты власть над нею была надолго потеряна... К середине XVII века Среднее и Нижнее Поволжье являли собой образец двоевластия: несколько городов, где сидят присланные из Москвы воеводы с маленькими гарнизонами, а вокруг них на множество верст — казачья вольница, запросто принимавшая беглую голытьбу; сильные, до конца не замиренные общины татар, мордвы, чувашей; редкие поселения русских крестьян-землепашцев и усадьбы дворян. Энергичный атаман мог противопоставить царским войскам значительно бо́льшую силу: отряды опытных вояк-казаков — неспокойного, бродячего населения, привычного к суровой жизни и без радости взиравшего на строгие московские порядки. Недовольство усиливалось церковным расколом: влияние староверов на окраинах было исключительно сильным, а это означало еще один повод для острого столкновения с властями.

Неизвестный художник. Портрет Степана Разина. 1670-е

Разинское войско отправилось на Волгу, взяло в мае 1670 года Царицын¹² и устроило там бойню. Особенность больших русских восстаний такова: всякий раз на территории, контролируемой бунтовщиками, теряют силу и законы, и устои традиционной нравственности. Жизнь идет без правил, и единственное право, действующее в такие моменты, — право силы. Соответственно, значительная часть «социальной борьбы» тех времен укладывается в рамки кровавой и беспощадной уголовщины.

Мятежные казаки Степана Разина вошли в Астрахань, Самару, Саратов. Страшен был их напор. Бунтовское движение разливалось все шире и шире. Волны неистовой казачьей стихии били в стены Симбирска. Еще немного, и возникла бы угроза самой Москве. Покуда царь устраивал брачные дела, Поволжье кипело бешеной борьбой титанических сил — хаоса и порядка. Из этого противостояния могла родиться новая Смута. Немногого не доставало! К счастью, одолел порядок, кровавую разинщину подавили, ее вождя казнили на Болотной площади столицы летом 1671 года.

Мужающий царевич Федор мог видеть, чего стоит государственный порядок, какая жестокость требуется порой для его поддержания. Казачьего атамана четвертовали при большом стечении народа. Горькое, жуткое зрелище. Кровь его впиталась во влажную почву Замоскворечья. Ужас, сотрясавший державу на протяжении года, схлынул. Но в памяти у отрока Федора осталось: смерть, кровь, страх — вот плоды того, что в обществе не удалось поддержать мир. И, наверное, задавался он вопросом: одни ли свирепые разинцы виноваты в развязывании мятежного урагана или к тому их подтолкнуло корыстолюбие воевод? Или, может быть, сам государственный порядок нуждается в реформировании — какая-то ржа разъела тяжкие его шестеренки?

Федор Алексеевич видел казнь, предписанную его отцом. Царевича научили не бояться чужой смерти. Его научили казнить непокорных, если это потребуется. Но еще и заронили, думается, отроку в душу мысль: применение силы — крайняя мера… до нее надо испробовать иные способы управления.

Это ведь тоже — школа.

Школа будущего правителя.

Царевичу досталась хорошая школа и совсем иного рода. За его воспитанием присматривали «дядьки» — боярин князь Ф.Ф. Куракин и думный дворянин И.Б. Хитрово. А вот обучением Федора Алексеевича занялся подьячий (чиновник среднего ранга) П.Т. Белянинов. Этот человек служил в Посольском приказе — дипломатическом ведомстве России. А туда, по вполне понятным причинам, из всего приказного аппарата отбирались наиболее знающие кадры. От Белянинова царевич обучился славянской грамоте. От него, очевидно, мальчик приобрел первичные знания по географии, истории, а также внешней политике России.

С младенческих лет царевичам и царевнам давали «потешные книги». Они состояли из красочных картинок, рассказывающих обо всем на свете: зверях, кораблях, городах, битвах, путешествиях… Специально для занятий Белянинова с Федором Алексеевичем другие служащие Посольского приказа создали в 1672 году роскошное учебное пособие гораздо более серьезного содержания. Оно дошло до наших дней и ныне хорошо известно под названием «Титулярник». Настоящее название учебника — «Большая государева книга, или Корень российских государей».

«Титулярник» состоит из двух частей.

Первая из них касается русской истории. В ней представлены судьбы двух царственных династий — Рюриковичей и Романовых. Даны портреты 30 русских государей от Рюрика до Алексея Михайловича. Если древние правители в их череде — плод фантазии живописцев, то последние имеют действительное сходство с чертами прототипов. Сюда же вошли портреты 11 патриархов — константинопольских и московских. Мальчику прививали уважение к собственному роду и к церкви. Кроме того, книгу украсили 33 эмблемы русских земель, которые иногда не вполне правильно именуют гербами. В их ряду и те земли, которые давно стали частью России, и те, названия которых являлись элементом царского титула, но до реального обладания дела пока не дошло. Таким образом, отрока знакомили с державой, давали понять, сколь значительным и пестрым государством ему предстоит править. Более того, ему показывали основные направления русской экспансии: «Мы собираемся приобрести это и вот это; как знать, не тебе ли, царевич, предстоит возложить руку на оные страны?»

Герб Российского государства. Страница из «Титулярника» 1672 года

Вторая часть «Титулярника» содержит сведения о других государствах, в том числе изображения тамошних гербов, портреты и титулы правителей. Иными словами, царевича Федора натаскивали по части «политической географии».

Книга пышно иллюстрирована, украшена золотописью. Она представляет собой настоящее произведение искусства. Подобный учебник — мечта для любого ребенка.

При всей обширности профессиональных знаний служащие Посольского приказа могли дать Федору Алексеевичу лишь азы образованности. Прежним царевичам этого хватало с избытком. Точнее сказать, они далеко не всегда получали и такой объем знаний. Их обучали воевать, управлять людьми, знать свой род, да еще прививали Закон Божий. Порой они превосходно знали церковное служение, получали обширное знакомство с богословскими вопросами. До времен Ивана IV наследников престола сызмальства отправляли в походы и окунали в дипломатические дела. Подобного рода практических знаний Федор Алексеевич получил совсем немного. На театре боевых действий он не бывал ни разу. Ни как царевич, ни как государь. В хитросплетения внешней политики Алексей Михайлович начал его погружать, но, кажется, довольно поздно. Известно, что на приемах иноземных послов в 1675 году Федор Алексеевич занимал место рядом с отцом. Но тогда царевичу уже исполнилось 14 лет, а учеба его началась намного раньше, в 1670-м.

