# Бумажный тигр. Материя. Том 2

Константин Сергеевич Соловьёв

Лэйд Лайвстоун – владелец бакалейной лавки на острове Новый Бангор. Днем он отвешивает рис, чай и корицу, а вечерами пьет пиво с приятелями, жалуясь на капризных автоматонов и хлопотную жизнь на пороге двадцатого века.

Новый Бангор – не просто британская колония в Полинезии, это только декорация. Остров затерян во времени и пространстве, он – игрушка безумного божества, известного как Левиафан. Здесь бродят создания из полинезийских мифов, средневековых легенд и страшных кошмаров, а законы логики бессильны. Нормальный человек не протянет тут и года, как лишится рассудка, но Лэйд живет тут уже двадцать пять лет.

Закончив торговлю, он запирает лавку и… достает револьвер и причудливые амулеты. Он узник Нового Бангора, но не жертва, а воин: четверть века ведёт безнадежную войну с островом и его безжалостным хозяином. И Лэйд точно знает – скоро он покинет Новый Бангор. Или умрет.

© Соловьев К. С., 2026

© ООО «Издательство АСТ», оформление, 2026

* * *


## Часть 3. Тень облекается плотью


> Когда армии сражаются, бывает, что одна или обе стороны обращаются в бегство, однако если это делается не из-за предательства, а из страха, то это считается не беззаконием, а позором.

> Томас Гоббс. Левиафан

> Однажды в Страсбурге я встретил человека, который во время приготовления пастушеского пирога с бараниной на моих глазах отправил в казан половину драхмы майорана вместо указанного в рецепте орегано. На мое требование объясниться он смущенно пояснил, что как-то раз у него не было орегано, однако, вычитав где-то, что майоран ничуть не уступает ему ароматом, он решился на такую замену. Результат настолько его удовлетворил, что он продолжает делать это даже спустя много лет, с легкой душой используя майоран везде, где значится орегано.

> Охваченный негодованием, я немедленно покинул его дом и еще долго размышлял о том, как жалко в наше время должен выглядеть лжец, солгавший не единожды, случайно, по воле обстоятельств, как это иногда бывает даже с добропорядочными христианами, но намеренно лгущий себе годами, целенаправленно опутывающий себя паутиной губительной лжи…

> «Большая поваренная книга Хиггса»


### Глава 1

Когда Лэйд почувствовал это в первый раз?.. Позже он и сам не мог вспомнить. Странное ощущение поселилось с самого утра, и, хоть его нельзя было отнести к разряду неприятных или тревожных, оно подспудно досаждало, как мелкий камешек, угодивший в ботинок.

Утренний чай показался несладким, несмотря на тщательно отмеренные три ложечки сахара. Ваниль из поставленной вчера партии отдавала несвойственной горечью, хоть поставщик и клялся, что товар высшего сорта. Уличные кошки с самого утра передвигались каким-то особенным, ни на что не похожим аллюром.

Были и прочие странности, самого невинного рода, вроде чересчур светлой сажи в камине или облаков причудливой формы, странности, которые он упорно старался не замечать, пока не просыпал случайно на кухне маисовую крупу, сражаясь со слишком плотно завинченной крышкой. Зерна рассыпались по столу, но не в хаотическом беспорядке, похожем на звездное небо, как это обычно бывает, а в виде литер английского алфавита, которые, несмотря на некоторую небрежность в начертании, легко и естественно складывались в надпись: «Ее светлости герцогине препоручается».

– Хм-м-м, – пробормотал Лэйд, потирая подбородок. – Чертовски занятно.

Каждый лавочник в Новом Бангоре, будь он хоть респектабельным негоциантом из Редруфа, хоть мелким барышником, обстряпывающим свои грошовые сделки в Шипси, пусть немного, да суеверен – даже если считает себя самым трезвомыслящим человеком на свете. Иначе в торговом деле и нельзя. Даже самые отчаянные прагматики, верящие в исключительную силу цифр, обзаведясь собственной лавкой, быстро превращаются в закоренелых суеверных и мнительных мистиков.

Каждый уважающий себя лавочник в Миддлдэке имел в распоряжении, помимо несгораемого шкафа и дежурной улыбки для постоянных покупателей, целую уйму различных примет, на которые полагался больше, чем на прогнозы в субботнем номере «Серебряного Рупора». Так, дождь во вторник принято было считать добрым знаком, несущим оживление в торговле, сломанный зонт – виновником описок в бухгалтерских книгах, а ноющее правое колено – симптомом, предвещающим несомненную удачу в делах.

А если вещи в твоей лавке начинают вести себя так, как не предусмотрено их природой?..

Лэйд усмехнулся, убирая рассыпанную крупу обратно в склянку.

У его собственного ремесла тоже были приметы. Самые разнообразные и зачастую весьма зловещие. Он не записывал их в учетные книги – не хватало еще, чтобы Сэнди хватил удар, – но мысленно помнил множество из них, как всякий уважающий себя охотник помнит оттиски звериных и птичьих лап на земле. Однако эти…

Эти приметы не выглядели угрожающими. Более того – Лэйд поймал себя на том, что улыбается, – обещали нечто небезынтересное…

Чтобы проверить это наверняка, он предпринял еще несколько натурных опытов, пользуясь тем, что мисс Ассандра Прайс при помощи своего никелированного монстра легко сдерживает напор утренних посетителей. Некоторые из этих опытов могли бы показаться вполне невинными и больше напоминающими мальчишеское баловство, другие же могли бы серьезно обескуражить дюжину оксфордских профессоров с седыми бородами.

Сваренное вкрутую куриное яйцо, закрученное по часовой стрелке, останавливалось спустя три секунды – Лэйд засекал по хронометру, – а закрученное в обратном направлении крутилось бесконечно долго, причем на любой поверхности. Кунжутные семена, брошенные на стол, неизменно образовывали вензель Георга Пятого. Какао-порошок издавал отчетливый запах спаржи, а превосходный тростниковый сахар при горении испускал розовый дым.

Что ж, все понятно. Все складывалось. Знаки были ясны, как звезды июньской ночью. Как роспись сэра Александра Эверарда Хамбро на пятифунтовой банкноте.

– Забавно… – пробормотал Лэйд, невидящим взглядом уставившись в окно. – Что ж, возможно, это и кстати. Давненько тебя не было, старый бродяга… Мисс Прайс!

– Да, Чабб?

Сэнди выглядела рассеянной, но не потому, что ее утомили посетители, – основной поток беспокойных утренних гостей успел схлынуть, унося свою добычу, муку, пачули, тальк и турецкий изюм. Скорее потому, что его голос вырвал ее из очередной книги, которую она жадно поглощала, надежно укрыв на коленях под кассовым аппаратом.

Сегодня, кажется, это был «Капитан Фракасс», и Лэйд невольно ощутил вину за то, что ему пришлось вырвать Сэнди из недр замка герцога де Валломбрез, где отважный барон Сигоньяк в компании своих друзей-комедиантов вот-вот схватится насмерть с наемными герцогскими головорезами, – только лишь для того, чтобы вернуть в опостылевшую реальность.