Алексей Михайлович желал дать своим отпрыскам больше, чем давали наследникам его предшественники на русском троне. А педагогические возможности подьячих Посольского приказа не столь уж велики… Тут требовались совсем иные преподаватели. Суть того, к чему хотел приучить сыновей Алексей Михайлович, весьма отличалась от традиционного «образования», предназначенного царским детям.

После смерти царевича Алексея Алексеевича к его брату Федору перешел наставник покойного — придворный поэт и проповедник Симеон Полоцкий¹³. Он начал давать уроки в 1672 году и работал с младшим братом на протяжении нескольких лет. Симеон Полоцкий обучил Федора Алексеевича латыни и польскому языку. На польском отрок, став царем, мог бегло разговаривать с представителями Речи Посполитой. Очевидно, царевич обрел от своего «дидаскала» навыки риторики и «пиитики», возможно, прикоснулся к философии. Во всяком случае, прочел под его руководством классических античных авторов.

Впоследствии Федор Алексеевич любил и уважал Симеона Полоцкого. Став монархом, он позаботился о том, чтобы его учитель жил в роскоши и ни в чем не знал недостатка. Даже покои его в Заиконоспасском монастыре царь велел «обновить» с большой пышностью.

Любопытно, что в 1680 году типография, отданная под руководство Симеону Полоцкому, выпустила «Историю о Варлааме и Иоасафе». Сюжет этого странного, полуфантастического произведения хорошо знали на Руси задолго до печатного издания. Зачем же бывший учитель монарха решил опубликовать его? Видимо, захотелось ему намекнуть и выросшему Федору Алексеевичу, и его подданным на свою высокую роль у подножия трона. По сюжету истории два главных героя — пустынник Варлаам и царевич Иоасаф¹⁴. Умудренный опытом Варлаам наставляет последнего в вере и нравственности, а тот проявляет качества идеального ученика. Царевич доходит до таких вершин духовного совершенства, что даже отказывается от царства ради благодатного пустынничества. Издание снабжено гравюрой отличного качества: седобородый старец у трона, на котором восседает юноша. Стоило бы поискать в них портретного сходства с государем и его «дидаскалом», если бы внешность Федора Алексеевича не являлось тайной за семью замками¹⁵.

Царь публикацию одобрил совершенно официально: это его одобрение читается в выходных данных. Царский домовый храм в подмосковном измайловском дворце он велел освятить в честь царевича Иоасафа-пустынника. Нужны ли здесь дополнительные комментарии? Кажется, все на виду.

В итоге Федор Алексеевич получил весьма солидную «теоретическую подготовку» к роли монарха. Столь значительную, какой доселе не было ни у кого из правителей Московского государства.

Его судьба складывалась в точности как у актера, который силою обстоятельств оказался лишен иных радостей, помимо радости выступать на сцене, а потому очень долго и основательно репетировал главную роль своей жизни. Годам к тринадцати-четырнадцати для царевича свет клином сошелся на будущем царствовании.

С этим багажом он встретил день, когда полученные знания понадобились ему для дела.

ВОСШЕСТВИЕ НА ПРЕСТОЛ

У государей из династии Романовых составилась необычная традиция престолонаследия. Более века все монархи из этого рода всходили на престол в подростковом возрасте.

Причем трон нередко доставался именно тому наследнику, которого менее всего готовили к большой политической деятельности.

Основатель династии, царь Михаил Федорович, сделался монархом шестнадцати лет от роду. Невинный отрок, он наследовал матерому политику Василию Шуйскому и дерзкому пройдохе Лжедмитрию I. Бедствия Смуты коснулись державного юноши, но не успели отравить его личность. Зато и в делах государственного правления он понимал ничтожно мало. Обучить его искусству власти мог бы отец — впоследствии патриарх Филарет, но он несколько лет провел у поляков в плену и не мог влиять на воспитание отпрыска.

Сын Михаила Федоровича сменил отца на троне в том же самом возрасте. Его воспитывали вполне традиционно — как мальчиков из боярских семейств, как многочисленных сыновей в боярском роде Романовых. Образование Алексея Михайловича имело в большей степени касательство к духовной, христианской сфере, нежели к точным наукам и гуманитарным дисциплинам. Даже военное дело оказалось почти незнакомым для молодого царя.

Братья Федора Алексеевича — Иван и Петр — не нарушили старинного обычая. Первый из них оказался монархом за несколько месяцев до шестнадцатилетия. Второй короновался в десять лет, а после смещения регентши царевны Софьи начал самостоятельное правление… о шестнадцати годах. Судить о знаниях Ивана Алексеевича сложно: слабость зрения и иные хвори делали для него в принципе проблематичной сколько-нибудь серьезную учебу. Петра Алексеевича обучали, и неплохо, — старший брат, государь Федор Алексеевич, присматривал за этим. Однако Петр с отроческого возраста был выброшен на периферию российской общественной жизни. Правительница Софья вытеснила семейство Нарышкиных, в том числе и подростка-Петра, с политической арены. Образовательный процесс хаотизировался. Теперь отрока учили «чему-нибудь и как-нибудь». Потому, быть может, на протяжении всей жизни Петр Алексеевич с такой жадностью брался осваивать новые сферы знания, что с малых лет оказался лишен хорошей школы.

Наконец, юноша в европейском платье, Петр II, прошел перед своими подданными как прекрасное привидение. В полуразмытом облике его еще толком не научились видеть фигуру правителя, а смерть уже прошлась остро наточенной косой по нитям, связывающим тело и душу. Он стал императором всероссийским, не достигнув двенадцати лет, и правил менее двух с половиной лет. Стоит ли обсуждать степень его готовности править страной? Смешной вышел бы разговор.

Проблема тут, видимо, в каком-то генетическом заболевании. Трудно сказать, в чем здесь дело, но со времен Михаила Федоровича Романовы получили не только трон, но и какую-то дурную наследственность. До Михаила Федоровича род мог похвастаться отличными воеводами, превосходными администраторами, крепкими мужчинами, коим назначен был долгий век. Но как только один из них надел царский венец, над всем родом нависла печальная судьба. Романовым отлично удавались девочки — красивые, здоровые долгожительницы, а вот с мальчиками выходило иначе. Они реже рождались, чаще болели, скорее уходили на тот свет от нездоровья. Многие умерли во младенчестве или же несколько не дотянув до зрелого возраста.

А.Д. Кившенко. Избрание Михаила Федоровича на царство. 1880

Любопытно: династия обращала самое пристальное внимание на собственное здравие. О нем заботились основательно, со вкусом и тщанием. Домовитые, любившие комфорт Романовы, сторонники степенной старомосковской жизни, садов, богомолья и охотничьих забав, не пьяницы и не развратники, они, кажется, вели самый здоровый образ жизни из всех наших династий. Однако результатом подобного рода забот и разумной умеренности в удовольствиях почему-то становилась… недолгая, усеянная хворями жизнь государей из их семейства.

Михаил Федорович скончался в сорок девять лет. Алексей Михайлович прожил на три года меньше. О Федоре Алексеевиче и Петре II сказать нечего: один умер молодым, другой — совсем юным. Недолгий век достался Ивану Алексеевичу — всего-то двадцать девять лет. При таком соседстве Петр Великий выглядит истинным долгожителем, хотя родился он в 1672 году, а оставил мир — в 1725-м. То есть, по современным понятиям, тоже негусто…

Бог весть, чья тут «вина». То ли какое-то наследственное заболевание таилось в генах самого рода Романовых, то ли всему виной неудачное бракосочетание. Царская династия выходит из потомков Михаила Федоровича и его второй жены Евдокии Стрешневой. И, как знать, не стрешневская ли кровь, смешавшись с романовской, принесла печальные плоды… Или, может быть, дело в нежно любимой супруге Алексея Михайловича Марии Милославской, от которой родилось тринадцать (!) детей, в том числе пять мальчиков, ни один из которых не жил долго…

Да стоит ли гадать?

Для судьбы Федора Алексеевича довольно того, что краткая его биография и восшествие на престол в юные годы — совсем не исключение. Можно сказать, он, сам того не желая, следовал странной семейной традиции.

Но в отличие от отца, деда и младших братьев Федор Алексеевич прошел основательную подготовку к делам правления. В этом смысле он все-таки исключение из общего правила. Притом исключение приятное.

Изначально государь Алексей Михайлович вовсе не возлагал на своего сына Федора каких-либо надежд, связанных с престолонаследием. Он был, как уже говорилось, третьим мальчиком, родившимся у царицы Марии Ильиничны Милославской. Если первенец, царевич Дмитрий Алексеевич, скончался в младенческом возрасте, то второй сын дожил до отроческих лет, и никто не предрекал для него несчастливый конец.

Итак, к восшествию на престол предназначался другой царевич — Алексей Алексеевич. Его официально объявили преемником отца. И его учили с большой основательностью — гораздо лучше, нежели самого Алексея Михайловича. Современники отзывались о нем как о мальчике с отличными способностями, прилежном в чтении, умном. Отец, выезжая по делам из столицы, официально назначал его старшим лицом в правительственной комиссии, временно замещавшей монарха.

Но человек предполагает, а Бог располагает…

Алексей Алексеевич скоропостижно скончался в январе 1670 года, чуть-чуть не дотянув до шестнадцатилетия.

Только тогда настал черед Федора — восьмилетнего мальчика со скверным здоровьем… но зато и с хорошими учителями.

В сентябре 1675 года царевича явили народу и официально огласили как нового царского преемника. При этом событии присутствовало посольство императора Леопольда I. От секретаря императорской дипломатической миссии, Адольфа Лизека, остались любопытные заметки.

По его словам, посла принял в «Коломенском замке» Алексей Михайлович совместно с сыном: «Его царское Величество сидел на троне без балдахина, и по левую руку августейший сын его. В руках каждого был скипетр, с полумесяцем на верхнем конце. На обоих кафтан и ферязь (тога, ниспадавшая складками до самой земли) были шелковые красные и застегивались, по народному обыкновению, золотыми пуговицами. Множество крупного жемчужного ожерелья на шее более отягощало их, нежели служило украшением. На митре (венце) драгоценные камни спереди и сзади имели такой необыкновенный блеск, что она казалась вся в огне»¹⁶. Немецким дипломатам было объявлено: скоро состоится церемония, в ходе которой царский сын «впервые будет объявлен наследником престола». Те решили достойно одарить наследника и «поднесли ему свои вещи, что у них было лучшего, а именно жемчужину, величиной больше грецкого ореха, имевшую вид львенка, двое небольших золотых часов, ценой каждые в сто империалов, дюжину середок для перчаток, напитанных амброю, и столько же шелковых чулков. Все это было разложено на четырех серебряных блюдах»¹⁷.

Несколько дней спустя, действительно, Федора Алексеевича публично назвали престолонаследником. Несколькими месяцами ранее ему исполнилось четырнадцать лет…

Отрок, возможно, и не подозревал о наличии серьезного врага. Но его родня — Милославские — точно знала, кого им следует опасаться.

Восхождение Федора Алексеевича на степень наследника престола, а потом и венчание его на царство не были безмятежными. Вокруг трона происходила борьба, слава богу не вырвавшаяся на улицы, как это случится в начале следующего царствования. Но хлопот Милославским она добавила изрядно.