Лэйд несколько раз прошелся по лавке, заложив руки за спину. Это была короткая прогулка длиной едва ли в дюжину шагов, не чета тем путешествиям, которые предпринимают бесстрашные джентльмены по Альпам, желая проверить свои силы, но обыкновенно она успокаивала его, как старого капитана успокаивает променад по крохотной капитанской каюте.

– Знаете, о чем я сегодня подумал, мисс Прайс?

– О гроссбухах? – Сэнди обладала даром быстро перемещаться между двумя мирами, вымышленным и реальным, но глаза еще несколько секунд беспомощно моргали. – Я помню, после мартовской ревизии у нас не сошлось восемь пенсов. Обещаю, я обязательно их найду, едва только…

– Нет, я подумал совершенно о другом. Кхм. Вы слышали, на Тасман-стрит месяц назад открылся «Одеон»?

Сэнди неуверенно кивнула. И конечно, тут же лишилась пары шпилек, сама того не заметив, – ее тяжелые пшеничные волосы бурно протестовали против любых причесок, которые ей вздумывалось устроить у себя на голове, при всякой возможности пытаясь вернуться в естественную, определенную природой форму.

– Кажется, слышала. А что?

– Говорят, превосходный синематограф, – небрежно обронил Лэйд, – по европейскому образцу, просторный зал, мягкие кресла и даже, вообразите себе, кондиционированный воздух! Говорят, на этой неделе там крутят «Рипа ван Винкля» с Джозефом Джефферсоном. Отличная лента! Просто отличная!

Сэнди нахмурилась, отчего Лэйд на миг невольно ощутил себя герцогом де Валломбрез, задумывающим какую-то интригу против Сигоньяка и его партии. Черт возьми, ничего удивительного. В «Бакалейных товарах Лайвстоуна и Торпа» синематограф никогда не был популярной темой для обсуждений, он и сам при случае не упускал возможности уколоть его, упрекая в легкомысленности и считая забавой для праздных бездельников.

– Да ну?

– Говорят, его будут крутить еще только три дня, представляете?

– Может, и будут. Мне-то что?

Лэйд сделал горестный жест рукой, подсмотренный им в театре, жест, который он обыкновенно приберегал для общения с чрезмерно ретивыми кредиторами.

– Как что, мисс Прайс? Как что? Да будет вам известно, Этти, служанка из «Глупой Утки», видела эту ленту уже трижды и нашла необычайно занятной. Аргарет, приказчица Скара Торвардсона, смотрела на этой неделе. Эсилия из «Домашних товаров»…

– Да я же никогда не… К чему вы это ведете, Чабб, а?

– Господь Всемогущий! Да к тому, что вы, кажется, остались единственной особой на Хейвуд-стрит, которая еще не видела эту ленту!

– А что, если и так?

– Фаршированная треска! – Лэйд гневно ударил ладонью по прилавку, но осторожно, чтобы не разбить склянок с уксусом и маслом. – Вы хотите, чтобы о Лэйде Лайвстоуне, уважаемом бакалейщике, пошел по Хукахука слух, будто он сживает своих работниц со свету? Будто запирает их в темнице, благоухающей несвежим маслом, лишая молодости и всех удовольствий, что ей свойственны? Хотите навлечь позор на мою седую голову? Заставить всех покупателей шарахаться прочь от моей лавки и плевать мне вослед на улице? Возбудить ненависть ко мне в целом городе?

Глаза Сэнди широко раскрылись.

– Что? Господи! Нет, что вы, я…

– Вот и отлично! – Лэйд запустил руку в кассовый аппарат, сварливо звякнувший выдвижным ящичком и чуть не прикусивший ему пальцы – этот верный зверь из никеля и стали признавал только легкую руку Сэнди, – и, повозившись там, извлек на свет немного потемневшую монету. – Потому что этим вечером вы идете в «Одеон» на «Рипа ван Винкля». И не возражайте. «Лайвстоун и Торп» оплатят вам это маленькое удовольствие. Сколько стоит нынче билет? Два пенни? Превосходно. Вот вам шиллинг. И не вздумайте приносить мне сдачу! Возьмите себе соленой кукурузы или шоколаду, или чем там еще лакомятся в наше время симпатичные юные девушки?

Сэнди уставилась на шиллинг так, точно это была черная метка в руке старого слепого пирата.

– Слушайте, Чабб, я не так уж сильно люблю синематограф, если по правде. Знаете, я собиралась задержаться сегодня после работы, чтобы разложить гроссбухи и все-таки найти те злосчастные восемь пенсов. К тому же…

Лэйд решительно покачал головой.

– Ну уж нет. И слушать не буду. Имейте в виду, мисс Прайс, сегодня вечером ровно в четыре часа я собираюсь вышвырнуть вас из этой лавки. А если вы попробуете вломиться силой, предупреждаю, для этого вам понадобится пожарный багор, лом и заряженное ружье!

Сэнди улыбнулась, но почти тотчас вновь нахмурилась. Ее брови, напоминающие тяжелые пшеничные колосья, неуверенно дрогнули.

– Это что… наказание? Я провинилась? Черт возьми, Чабб, я знаю, что иногда бываю немного рассеянной, я в самом деле чуть было не взвесила сегодня миссис Ронан «косихикари» вместо ямайского риса, который она просила, но я же… Постойте-ка!

– Ну что еще?

Брови Сэнди Прайс вновь дернулись и сделали стойку, точно пара грациозных охотничьих псов, учуявших запах добычи.

Дьявол. Он совсем позабыл, что мисс Ассандра Прайс хоть и была воспитана на беллетристике самого скверного пошиба, которую скармливают своим читателям писаки вроде Буссенара, Монтепена и Леру, но при этом не чуралась и полицейских романов, коими снабжают публику Коллинз, Габорио и прочие бумагомараки, воспитывая в читателях болезненную мнительность, подозрительность и…

Лэйд ощутил себя схваченным с поличным. Будто свет фонаря выхватил его в темной кухне с хозяйским серебром в руках или, того хуже, с куском свиного пирога во рту. Сэнди не отличалась ни высоким ростом, ни могучей комплекцией, по правде сказать, ее едва видно было за кассовым аппаратом, но в этот миг она сделалась даже более внушительной, чем покойный Саливан в своем блестящем полицейском шлеме.

– Вы ведь нарочно пытаетесь изгнать меня из лавки под любым предлогом, не так ли? Хотите убрать свидетелей? Ну и ну! Что это вы намереваетесь делать сегодня вечером, хотела бы я знать? Пригласить джентльменов из Хейвудского треста и резаться с ними в бридж до утра? Может, покурить тайком рыбьей чешуи? Заняться чем-нибудь еще предосудительным?

– Мисс Прайс! – Лэйд с достоинством расправил плечи. – У джентльмена в моем возрасте осталось не так-то много предосудительных занятий, которыми можно заняться без риска слечь на неделю с ноющей печенью или растянуть связки. Но…

– Но вы кого-то ждете! То-то я удивилась, что вы велели Диогену протереть стекла, а еще прибрались в своем кабинете. Вы кого-то ждете!

– Не исключено, – вынужден был признать Лэйд. – Не все же время мне сидеть с этими старыми индюками из Хейвудского Треста. Дело в том, что один мой старый приятель намеревался сегодня нанести мне визит, вот я и…

От удивления Сэнди выпрямилась за кассовым аппаратом, не заметив потери еще пары шпилек.

– Вы… Черт возьми, Чабб! Это дама? Скажите мне, это дама? Ваша приятельница? Может…

– Пресвятые пескари! – Лэйд вытер платком лоб. – Никакая это не дама! Это мой старый приятель, с которым я не виделся уже много лет. И поверьте, ровным счетом ничего предосудительного мы не затеваем. Раздавим пару бутылок вина, покурим трубки, предадимся воспоминаниям о той поре, которая согревает грезы стариков…

Сэнди улыбнулась.

– Вы не старик, Чабб!

– Но определенно состарюсь преждевременно, если буду и дальше пререкаться с вами, мисс Прайс! Это мое последнее слово – едва только пробьет четыре, вы покинете эту лавку и вернетесь лишь завтра утром. Кстати, я буду ждать от вас подробного доклада о жизни и бытии мистера Рипа ван Винкля, так и знайте!

Сэнди фыркнула, но приняла свою участь. Спустя минуту она уже сосредоточенно шевелила губами, забыв об этом разговоре, беззвучно перелистывая страницы книги, удобно расположившейся у нее на коленях. Судя по ее горящим глазам, в этот раз герцог Валломбрез превзошел сам себя, и дальнейшие события обещали быть куда удивительнее и интереснее тех, что разыгрываются обыкновенно под сводами «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа».

Лэйд мог ей только позавидовать.

Часы показывали два часа пополудни, и это означало, что ждать еще долго – многие и многие часы до самого вечера. Вот только, в отличие от Сэнди, он не мог позволить себе скрасить их досужими фантазиями. Его ожидало много работы.

* * *

Мистер Хиггс как-то заметил: «После того как телятина посыпана специями и водружена в печь, сделайте доброе дело во имя ваших близких – покиньте кухню и не появляйтесь там по крайней мере полтора часа. Поверьте на слово, изнывающий от ожидания джентльмен, меряющий нервными шагами кухню, способен доставить дополнительные неудобства прислуге и домочадцам, но никоим образом не ускорить процесс приготовления».

Мудрый старик.

Пытаясь занять себя делом в ожидании вечера, Лэйд заметил, что приносит куда больше проблем, чем пользы, – занятая мыслями голова отдавала рукам путаные и противоречивые приказы, отчего те вели себя точно парочка подгулявших китобоев, творя Бог весть что. Он трижды выронил совочек для сахара, ошибся на два пенса, отсчитывая мистеру Патни сдачу с шиллинга, а после чуть было не отпустил миссис Пиджин три унции керосина вместо оливкового масла.

Когда он разбил банку консервированных персиков, даже у Сэнди истощилось терпение.

– Господь великий, Чабб, вы что, вызвали на состязание Диогена, чтобы решить, кто из вас причинит этой лавке больше бед за один день? Знаете что? Отправляйтесь-ка лучше в свой кабинет, здесь я управлюсь и одна!

Упрек был обиден, но вполне справедлив. Ворча под нос, Лэйд удалился в комнатушку в задней части лавки, но и там не обрел успокоения. Беспокойство, овладевшее им с утра, не улеглось, напротив – немилосердно покусывало, точно постельные клопы из дешевых меблированных комнат.

Чтобы унять его, он сел было играть в шахматы, но не закончил даже первой партии – знакомые дебюты складывались в какую-то абракадабру, а фигуры разбредались по доске, точно выпущенные из загона овцы. Даже их силуэты вызывали в душе подспудную тревогу. Слоны казались зловещими, точно вырезанные из обсидиана идолы полинезийских божков, кони – окаменевшими чудовищами, выбравшимися из моря, ладьи – жертвенными алтарями, ждущими подношений…

Не закончив играть, он сложил шахматы обратно и взялся было за старую подшивку «Панча», которую держал как раз на такой случай, но обнаружил, что начисто утратил чувство юмора, – остроты и карикатуры, прежде казавшиеся уморительно смешными, обратились банальностями, не способными вызвать даже кривой усмешки, разве что изжогу.

Сэнди этим вечером словно нарочно испытывала его терпение. Она немилосердно долго проверяла дневную выручку, вписывая цифры в гроссбух так кропотливо, словно от этого зависела чья-то жизнь, протирала припорошенные мукой столы, безжалостно отправляла в мусор отслужившие свое бечевки и упаковочную бумагу. Лишь в четверть пятого она наконец соизволила набросить свой плащ и двинуться к двери.

– Чабб!

– Да?

– Я ухожу! На столике возле двери я оставила вам свежий номер «Луженой Глотки», как вы просили.

– Как я просил? – рассеянно уточнил он. – Зачем бы он мог мне понадобиться?

Сэнди укоризненно покачала головой. Она-то легко выскальзывала из мира литературного и воображаемого в мир суетный и наполненный великим множеством скучных бакалейных вещей.

– Там внутри субботний футбольный листок. Если не ошибаюсь, вы намедни заключили с мистером Маккензи какое-то пари насчет того, как ребята из Глазго сыграют с «Селтиком».

Лэйд лишь досадливо поморщился. На прошлой неделе они с Маккензи в самом деле заключили пари стоимостью в три пенса, но сейчас он был слишком возбужден, чтобы проверять футбольный листок. Газета никуда не денется до завтрашнего дня. А вот с тремя пенсами, похоже, придется распрощаться – победить Маккензи в споре можно, лишь заручившись помощью дьявола, да и его проклятые «Рейнджеры» вознамерились, кажется, выиграть все матчи вплоть до того момента, когда архангел Гавриил на правах верховного арбитра объявит перерыв в игре…

Шаги Сэнди по улице невозможно было с чем-то перепутать. Лэйд некоторое время с удовольствием в них вслушивался, как безотчетно вслушиваются все мужчины в цокот дамских каблучков. Размеренный успокаивающий ритм, перемежаемый неравномерными, выпадающими из общего строя нотками…

Убедившись, что Сэнди ушла, и затворив за ней дверь, Лэйд прошелся по кабинету, пристально разглядывая всю небогатую его обстановку. Стол, стулья, стены, обои, подсвечники, шкафы… Со стороны могло бы показаться, что он прикасается к предметам наобум, но он точно помнил, что ищет, – пальцы уверенно находили на нужных местах кропотливо вырезанные символы.