С.Ф. Ушаков. Мария Милославская с сыновьями Алексеем и Феодором. Деталь иконы «Похвала Богоматери Владимирской (Древо Московского государства)». 1668

Во главе соперничающей с ними партии встал боярин, талантливый дипломат и доверенный человек Алексея Михайловича Артамон Сергеевич Матвеев. Роль его в противоборстве, развернувшемся при дворе второго монарха из династии Романовых, вызывает споры среди историков. Одно ясно: между ним и Милославскими сложились враждебные отношения.

Милославские считали, что Матвеев уговаривает царя Алексея Михайловича передать трон другому сыну — Петру. Его родила вторая жена царя, Наталья Кирилловна Нарышкина, — племянница Матвеева и его «креатура» при дворе. При царе-мальчике, пользуясь благорасположением царицы, Матвеев стал бы всесильным правителем.

У Матвеева имелся серьезный аргумент против Федора Алексеевича: его слабое здоровье. Дескать, крепыш Петр в перспективе лучше справится с тяжелым бременем власти.

В сообщениях иностранцев, посещавших тогда Москву, запечатлелись отголоски его «агитации». Они-то и питают разные оценки произошедших тогда событий. То ли Матвеев на самом деле предпринял активные действия против царевича Федора, то ли Милославские пожелали выбросить с верхнего этажа власти сильного вельможу и оговорили его. В любом случае Артамон Сергеевич прослыл неприятелем Федора. Поскольку разные и совершенно не зависящие друг от друга сочинения иноземцев говорят об одном: Матвеев действительно сделал несколько рискованных политических ходов, — скорее верно первое. Вряд ли он стал жертвой наговора. Правдоподобнее видеть в его «комбинации» рискованную авантюру, попытку дворцового переворота, закончившуюся крахом.

Один из зарубежных дипломатов писал: «[Алексею Михайловичу] наследовал Феодор Алексеевич, хотя при избрании и было немало споров между вельможами… Вышеупомянутый Артемон [Матвеев], самый умный из них, при помощи многих приверженцев хотел было младшего возвести на престол: по их мнению, он был умнее брата своего Феодора. Долгорукий с приверженцами стоял за старейшего — среднего брата Феодора; долго они спорили, в спорах принял участие народ и pешил — быть царем Феодору…» В этом сообщении «смешались ложь и истина». Вряд ли имело смысл сравнивать ум четырехлетнего Петра и четырнадцатилетнего Федора. Тут видно вольное фантазирование на основе неясных слухов. Да и народ, конечно же, никакого отношения к выбору царя не имел. Зато самое прямое к тому касательство имели государь Алексей Михайлович и придворные аристократические «партии». Как видно, царь все же не прислушался к речам Артамона Матвеева, — он склонялся оставить трон Федору, потому и назвал его наследником за несколько месяцев до собственной кончины. Ну а после ухода Алексея Михайловича «партия» Долгоруких оказалась проворнее и сильнее «партии» Матвеева. «Царь этот, — продолжает иноземец, — питая недоброжелательство к Артемону, отнял у него имущество, для вывоза коего, говорят, едва хватило 14 дней, и отправил его за 200 почти миль в ссылку, родных его подвергнул опале и назначил ему на содержание не больше трех копеек (5 копеек равны нашим 9 крейцерам) в сутки. Младший же брат царя во избежание неприятностей удалился в свое дальнее поместье и жил там, как частное лицо. Долгорукий при этом царе первенствовал и пользовался таким уважением, каким Артемон при его отце»¹⁸.

Незадолго до смерти Алексея Михайловича у подножия трона разгорелась жестокая борьба за право возвести на престол «своего» претендента. Она началась уже после того, как царевич Федор был оглашен в качестве наследника Алексея Михайловича. В решающую фазу она вступила, когда царь оказался на пороге смерти, а также сразу после его похорон.

Одни авторы представляют ее как мирные уговоры царя Алексея Михайловича, отходящего от света сего.

Вот, например:

«Государь московский, призвавши Артемона, на смертном одре просил у него совета, которого из сыновей прежде своей кончины назначить государем московским и которому из трех передать свой скипетр. Артемон советует ему, обошед старших сыновей, Феодора и Иoaннa, вручить правление младшему из них, Петру. Артемон хлопотал об нем потому, что был ему родственник по матери; но умирающему государю он представил причины, почему так советует, именно: Феодор слаб и расстроен здоровьем с самой юности; Иоанн нездоров глазами и близорук, а потому и к правлению такого государства неспособен; притом он не имеет ни одного доблестного качества, даже не имеет столько благоразумия, чтобы править самим собою и таким царством. Феодора он представлял также неспособным к правлению… И так Артемон советовал вручить скипетр правления Петру, несмотря на его малолетство; он говорил, что Петр по одному своему виду достоин быть царем, что он по взгляду Марс, величествен по наружности и цветет свежестию юности. Из всего этого он предрекал блаженные времена его царствования и обещал, что если государь передаст ему власть правления, то единодушно все признают Петра царем, и что сам он (Артемон) за малолетством его поможет ему советами своими в делах правления. Лишь только дошел об этом слух до принцев крови, особенно до их теток и сестер, бывших тогда во дворце, — слух о том, что Артемон старается возвести на престол свой род и фамилию Нарышкиных, тотчас они посылают за Одоевским, Милославским и другими, прося, чтоб они поспешили к ним как можно скорее. София встречает явившихся на зов бояр с воплем и слезами; а бояре, уже пылавшие ненавистью к Артемону, входят в спальню государя, уже умирающего, и умоляют его немедленно пред их глазами вручить правление государства старшему сыну, Феодору, и благословить его. Умирающий отец, побежденный их мольбою, исполнил их желание, отдал верховную власть своему сыну Феодору»¹⁹.

Процитированный выше источник рассказывает о противостоянии аристократических «партий» постно и благостно.

Речь идет о высшей власти в огромной державе. Речь идет о непримиримых врагах: возвышение Нарышкиных и их союзника Матвеева означает автоматическое падение Милославских со всеми их сторонниками. Следовательно, их постигнет опала, возможно, ссылка, а то и неожиданная смерть.