«Тики», «хику тахора», хвост кита, перекрученная спираль, акулий зуб, рыбацкий крюк…

Обманчиво простые на вид, некоторые из них походили на примитивные, нацарапанные детской рукой рисунки, но Лэйд помнил, сколько труда в них вложено. Некоторые требовалось немного подновить стальной булавкой, но большая часть не нуждалась в заботе. Он вырезал их много лет тому назад, но достаточно тщательно и кропотливо, чтобы знаки не стерлись даже за полста лет. Бакалейщикам свойственна основательность…

Что еще он мог позабыть? Лэйд торопливо огляделся. Бутылка вина – не какой-нибудь жижи, которую с молчаливого согласия гостей «Глупой Утки» принято считать вином, настоящее пино-нуар – уже откупорена, дышит, насыщая воздух мягкими полуцветочными ароматами. Шкатулка на столе – до нее наверняка не дойдет дело, но он привык подстраховываться даже там, где не требовалось. Шкатулка, вино и…

Свет. Не все гости любят яркий, царапающий глаза свет гальванических ламп. Лэйд выключил освещение, оставив гореть лишь газовый рожок, и тот закрутил до той степени, что в кабинете образовалась приятная мягкая полутьма. Что-то еще?.. Сверток. Небольшой сверток, обмотанный парусиной, в ящике его письменного стола. Лэйд поколебался, даже взял его в руки – увесистый! – но доставать не стал, спрятал обратно. Ни к чему. Сегодня Лэйд Лайвстоун не работает, сегодня он ждет гостя, важного гостя…

Черт. На все эти тщательные приготовления он истратил всего двадцать минут – времени в запасе оставалось еще много. Очень много.

Конечно, он мог бы состряпать какой-нибудь ужин, заручившись поддержкой мистера Хиггса, – Лэйд бросил взгляд в сторону книги, занимавшей почетное место на письменном столе, – ничего особенного, скромная холостяцкая трапеза, может быть, мясной пудинг или даже говядина по-веллингтонски… Лэйд вздохнул, так и не прикоснувшись к переплету. Нехитрая возня обыкновенно здорово успокаивает нервы, кроме того, позволяет скоротать прорву времени, но сейчас… Для того чтобы заниматься кулинарными хлопотами, нужно спокойствие и сосредоточение, неслучайно старый добрый мистер Хиггс мудро советовал оставить за порогом кухни все тревоги и заботы, подобно тому, как священники, отправляясь священнодействовать, оставляют снаружи все суетные мысли.

Черт, нет. Даже если ему удастся приготовить что-то пристойное, не переколотив при этом все тарелки и не спалив дотла весь дом, едва ли он сможет проглотить хотя бы один кусок. От напряжения лавочник совершенно утратил аппетит, а во рту сделалось сухо, как в Синайской пустыне.

На письменном столе Лэйд загодя собрал нехитрую холостяцкую закуску – яйца по-шотландски, сэндвичи с курятиной, баночку маринованных грибов, несколько кусков хорошего сыра, яблочный кекс… Едва ли его сегодняшний гость проявит интерес к закускам, его умеренность в еде граничила с аскезой, но ни один человек в Хукахука не посмеет сказать, что Лэйд Лайвстоун, почтенный бакалейщик и член Хейвудского треста, настолько позабыл стародавние законы гостеприимства, что не предложил уставшему путнику подкрепить свои силы.

Уставший путник…

Лэйд чуть было не усмехнулся.

Всякий раз, когда под окнами раздавались шаги, он, беспокойно круживший по кабинету, словно тигр по клетке, замирал, вслушиваясь. И всякий раз испытывал знакомый одним только хищникам зуд в костяшках – это заползали обратно напряженные острые когти.

Нет, не он. Еще не он. Не тот гость, которого он сегодня ждал.

Лэйд никогда не причислял себя к особам, наделенным музыкальным слухом, он не разбирал отличий между либретто Гилберта и Вудхауза, но чужие шаги чувствовал безошибочно, по одному только музыкальному рисунку определяя прохожего так же легко, как если бы пристально изучал его через окно с помощью мощного морского бинокля системы «Росс, Барр и Страуд».

Четкое маркато, сопровождаемое перестуком медных подковок по брусчатке, принадлежало его собратьям-лавочникам, запиравшим магазины и торопившимся, точно ночные мотыльки, на свет пивных, чтобы перехватить после хлопотного рабочего дня пару пинт «индийского светлого» с крекерами. Легкое глиссандо невесомых башмачков со звонкими горошинками каблучков могло означать только дам, которые в сумерках раннего вечера все как на подбор делаются хороши собой и загадочны, но, увы, не склонны проявлять никакого интереса по отношению к бакалейным товарам. Беспорядочное дробное нон легато – шумные чаячьи компании ранних гуляк, совершающих извечное паломничество от одного питейного заведения к другому и уже успевших основательно поддать пару.

Скрипучие размеренные шаги автоматонов, этих невозмутимых механических болванчиков, посланных хозяевами с каким-то немудреным поручением и держащихся при этом с герцогским достоинством. Заплетающаяся походка китобоев, слепо бредущих сквозь Хейвуд-стрит, как обледеневшие безлюдные корабли, потерявшие такелаж и паруса, движущиеся сквозь океанскую дымку. Суетливый стук детских башмачков…

Нет, не то, все не то. Лэйд знал, что отличит его походку, когда тот явится, надо лишь набраться терпения.

В сплетении музыкальных рисунков выдавался ритмичный скрип пожилого автоматона-фонарщика, идущего вверх по улице с грацией заводной игрушки. Лэйд знал каждую его остановку лучше, чем станции по маршруту скорого пассажирского от Саутгемптона до Нетли, разве что тащился он еще медленнее. Задержка возле очередного фонаря, скрип изношенных поршней, змеиное шипение газовой горелки – и в сумерках на Хейвуд-стрит делается на одну желтую звезду больше. Автоматон-фонарщик не любовался плодами своих трудов, его ждали сотни газовых фонарей, сотни остановок, а он был слишком деловитым и занятым механизмом, чтобы позволить себе обернуться. Иначе наверняка заметил бы нечто странное, то, что было не вполне видно с улицы, зато отлично – из окна «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа».

Лэйд приник к подоконнику, прервав свою бесконечную циркуляцию по кабинету.

– Так, зажег… Потушил горелку… Идет дальше… Смотри внимательно, Дигги, сейчас это и случится. Так, отошел и… Вот! Вот о чем я говорил! Смотри, Дигги, смотри! Как тебе?

– Сто пятый, – небрежно отозвался Диоген, покосившись в окно, – Северная башня.

Он ничуть не разделял интересов своего хозяина к вопросу уличного освещения, его вообще мало интересовало все, происходящее за пределами лавки. Некоторые автоматоны способны часами торчать у окна, разглядывая прохожих, но Диоген, точно мудрый философ, познавший жизнь, относился к ней пренебрежительно и сухо.

– Тору текау ма тору туна[[1]! – пробормотал Лэйд, едва не прижимаясь носом к стеклу. – Чертов фонарь погас сам собой, ты видел? А сейчас… Бам! Фонарь напротив «Скобяных товаров» Скара Торвальдсона! Бам! Фонарь напротив аптеки Фарлоу! Бам! Фонарь на углу Хейвуд-стрит! Пять фонарей погасли, и, представь себе, ровно те самые, что гасли прошлой ночью. А? Каково?

Ему не удалось впечатлить этим Диогена.