Опасно оставлять взрослого наследника в живых…

Опасно давать ему опору в опытных по части дворцовых интриг вельможах…

Печальная судьба ожидала в случае поражения и противоположную «партию» — уход на периферию большой политики, ссылки и т. п. Как, в сущности, и произойдет.

А тут: пришли к умирающему, молили, поливали слезами... Больше похоже не на решение большого политического дела, а на родительское собрание, возглавленное строгой учительницей. Можно предположить несколько более жесткости в действиях противоборствующих групп. Думается, вернее описывают ситуацию при дворе более осведомленные иностранные дипломаты, а также иные агенты иностранных государей в России.

Так, по сведениям одного из них, Алексей Михайлович совершенно определенно высказался в пользу Федора и никогда не колебался на сей счет. Государь назначил в качестве опекуна князя Юрия Алексеевича Долгорукого — ему хоть и было далеко за семьдесят, а все же он имел репутацию превосходного полководца, толкового администратора, опытного царедворца. «По московскому обычаю, нового царя должны были избрать в тот же день, в день смерти прежнего царя²⁰. Но Артемон утаивал смерть царя и, подговорив стрельцов к единодушному избранию на царство Петра, своего малолетнего родственника, а не Феодора, которого благословил отец, уже поздно ночью сообщил боярам о смерти царя и, посадив младенца-Петра на трон, убеждал их признать его царем без всякого прекословия, потому что Феодор опух и лежит больной, так что мало надежды на его жизнь и еще меньше на то, чтобы он благополучно правил ими и воевал с внешними врагами». Выходит, обошлось без «уговоров» царя Алексея Михайловича, и вся матвеевская интрига могла сосредоточиться на кратком периоде междуцарствия. Но «бояре, узнав от патриарха, бывшего при смерти царя, что царь, умирая, благословил на царство царевича Феодора и опекуном назначил Юрия Долгорукого, ожидали прибытия этого последнего… Юрий Долгорукий, приехав во дворец и рыча, как вол, с горя по случаю кончины царя, спрашивал у патриарха, кого отец благословил на царство. Патриарх отвечал, что царевича Феодора. Тогда Долгорукий и бояре, не слушая убеждений Артемона об избрании на царство Петра, устремились к больному Феодору; видя, что двери затворены и заперты, велели их выбивать и выламывать; войдя к нему с рыданием и плачем о смерти его отца, с радостью понесли его (потому что он сам ходить не мог) и, посадивши на престол, подходили к его руке, поздравляя с воцарением. Между тем мать царя Петра и Артемон, не будучи в состоянии противодействовать могуществу бояр и Долгорукого, вместе со своими советниками скрылись»²¹.

Вот это — более правдоподобно. Привлечь к делу стрельцов, попытаться обмануть ближайших к покойному монарху вельмож умильными речами, запереть истинного наследника, скрыть кончину благодетеля своего — такое в духе блистательного интригана, умнейшего дипломата и чудесного ритора Артамона Матвеева. И совершенно адекватным выглядит недоверие к нему, упертому «западнику», патриарха Иоакима. Утверждение у власти такого временщика грозило церкви самыми неприятными последствиями. А значит, Иоаким имел основания сорвать дворцовый переворот Матвеева — Нарышкиных.

Дело не в том, кому именно отдавал предпочтение Матвеев — представителям протестантских или же католических держав. Дело в другом: он, кажется, больше чувствовал себя европейцем, чем русским. Делая своей супругой шотландку Гамильтон, Матвеев осознанно шел наперекор старомосковским брачным обычаям. Это, может быть, первый крупный государственный деятель России с чаадаевским складом ума. В 1675 году его дом посетили имперские дипломаты, и один из них оставил краткое, но красноречивое описание этого визита: «Потолок залы был разрисован; на стенах висели изображения святых, немецкой живописи; но всего любопытнее были разные часы с различным исчислением времени. Так, одни показывали часы астрономического дня, начиная с полудня (какие употребляются и в Германии); на других означались часы от заката солнца, по счету богемскому и итальянскому, иные показывали время от восхода солнца, по счислению вавилонскому, другие по иудейскому, иные, наконец, начинали день с полуночи, как принято латинской церковью. Едва ли можно найти что-нибудь подобное в домах других бояр. Артамон больше всех жалует иностранцев (о прочих высоких его достоинствах говорить не стану), так, что немцы, живущие в Москве, называют его своим отцом; превышает всех своих соотчичей умом и опередил их просвещением. Из всех русских бояр и князей у одного его сына, вопреки народному обычаю, растут на голове волосы, и он учится у иностранцев обхождению, языкам и разным наукам… Достоинства этого необыкновенного человека равняются его славе…»²²

У Иоакима, строгого приверженца православных устоев, сурового воина за интересы церкви, такой человек мог вызывать лишь крайнюю настороженность. Да и, видимо, не только у него. Матвеев не смог набрать достаточно сторонников, чтобы переломить ситуацию в свою пользу. Не помогли ему и стрельцы.

Косвенное подтверждение бешеной подковерной борьбе двух «партий» обнаруживается в записках Бальтазара Койэта, дворянина из свиты нидерландского посла, явившегося тогда в Москву для переговоров. «В пятницу, 24 апреля [1676 года], около 10 часов, пришел пристав с лошадьми и каретою... Прибыв в кремль, мы уже не застали столько стрельцов, как раньше: тут было не более 6—8 отрядов в простых траурных одеждах и все было тихо»²³. Койэт осторожно «проговаривается»: стало быть, прежде, вскоре после смерти Алексея Михайловича, Кремль наводняли стрелецкие отряды, и было там немирно. Между тем в отрывках, посвященных кончине Алексея Михайловича, он писал лишь о толпах людей, приносивших присягу царю Федору III, а не о воинских отрядах. По всей видимости, нидерландский дворянин оставил намек для «понимающих людей».