– Шагом подъезжай, слышишь, что я говорю? – отозвался автоматон тоном не то надменным, не то величавым. – А ежели у тебя кобуры при седле, держи руки подальше, а то вдруг мне что померещится, выпалю невзначай, вот тебе и вся недолга!.. А ну, покажись, что ты за птица!

Лэйд поморщился, не в силах оторваться от окна.

– Взялся опять вздор нести… Те самые пять фонарей, понимаешь? Они тухнут уже которую ночь подряд, но не это самое интересное. Смотри… Смотри внимательно. Фьюить! Зажглись! А теперь вновь погасли, как свечки на торте… Зажглись… Только погляди, эти пять фонарей будто смеются надо мной – зажигаются и гаснут, притом каждый в своем темпе… Как тебе такое, медная голова?

Диоген не выглядел смущенным, и неудивительно. Чтобы его смутить, требовалось нечто большее, чем череда беспорядочно мигающих газовых огоньков, почти незаметных в расчерченных огнями сумерках Хейвуд-стрит.

– Вы и есть та юная леди, о которой упоминал свидетель? – с достоинством осведомился он, отворачиваясь от окна.

– Ну конечно, изображай идиота и дальше, – проворчал Лэйд, – но помни, не за горами тот день, когда я выведу тебя на чистую воду. Я-то знаю, ты куда умнее, чем хочешь выглядеть, а твоя ржавая голова наверняка набита какими-нибудь хитрыми мыслишками и коварными замыслами. Но Лэйд Лайвстоун не из тех, кого можно застать врасплох, я говорю тебе это начистоту, потому что…

В дверь постучали.

* * *

Тук-тук-ту-бу-бук!

Стук был не таким поспешным и заискивающим, как у посыльных и разносчиков, но и не таким внушительным, как у полицейских и податных инспекторов. Уверенный, спокойный стук сильной мужской руки. Лэйд на мгновение ощутил, как разливается в груди поверх сердца липкое и холодное малярийное болотце.

Лэйд мог бы отпереть дверь сам, подбитый ватой шлафрок был достаточно теплым, чтобы промозглый холод, взявший манеру приходить в город по ночам, был бессилен ему навредить, но…

– Дигги! Будь добр, открой дверь. И проводи гостя в мой кабинет.

– Ну, хорошо! – отозвался автоматон, после чего неуклюже кивнул и засеменил в прихожую, лязгая на каждом шагу. – Пьем за здоровье мисс Манетт!

Лэйд вознес краткую молитву небесам за то, что хотя бы сегодня этот жестяной увалень не вздумал капризничать. Иногда, когда на него находило настроение поозорничать, даже самый невинный и простой приказ мог привести к непредсказуемым последствиям. Ему ничего не стоило вытащить на улицу все столовые приборы, или выкрасить потолки зеленой краской, или целый день дрессировать консервированных устриц прыгать через обруч…

В этот раз он не ударил в грязь лицом, выполнив поручение как нельзя более умело – и даже с некоторым шиком.

– Я англичанка, я сейчас на все готова, я свою жизнь ни в грош не ставлю! – зычно провозгласил он, отперев гостю дверь и звонко щелкнув воображаемыми шпорами. – Я только одно знаю, чем дольше я тебя здесь продержу, тем больше шансов спастись у моей птички. Посмей меня только тронуть, я тебе все космы повыдергаю!

Механический мерзавец… Лэйд едва удержался от того, чтобы вскочить из-за стола, схватить швабру и преподать этому наглецу небольшой урок хороших манер. То-то Диоген весь день вел себя как пай-мальчик – не шкодничал, не причинял беспокойства, не громил лавку почем зря – наверняка уже тогда втайне готовился к встрече гостя, выдумывая наиболее эффектное с его точки зрения приветствие. По этой части он, верно, считал себя не последним мастером в Хукахука.

Не далее как в прошлую среду этот разбойник поприветствовал пресвитера Робсона, интеллигентнейшего джентльмена, имеющего слабость к лакричным конфетам, возгласом «Здорово, старый хрыч! Все еще не помер, бегая за юбками, якорь тебе в дышло? Как насчет пропустить по маленькой за мой счет?», а мисс Дуган, застенчивую женщину средних лет, бравшую в лавке рисовую пудру, таким разнузданным и пошлым приветствием в стиле Джона Маккея[[2], что бедняжка еще по крайней мере неделю обходила лавку десятой дорогой.

Любого другого посетителя подобная отповедь заставила бы смутиться, а то и ретироваться прочь, но человек на пороге «Бакалейных товаров Лайвстоуна и Торпа», видно, был тертым малым, потому что не смутился и не растерялся.

– Диоген! Ах ты ржавый разбойник! Так ты еще не разнес эту богадельню вдребезги? До чего приятно тебя видеть!

Диоген заколебался на пороге. Привыкший своими выходками наводить трепет на хозяйских гостей или, по крайней мере, погружать их в беспокойство, он был сбит с толку и, кажется, немного растерян. Его луженая душа дрогнула.

– Возможно, – осторожно согласился он, отступая внутрь, – имея в виду честь нашей семьи, я бы, пожалуй, и решился доставить тебе такое неудобство. Так что не изволь гневаться.

– Черт меня побери, если это не Диккенс! Так ты заговорил Диккенсом, Дигги? Весьма недурно!..

– Вы, конечно, понимаете, о чем я хочу говорить, но если бы вы позволили мне открыть вам все, что я передумал и перечувствовал, мои опасения, страхи и надежды, все, что так долго заставляло меня скрывать мое чувство…

– Ну, довольно тебе, будет. Что, старина Лэйд у себя в кабинете? Проведи-ка меня к нему. Впрочем, нет, не стоит, я и без того знаю, куда идти. Ты, верно, и не представляешь, какой долгий путь мне пришлось совершить, чтоб постучать в эту дверь…

Гость не относился к числу тех, что бесконечно долго возятся в прихожей, устраивая шляпу и зонт, верно, передвигался налегке, не отягощая себя излишним количеством багажа. У него и походка была легкой, заставляющей старые половицы даже не скрипеть, а лишь поскрипывать. Но Лэйд, хоть и принял к тому моменту делано небрежную позу в кресле, поймал себя на том, что едва не вздрагивает от каждого скрипа – точно в спину вворачивают острый стальной шуруп…

Гость вошел в кабинет.

Он был немолод и пребывал на том отрезке жизни, на котором джентльмену позволено сделать краткий привал, чтобы бросить удовлетворенный взгляд назад, на проделанный путь, насладиться плодами своего труда – и вступить наконец в пору, наполненную запахом корицы и свежей выпечки, неспешными обстоятельными разговорами, хорошим пуншем и карточными пасьянсами, пору, именуемую также старостью.

Он был облачен в светлый габардиновый костюм, быть может, чуть более щегольский, чем пристало джентльмену его возраста, выкроенный по моде тридцатилетней давности и несуразно узкий в талии, однако превосходно ему идущий. Шелковый галстук цвета какао был завязан не абы как, а «принцем Альбертом»[[3] – узлом, выдающим не только ловкие пальцы, но и некоторую толику тщеславия.

Может, гость и не был одет так, как одеваются принцы-консорты, путешествующие инкогнито по тропическим островам британской Полинезии, но по меркам невзыскательного Миддлдэка, в котором человек с целой сорочкой и при галстуке уже считался респектабельным джентльменом, этот человек несомненно был бы признан желанным гостем в любом доме, не говоря уже про все окрестные лавки, трактиры и забегаловки.

Он был худ – не той аристократической благородной худобой, которая так выгодно выглядит на театральной сцене, а настоящей, болезненной, делающей черты листа острыми, будто вырезанными стальным резцом из слоновьей кости – отпечаток, который часто лежит на тяжелобольных, едва избавившихся от малярии или тифа. Под пыльным дорожным плащом угадывалась хрупкая стариковская стать, а его руки и ноги двигались иногда излишне порывисто, будто бы утратив какую-то согласующую их между собой передаточную шестерню, как это бывает у людей, недавно вставших с больничной койки.

Он изменился, подумал Лэйд, ощущая, как ладони сами собой делаются влажными, а тело, хоть и устроенное в кресле самым удобным образом, невольно деревенеет. Походка сделалась сдержаннее, резче, черты лица заострились, но глаза… Черт, глаза остались совершенно прежними.

Серые и внимательные, они не метались беспорядочно из стороны в сторону, как у досужих зевак, гораздых торчать по часу перед витриной, но и не застывали надолго в одном положении. Подобно глазам фехтовальщика, ощупывающим пространство вокруг себя, они двигались быстрыми короткими движениями по сложной траектории, не останавливаясь ни на одной поверхности более полсекунды. Гость не провел в комнате и минуты, но Лэйд готов был поставить полновесный соверен против пенни, что его глаза уже отметили, ощупали и взвесили каждую мельчайшую деталь, каждую соринку в зоне их досягаемости, каждый катышек шерсти или ореховую скорлупку. И уж конечно от них не мог укрыться хозяин кабинета, восседающий в кресле.

– Дорог огонь тому, кто с дороги, чьи застыли колени. В еде и одежде нуждается странник в горных краях! – провозгласил гость баритоном, немного надтреснутым, как это бывает у пожилых джентльменов, но все еще звучным и достаточно громким, чтобы беспокойно звякнуло стекло в серванте. – Гостю вода нужна и ручник, приглашенье учтивое. Надо приветливо речь повести и выслушать гостя!

– Господь великий! – страдальчески пробормотал Лэйд. – Мы с тобой знакомы столько лет, а я всякий раз забываю, что у тебя в голове содержится больше никчемных стишков, чем у продавца грошовых поэтических сборников в канун Рождества!

– Никчемные стишки могут показаться прихотью, – человек с серыми глазами мягко улыбнулся в ответ, – но поверь мне на слово, в жизненном багаже, который мы тащим из года в год, они занимают меньше места, чем носовые платки и башмаки, однако обладают свойством делать любой путь короче.

Должно быть, ему потребовалась целая прорва стишков в последнее время, рассеянно подумал Лэйд. Потому что он выглядит как человек, проделавший чертовски неблизкий путь. Светлый габардин был обильно покрыт дорожной пылью, обувь истоптана, да и держался он совсем не так, как джентльмен, проделавший необременительную прогулку перед завтраком в милю или две. Он выглядел как…

Лэйд кашлянул.

– Здравствуй, Бенджи. Прости, что не могу подняться и обнять тебя, как в былые времена, старина, чертова подагра совсем меня разбила. Годы берут свое.

– Здравствуй, Ген… Лэйд! – Гость улыбнулся. – Бьюсь об заклад, годы здесь ни при чем. Это все твоя привязанность к сдобным булочкам и двойным порциям пудинга. Смотрю, ты делаешься все более и более существенной частью моего кабинета.

– И самой лучшей его частью, заметь! Кроме того…

– Да?

– Это такой же твой кабинет, как и мой, Бенджи. Если ты не заметил вывеску, когда входил, эта пропащая дыра все еще именуется «Бакалейные товары Лайвстоуна и Торпа», а значит, мы все еще компаньоны, хочется тебе того или нет. По крайней мере до тех пор, пока тебя зовут Бенджамин Торп!

* * *

Кресло для гостей мало чем отличалось от хозяйского, но гость так долго устраивался в нем, будто это был «ведьмин стул» испанской инквизиции, покрытый множеством шипов и колючек. Его длинное, сухощавое, нескладное тело двигалось неспешно, со свойственной старикам осторожной грацией, словно каждое движение причиняло ему боль. Лэйд и сам испытал болезненную ломоту в костях, наблюдая за тем, как его компаньон принимает удобную позу.

Бенджамин Торп даже в лучшие свои годы не выглядел силачом, под слоем габардина не угадывалось стальных мускулов, а тонкие ухоженные пальцы отродясь не имели мозолей. Джентльмену нет нужды огрублять свои руки, утверждал он, поскольку он и без того в силах удержать все инструменты, от которых зависит его жизнь: писчее перо, вилку и курительную трубку. Если бы Господь Бог хотел создать меня для тяжелого неблагодарного труда, он создал бы меня слоном.

Он, верно, презирал грубую физическую силу, Лэйду ни разу не приходилось видеть, чтобы, хлопоча в лавке, Торп хотя бы единожды поднял что-то тяжелее гирьки весом в стоун. Но если дело становилось серьезным…

Однажды, прогуливаясь по Скрэпси, мы оказались в скверной ситуации, вспомнил Лэйд, и не сказать, чтоб по причине рассеянности или досадному стечению обстоятельств. Ситуация эта возникла всецело по нашей вине. Мы пытались понять, каким образом в подпольные рыбные притоны Нового Бангора проникает мясо голубого марлина. Отчаянно опасная дрянь, в одной унции которой содержалось достаточно яда, чтобы превратить две дюжины взрослых мужчин в пускающих пузыри чудовищ, поросших чешуей, с мутными рыбьими глазами. Мы проследили путь злосчастного марлина от рыбаков-контрабандистов до Скрэпси и уже собирались было проникнуть в сам притон, снабжающий отравой рыбоедов, когда обнаружили себя в узком грязном переулке – будто в Скрэпси есть широкие и чистые! – окруженные пятью джентльменами самого неблагообразного вида.