Алексей Михайлович умирал от общего расстройства здоровья: весьма тучный человек, он страдал цингой, водянкой и, вероятно, мучился от повышенного давления. К этим хворям добавилась простуда, вызвавшая сильный жар. Но на протяжении последних своих дней, находясь при смерти, царь, как можно убедиться по приведенным выше свидетельствам, ясно высказал свою волю: трон достанется Федору; вельможам следовало тут же поклясться наследнику в верности.

Царевича водили проститься с отцом, и юноша увидел печальное зрелище: огромное тело Алексея Михайловича, повсюду обложенное льдом, скорбные лица священников, настороженные взгляды бояр… Отец уходил из жизни рано. Сыну не хватало нескольких лет до полного вступления в державные дела. И, наверное, глядя на измученного родителя, царевич думал: «Не успел… Времени не хватило! А сколько еще мог сделать — нестарый ведь, совсем нестарый…» Кончина отца могла заронить в сердце сына жадное стремление: надо спешить! Надо успеть. К Федору Алексеевичу пришло тогда горькое знание: иной раз Господь назначает последний срок гораздо раньше, чем мыслил и желал человек. Значит, следует не щадить себя, иначе время утечет бесполезно. А его так мало…

29 января 1676 года государь, царь и великий князь Московский и всея Великия, Малыя и Белыя России самодержец Алексей Михайлович ушел из мира живых.

Иноземные дипломаты отметили необыкновенную быстроту, с которой Федора Алексеевича возвели на престол.

Как только Алексей Михайлович скончался, «как старший сын его… Феодор Алексеевич… боярами, находившимися при царе, был препровожден в большой зал и здесь в царских регалиях посажен на царский трон. Он поцеловал крест, и вслед за тем вельможи и бояре принесли новому государю и царю присягу в верности, целуя крест, который держал в руках патриарх или праотец. Целую ночь продолжалось присягание всех дворян, стольников и разных дворцовых служителей. Посланы были гонцы во все концы государства; все иностранные офицеры и чиновники, обязанные присягать, призваны были во дворец, где они принесли присягу перед двумя московскими проповедниками, одним реформатским и другим лютеранским. Это произошло часов в 11 ночи»²⁴.

Очевидно, борьба между сторонниками двух царевичей — отрока Федора и младенца Петра — шла при дворце с переменным успехом. И рисунок ее не столь прост, как показано в приведенном выше сообщении.

Нарышкины с Матвеевым приняли ряд мер, отстаивая интересы своего претендента. Тогда их оппоненты нанесли ответный удар. Милославские и Долгорукие, надо полагать, торопились с присягою, учитывая опасность, грозящую им от Артамона Матвеева со товарищи. Эта не вполне приличная суетливость обеспечила им бесповоротную победу. Матвеев с Нарышкиными продержались всего несколько часов. Уже под вечер того дня, когда ушел из жизни Алексей Михайлович, с их планами было покончено. Возможно, царевич Федор просидел несколько часов взаперти. Возможно, его младший брат, совершенно не понимая, что с ним вытворяют, несколько раз коснулся царского кресла попкой.

Но на том все успехи Нарышкиных и завершились. Милославские возобладали.

Зато у Милославских появилось две большие проблемы.

Во-первых, царевич Федор действительно расхворался в тот момент. Он чувствовал себя очень плохо.

Это бесспорный факт. Во время похорон Алексея Михайловича его сына несли, одетым в черное и с обнаженной головой, то ли на особых носилках, то ли на санях. Можно, конечно, счесть это особой почестью, оказываемой наследнику. Но весьма возможно, он просто не мог передвигаться самостоятельно. Шесть лет спустя, в день похорон самого Федора, его младший брат и преемник Петр пойдет за гробом государя на своих ногах — носилки не пригодятся… Когда Федор Алексеевич, еще не сняв траура, дал первую аудиенцию нидерландскому послу, выглядел монарх скверно. И его состояние не удалось скрыть от внимательных взглядов иностранцев: «Придя в зал, мы увидели, что все сверху до низу в трауре; там было так полно людей, как я еще не видел никогда. Его превосходительство²⁵ стал, как и раньше, прямо против его царского величества; нас расставили так, что мы все могли видеть его величество прямо в лицо. Это был молодой государь, довольно красивый, но, по болезни, с лица немного желтый и одутловатый. Он сидел на троне отца, покрытом также черным; сам его величество был одет в черную дамастовую одежду, подбитую соболями. На голове его была черная суконная шапка, подбитая соболями, а в руке черного дерева костыль, на который он часто опирался, так как был очень слаб. Четыре господина, которых мы раньше видели в белых дамастовых, подбитых собольим мехом одеждах и с топориками на плечах, теперь были совершенно в трауре вплоть до топориков, которые были обтянуты черным»²⁶. При следующей аудиенции, через две недели, юный царь не имел достаточно сил, даже чтобы громко разговаривать. Его слабый голос звучал едва различимо²⁷. В середине февраля, по документам Аптекарского приказа, Федор Алексеевич «скорбит ножками»; врачи ставят диагноз: «Цинга!»²⁸

Во-вторых, разбитый Матвеев еще не был удален от двора.

За здоровье наследника, как видно, всерьез опасались. Но не только и даже не столько потому, что он плохо ходил. Причина другая. Милославские готовились к худшему: бунт, открытое покушение на царевича Федора, любой обман, махинация, попытка отравления. Все возможно! Матвеев оставался при дворе, он еще выполнял обязанности главнейшего российского дипломата. У него хватило бы энергии, дерзости и влияния на новую каверзу. А потому после похорон Алексея Михайловича родственники его старшего сына «стали усиленно заботиться о здоровье Феодора: три тетки и шесть сестер, рожденных от Милославской, расположившись возле него, сидели безвыходно и оберегали всячески его здоровье…»²⁹.

Матвеев продержался на высоте своей власти еще несколько месяцев. Он участвовал в дипломатическом церемониале как первенствующее лицо, он стоял рядом с молодым царем и, когда требовалось, поддерживал его руку. Иначе говоря, смертельная опасность пребывала в шаге от Федора Алексеевича.

Более того, Матвеев еще оказывал покровительство зарубежным посланникам. Как видно, он и не собирался уходить в тень. Возможно, надеялся избежать опалы. А возможно, понемногу строил новую «комбинацию».

Неизвестный художник. Портрет Федора Алексеевича. 1680-е

Очень показательна его как бы случайная встреча с нидерландскими дипломатами. Она произошла через несколько дней после смерти Алексея Михайловича.

Сам Матвеев и его приближенные полны печали. Надо думать, причиною стало не одно лишь оплакивание усопшего. Сорвался столь многообещающий план! Но царедворец не теряет уверенности в своей силе и влиянии: «Посол и все его домочадцы надели траур по поводу смерти его величества [Алексея Михайловича]. До обеда боярин Артемон Сергеевич, в сопровождении многих саней, совершенно в трауре и с обнаженной головою, медленно проехал мимо двора его превосходительства, в то время как фан-Асперен и я случайно стояли у ворот. Он казался очень опечаленным, подал нам руку и, проехав немного, подозвал фан-Асперена, спросил о здоровье его превосходительства и сообщил заодно, что для его вельможности при дворе и теперь все останется по-прежнему (курсив мой. — Д.В.). После обеда его превосходительство послал господ маршала, Бюдэйна и фан-Асперена, всех в трауре, в приказ или канцелярию, чтобы засвидетельствовать господину Артемону Сергеевичу соболезнование по поводу смерти его царского величества. Не застав его, однако, здесь, они принуждены были отложить посещение до следующего дня, когда думали застать его утром рано дома… Во вторник три означенные господина отправились… ко двору Артемона Сергеевича, чтобы исполнить то, что им было поручено. Когда они подошли к крыльцу, гофмейстер, со слезами на глазах, проводил их наверх, где они в сенях встретили массу людей, которые все были очень печальны. Когда боярин их принял и маршал начал говорить, то и сам вельможа, и все находившиеся в комнате разразились рыданиями. Он благодарил его превосходительство за сочувствие и утешение в горести и уверял, что господа не переменились, что те же господа останутся у власти, кроме разве того, что, ввиду малолетства его царского величества, четверо знатнейших будут управлять наряду с ним. Он прибавил, что дела его превосходительства теперь пойдут вперед так же, как и прежде, и скоро получат хорошее окончание»³⁰.

Вот так.

При всей «печали» Матвеев со своими сторонниками не торопился покидать дворец. Он проиграл, но еще мог надеяться на победу. И пока царь Федор III чувствовал себя плохо, у Нарышкиных с Матвеевым оставался шанс — либо оттеснить его от власти, либо порадоваться на его похоронах и сделать его преемником царевича Петра. В конце концов, русская история знает как минимум один случай подобного рода. В 1605 году царь Федор II Борисович из династии Годуновых принял присягу, но… очень скоро был свергнут. Подданные предпочли ему Лжедмитрия I. А у Нарышкиных за пазухой не расстрига с сомнительной репутацией, а природный царский сын, пусть и совсем малютка…

Но с тезкой Федора II ничего худого не случилось. Слава богу, царь Федор Алексеевич победил хворь, и царствование его счастливо продолжилось.

В правлении этого государя есть один весьма важный рубеж — венчание на царство. Оно долго оттягивалось. Алексей Михайлович умер на исходе зимы. Так вот, на протяжении всей весны его сын не мог пройти венчального обряда. Следовательно, он оставался… как бы правильнее назвать это состояние... Не-вполне-царем, наверное. Законность его правления выходила неполной, поскольку церковь не дала официальной санкции, получаемой через этот обряд.

Очень долго. Слишком долго. Несообразно с политическим обычаем того времени.

Тому могло быть две причины. Первая из них ясна: Федор Алексеевич болел. Вряд ли его хотели вывести на всеобщее обозрение с желтым опухшим лицом и при костыле. Но на ход дел могла повлиять и вторая причина: при дворе сохраняла силу та «партия», для которой он оставался нежеланным государем.

Межеумочное положение закончилось летом 1676 года. Оправившись от болезни, Федор Алексеевич торжественно венчался на царство 18 июня под сводами Успенского собора. Эта церемония отличалась не только пышностью, но и утомительными тяготами для того, кто оказывался в самом ее центре. Монарху требовалось участвовать в долгих молебствиях, производимых духовенством, затем принять царские регалии (золотой крест-мощевик, драгоценную царскую шапку «Большого Наряда», княжеский пояс, золотую цепь, скипетр и державу), потом совершить шествие в Архангельский собор и Никольский храм. Вокруг него в толпу бросали коронационные монеты из золота и серебра, а сам он, облаченный в тяжелое золототканое одеяние, «плыл» по летней жаре от одного храма к другому. Все это происходило неспешно и призвано было создать впечатление роскоши, пышности. Совершив все традиционные действия, царь оставался пировать с избранными людьми. Пир мог затянуться надолго… Если представить себе картину венчальных торжеств от начала и до конца, станет ясно: пока царское здоровье оставляло желать лучшего, монарха просто не рискнули бы выпустить на столь долгое и тяжкое действо.

Значит, к тому времени Федор Алексеевич больше не жаловался на болезнь.

С этого момента в борьбе «партий» наступила полная определенность: «Когда царь Феодор, выздоровев, венчался на царство, то, помня недоброжелательство к себе Артемона и опасаясь козней и отравы с его стороны (распустили молву, будто Артемон чернокнижник и водится со злыми духами, о чем пытали его слуг и даже карлика), наказав кнутом его самого и его сына, сослал в ссылку в Верхотурье»³¹. До столь дальних мест Матвеев не доехал. Его доставили в Казань, там произвели над ним следствие и лишили боярского чина, а вместе с ним земельных владений. Оттуда могучий временщик предыдущего царствования отправился в захолустный Пустозерск.