У одного из них имелся узкий рыбацкий нож, у трех его приятелей – топоры для разделки мяса и дубинки, пятый вооружился каким-то багром. И выглядели они совсем не так, как выглядят радушные хозяева, жаждущие расспросить тебя о здоровье и устроить поудобнее твой зонт. Черт, по правде сказать, мы с Торпом ощутили себя так, словно нас самих вот-вот разделают и подадут гостям на тарелке вместо голубого марлина – сарсуэла а-ля Лайвстоун и кеджери по-Торповски[[4]. Ужасно глупая ситуация. Я не захватил с собой револьвер, но при мне был хороший латунный кастет, и я надеялся, что уж парочку-то непременно уложу, даже если закончится все ножом в печенке, а Торп…

Никто даже не успел ничего сообразить, когда этот импозантный седовласый господин, похожий на доктора, – черт, он уже тогда не выглядел юным! – шагнул вперед, немного подгибая левую ногу, как-то по-особенному повел плечами, будто в танце, потом резко нагнулся, крутанулся, выдохнул…

Первый джентльмен отлетел в сторону так, словно оказался на пути у «Летучего Шотландца»[[5], позабыв про свой нож. Второй беззвучно повалился лицом вниз, как сноп соломы. Лэйд не помнил, что случилось с третьим и четвертым, помнил только, что пятый припустил наутек, размахивая сломанной рукой.

В другой раз – Лэйд не мог поручиться за обстоятельства, но память услужливо подкинула ощущение ноющих от усталости ног и запах жареной моркови – им дорогу преградил ямайский ярди[[6] весом в четыреста фунтов[[7], выглядящий так, словно природа намеревалась слепить из него носорога, но не угадала с пропорциями и, разочарованная, вынуждена была закончить дело кое-как. Сущее чудовище. По сравнению с ним некоторые отродья Левиафана, которых Торп учил его распознавать и обезвреживать, показались бы безобидными зверушками.

Лэйд принялся было растирать кулаки, гадая, сколько раундов сможет выстоять против этого здоровяка, но в дело опять вмешался Торп. Обезоруживающе улыбнувшись, он небрежно растер запястья, точно пианист, собирающийся приступить к игре, и вдруг выписал здоровяку такой роскошный короткий джеб, что бедный малый покосился, враз потеряв все направления света, и рухнул на землю, точно мешок с мукой.

Некоторые люди в Новом Бангоре, познакомившиеся с мистером Бенджамином Торпом, считали его безобидным кабинетным мистиком, и неудивительно, учитывая его склонность к хорошим габардиновым костюмам и безукоризненные манеры, из-за которых он частенько выглядел почтенным семейным адвокатом, спустившимся из дешевой пьесы Пембертона. Мало кто из них имел возможность убедиться – у этого человека кулаки Бобби Фицсиммонса[[8] и при этом пальцы Лэндона Рассела[[9].

Наблюдать за ним, когда он священнодействует со специями в лавке, было сущим удовольствием. Тонкие пальцы Торпа двигались так аккуратно и точно, что способны были подхватить одно горчичное зернышко. А уж когда он брался за изготовление амулетов!..

Горсть стекла, моток проволоки, несколько океанских ракушек, рыбьи кости, ржавые гвозди… Амулеты, созданные руками самого Лэйда, являлись безусловно рабочими – годы обучения не были потрачены впустую, – но выглядели по меньшей мере неказисто, напоминая безыскусные поделки полли или грубые детские игрушки. Когда же за дело брался Торп, его пальцы сооружали столь изящные вещицы, что впору выставлять в витрине ювелирного магазина – и при всей своей изящности они в большинстве своем оказывались убийственно эффективны.

Некоторые его клиенты имели возможность убедиться в этом лично.

Богхед, вспомнил Лэйд, этого парня звали Богхед, хоть это и странно – имя у угольщика. Он выглядел как… Черт. Он выглядел многим хуже тех бедолаг, обугленные тела которых пожарные крючьями вытаскивали из обгоревших руин Мьюзик-холла в Суррее в шестьдесят первом[[10]. Должно быть, пламя разъедало его изнутри не первый год, потому что кожа превратилась в сухие хрустящие пергаментные лоскуты, прилипшие к черепу, а единственный уцелевший глаз, высохший, пожелтевший, прикрытый коростой расплавленного века, взирал с холодной крокодильей злобой. Вместо второго зияло отверстие – обугленный провал трех дюймов в диаметре, похожий на дырку внутри гнилого ореха, обнажающий почерневшие внутренности черепной коробки, извергающий из себя хлопья жирного человеческого пепла. Когда этот тип шевелился, мы слышали доносившийся из-под его плаща треск, но это трещали не швы, сделанные нерадивым портным, это трещала его медленно поджаривающаяся на костях плоть…

Угольщик.

Лэйд никогда не любил это племя и старался не вести с ними дел. Невесть за какие грехи отданные во власть огня, неспешно пожиравшего их изнутри, расплавляя жир и превращая в невесомый пепел внутренности, испытывающие тысячи самых разнообразных оттенков боли, угольщики быстро утрачивали и милосердие, и инстинкт самосохранения, делаясь безжалостными и жестокими убийцами. Они редко покидали свое тайное укрытие в Ржавом Рубце, где коротали время, жадно поглощая все известные человеку зелья и снадобья, способные хоть немного утолить съедаемую их боль. Но если уж покидали, на их фоне меркли даже самые кровожадные головорезы из Скрэпси.

У Богхеда имелась веская причина искать встречи с мистером Бенджамином Торпом.

Полгода назад он заключил с ним договор о том, чтобы тот замолвил за него словечко перед Девятью Неведомыми. Да, он не заплатил вперед, но он вправе рассчитывать, что мистер бакалейщик выполнит его просьбу со всем прилежанием, ведь, согласитесь, джентльмены, будет обидно, если его роскошная кожа, такая мягкая, такая белая, вдруг пострадает, утратив свои превосходные свойства…

Многих людей из числа почтенной публики один только вид Богхеда заставил бы развернуться и бежать прочь, но Торп держался так, словно беседовал со своим постоянным клиентом, терпеливо объясняя, отчего никак невозможно отпустить ему сахарную пудру на этой неделе. Со своей стороны он, Бенджамин Торп, сделал все возможное, чтобы облегчить участь мистера Богхеда, и даже многое сверх того. Увы, Девятеро Неведомых – это не попечители сиротского приюта и не меценаты, они зачастую капризны, сварливы и жадны, не говоря уже о том, чтобы играть в благотворительность. Возможно, если немного подождать…

Богхед щелкнул черными, как уголь, зубами, прикрытыми узкими полосками сушеного мяса, прежде бывшими губами. Сжигаемый заживо огнем, он сам был беспокойным, как открытое пламя, мягкий голос Торпа не успокаивал его, лишь растравливал. Нет, он не станет ждать. Он пришел сюда, при свете дня, в Миддлдэк, чтобы получить свое – или взыскать неустойку. И лучше бы мистеру Бенджамину Торпу поскорее осознать всю серьезность своего положения, или он, мистер Богхед, будет вынужден утащить его с собой в Ржавый Разлом, повесить в раскаленной добела медной клетке и продемонстрировать, сколько восхитительных градаций и оттенков есть у такого обыденного и скучного слова, как «ожог»…

Ситуация была паскудная. Вспомнив ее, Лэйд на миг ощутил сладковато-соленую нотку горелого мяса, напомнившую ему десятки погибших в печи бифштексов. При нем был револьвер, но палить в угольщика – дело опасное. Их плоть местами обуглена до каменного состояния, кроме того, выстрел в упор может выплеснуть наружу чудовищный жар, превратив его в живую бомбу. Что говорить, тогда он чертовски перенервничал. Он, но не Торп. Благодушно улыбаясь, Торп повторил свои доводы во второй раз. И собирался повторить в третий, когда Богхед, заскрежетав сгоревшим ртом, бросился на него.