Возникает вопрос: чего было больше в действиях Федора Алексеевича — личного или кланового? Сам ли государь принимал решение удалить Матвеева или же его рукой, подписывавшей соответствующий указ, руководила воля родни — Милославских? И в конечном итоге кто действительно правил страной, пока царь оставался в отроческом возрасте, — он сам или же придворная партия Милославских — Долгоруких?

Это один из важнейших вопросов, касающихся не только восшествия на престол, но и всего царствования третьего монарха из рода Романовых.

И ответить на него очень непросто. В сущности, прямого, однозначного ответа сейчас наука не дает, да и вряд ли он когда-нибудь появится. Жизнь двора, а особенно царской семьи, отличалась крайней закрытостью. Любопытствующие взоры подданных и еще того более иноземцев редко вырывали какие-либо примечательные детали из семейного быта ранних Романовых. Вглядываясь в их судьбы, многое приходится угадывать, додумывать, оставлять на уровне предположений.

Итак, формально колоссальной страной правил юный царь. От его имени выходили указы, направлялись инструкции воеводам в городах и полках, назначались и снимались должностные лица. Но Россия того времени обладала мощным слоем служилой аристократии — превосходной военно-политической элиты. А та отлично умела распоряжаться государственными делами в отсутствие всякого царя или даже навязывая царю свою волю, — как происходило в малолетство Ивана Грозного. Правда, ее самовольство и корыстолюбие могли нанести вред, а еще того более вред произошел бы от постоянных свар в ее среде. Но урон подобного рода нарастал бы постепенно, он сделался бы очевидным в течение нескольких лет, а не сразу. И только тогда стало бы ясно, что дела вершит узкий круг знати, а истинного правителя нет.

В отношении короткого царствования Федора Алексеевича трудно сделать определенные выводы.

Большинство исследователей уверены: в 1679—1682 годах Федор Алексеевич ведет себя как полноправный самодержец. Действительно, на протяжении двух-трех последних лет своего царствования Федор Алексеевич постоянно и активно вмешивается в важнейшие государственные дела, на реформах того времени лежит явственный отпечаток его личности. Он правит деятельно, затевает все новые и новые проекты, борется за их осуществление, маневрирует, когда прямой приступ не удается. Сомнений нет: бразды правления принадлежат государю.

Но как обстояли дела до того?

Федор Алексеевич был юн, хвор, неопытен в державной работе. Отсюда просится вывод: рядом с ним его руками правила та же самая служилая аристократия: Долгорукие, Одоевские, Милославские, близкий к ним по значимости клан Хитрово и т. п. И современный историк Н.Ф. Демидова с полной четкостью выразила эту мысль: «Существует ошибочная оценка царствования Федора как продолжения предшествующего правления, дальнейшего развития преобразовательной деятельности Алексея Михайловича. Это не совсем верно, так как правление Федора распадалось на две примерно равные половины, различные по своей направленности (с 1676 года по середину 1679 года и с середины 1679 года по начало 1682 года)». И далее: «В первые годы фактически к власти пришла партия Милославских, которую возглавлял ближайший родственник царя, двоюродный дядя И.М. Милославский… Второй силой в правлении страной были примкнувшие к Милославскому деятели предыдущего периода — Ю.А. Долгорукий, Б.И. Хитрово и Я.Н. Одоевский… Деятели обеих групп захватили в свои руки управление большей частью центральных учреждений (приказов), в том числе наиболее доходных, то есть связанных с денежными сборами. Милославский, Хитрово и Одоевский возглавляли одновременно по шесть-семь приказов каждый. Под управлением Долгорукого находилось несколько меньшее количество учреждений… Наблюдалась тенденция к “оттиранию” Милославским остальных своих соправителей от решения государственных вопросов, к единоличному управлению болезненным и слабым племянником»³². Другой современный историк, П.В. Седов, также прослеживает «возрастание личного участия царя Федора Алексеевича в государственных делах… с 1679 года, хотя у него недоставало еще опыта и силы воли, чтобы настоять на своем решении». По наблюдениям автора этих строк, активность Федора Алексеевича как правителя начинает увеличиваться уже в 1678 году, но никак не раньше.

О том, сколь значительной силой обладали между 1676 и 1679 годами Милославские, а с ними и другие аристократические семейства, разговор пойдет ниже³³. Но для начала следует избавиться от нескольких стереотипов относительно Федора Алексеевича, кочующих из книги в книгу.

Во-первых, взросление мужчины в условиях допетровской Руси происходило очень рано. Сверстники юного царя садились в седло, брали в руки оружие и отправлялись сражаться против турок, татар, поляков, шведов — словом, куда пошлют. Пятнадцать лет — возраст, с которого все дворяне, от нищих «городовых» помещиков до выходцев из высшей знати, начинали служить «на великого государя». К тому времени они порой успевали жениться.

Выходит, пусть новый царь и юн, но в глазах страны он вовсе не выглядит мальчишкой. Да, его опекают родственники. Однако их опеке есть своя граница. Если государь пожелает одного, а они — другого, то он имеет полное право поступить по-своему. И никто из подданных не удивится и не осудит его за это.

Во-вторых, не стоит думать, что Федор Алексеевич проболел все свое царствование. Это, мягко говоря, преувеличение. Да, время от времени ему становилось плохо. Расхворался он в первые месяцы правления, болел с декабря 1677-го по февраль 1678 года, страдал от тяжелого заболевания в начале 1678 года, мучился зимой 1678/79-го, и новый приступ нездоровья унес его в могилу на рассвете 1682 года. Но в промежутках между ухудшениями здоровья царь, видимо, чувствовал себя нормально. Любил музыку, поэзию, верховую езду и высоко ценил хороших лошадей. Ездил на длительные богомолья. Наконец, принимал иноземных послов, и когда читаешь их отзывы, то вовсе не возникает впечатления, что они общались с какой-то бледной немощью.

Показательны воспоминания иезуита Бернгарда Таннера, оказавшегося в свите князя Михаила Чарторыйского — польского посла ко двору Федора Алексеевича в 1678 году. Он пишет: «На… троне высоко восседал великий князь Московский. Величие его, к удивлению присутствовавших, превосходило его возраст