Торп не отошел ни на дюйм в сторону. Его правая рука беззвучно нырнула в жилетный карман, а вынырнула с изящной вещицей – чем-то вроде небольшой стрекозы из серебристой проволоки с кусочками янтаря и стеклянными бусинами. На редкость хорошенькая поделка, напоминающая элегантную дамскую брошь. Торп безжалостно раздавил ее в руке, разрушив хрупкую красоту. И Богхед вдруг споткнулся на середине шага, выперхал из тлеющих легких водопад раскаленной черной сажи, изумленно взглянул на Торпа своим единственным уцелевшим глазом и…

Рассыпался по мостовой мягким пеплом. Торп вздохнул и отряхнул ботинки, а после сказал…

– Смотрю, ты почти ничего не изменил здесь. Лавка выглядит точь-в-точь так, как в тот день, когда я ее оставил.

Лэйд едва было не вздрогнул от неожиданности.

Черт, он и не заметил, что, усадив гостя, развалился напротив него, а взгляд, потеряв концентрацию, чертит бессмысленные узоры по стертой крышке стола, как потерявшее управление судно. Некоторые воспоминания вторгаются без приглашения, шумной оравой, точно бесцеремонные старые приятели, устраивая сущий кавардак и нарушая привычное течение мысли. Требуется время, чтобы изгнать их восвояси, но даже после этого, наводя в голове порядок, ощущаешь легкий бриз возмущенного ими воздуха в больших пустых комнатах…

* * *

– Бог мой, ты даже мебель оставил прежнюю!

– Я собирался ее продать, – проворчал Лэйд, – даже дал в «Серебряный рупор» объявление о том, что продаю недорого прелестный мебельный гарнитур неустановленной поры, по всей видимости принадлежавший еще Эдмунду Великолепному[[11]. Сервант, четыре стула и комод, а также некоторую штуку, которая, надо думать, была гробом почтенного британского воина или двухвесельным ялом, но которую договаривающиеся стороны согласны считать письменным столом…

– Без успеха?

Лэйд сокрушенно покачал головой.

– Как видишь. На этом острове все еще слишком много благоразумных людей, никто на нее не позарился. Возможно, если мне удастся найти семью зажиточных термитов…

Торп мягко провел рукой по подлокотнику. Когда-то сильная, его рука сморщилась и пожелтела, так что сама мало чем отличалась от дерева.

– Спасибо, что сохранил здесь все. Такое ощущение, словно я вышел отсюда вчера.

Лэйд почувствовал подспудную тяжесть в районе правого подреберья. Обычно подобное чувство донимало его, если случалось перебрать хереса в «Глупой Утке», но сейчас оно свидетельствовало о чем-то другом.

– По правде сказать, тебя давненько не было, Бенджи. Ну а мебель…

– К слову, чем это здесь воняет? Как будто несвежим и… Великий Боже, Лэйд, ты что, устроил в подвале цех по разделке китов?..

Лэйд втянул носом воздух.

– Не преувеличивай, всего лишь немного попахивает. На прошлой неделе я взял у Атчиссона восемь фунтов масла и, кажется, поспешил.

– У Атчиссона? – Торп нахмурился. – Да ведь он же разбойник! Если он в этот момент не мчится по волнам под черным флагом в компании со стариной Тичем Черная Борода, то только потому, что морской воздух не благоволит его радикулиту…

– Не бери близко к сердцу, Бенджи. Запашок скверный, но он уйдет. Я прикажу завтра Дигги вытащить чертово масло на свалку и проветрить лавку.

Диоген, жестяной болван, старался не маячить перед глазами, но, услыхав свое имя, не упустил возможности вмешаться в разговор.

– Я так счастлива, папа, я благодарю провиденье за это великое счастье, за то, что оно послало мне Чарльза, а Чарльзу меня! – продекламировал он горестно, прижав грубую лапу к тому месту своего бочкообразного торса, где следовало располагаться сердцу. – Но если бы я не могла по-прежнему жить рядом с вами и для вас, если бы мне после свадьбы пришлось жить врозь с вами, хотя бы вот через эту улицу, я чувствовала бы себя несчастной, без конца упрекала бы себя, мне было бы так тяжко, что и сказать не могу. Даже вот и сейчас…

– Поди прочь! – крикнул на него Лэйд. – Убирайся, сумасшедший граммофон!

Диоген неохотно покинул кабинет, на ходу извергая из себя бессвязные обрывки чужой речи, перемежаемые бодрыми звуками сиранды[[12], но еще некоторое время оставался в пределах слышимости, неустанно что-то твердя самому себе, жарко клянясь и угрожая.

– Забавный малый. – Торп усмехнулся, проводив его взглядом. – Вдвойне забавно, что я до сих пор не могу припомнить, где купил его. Знаешь, бывают такие сумеречные состояния рассудка, когда делаешь что-то, не отдавая себе отчета, словно в бреду. Вот и с Дигги такой случай. Я был уверен, что выиграл его в карты у нашего доброго знакомого, доктора Фарлоу, на одной пятничной пирушке, но оказалось, что Фарлоу его знать не знает. Проклятый пунш… После докторского пунша немудрено забыть собственное имя! Представь себе, я даже пытался навести справки в конторе у братьев Бауэр, думая, что приобрел его там, подчинившись непонятному порыву, но приказчик заверил меня, что, хоть эта штука и похожа по многим признакам на модель «Д», он ручается, что за всю прошедшую неделю не сбыл ни одной такой, – модель старая и не самая удачная, вчистую проигрывающая автоматонам новых серий «Е» и «Ф» – Евдемам и Фалесам. Верно, я купил его где-то на улице, возвращаясь от доктора Фарлоу после пунша, и это вдвойне странно. Во-первых, как тебе известно, я не благоволю спонтанным покупкам, во-вторых, пересчитав деньги на следующий день, я обнаружил недостачу двух пенсов – совсем не та сумма, за которую можно в наше время купить автоматона, пусть и немного устаревшего…

– Это Дигги-то немного устаревший? – хмыкнул Лэйд. – С таким же успехом можно сказать, что проза Альдхельма[[13] уже не пользуется былой популярностью или старая добрая каракка «Джордж» немного уступает в комфорте новомодному «Британнику»[[14]. Дигги – никчемный кусок старого хлама, Бенджи. Может, ты не в курсе, но серия «Д» давно отправилась на свалку, сейчас в ходу «К» и «Л» – Ксенофонты и Левкиппы.

Глаза Торпа несколько раз озадаченно моргнули.

Серые, неброского цвета, они способны были принимать множество оттенков, от вытертого фетра до холодной стали. Сейчас эта серость была серостью сухих крыш Миддлдэка, давно не орошаемых дождем и порядком запыленных.

– В давние дни орлы клекотали, падали воды со склонов Химинфьелль… – Торп улыбнулся, но в этой улыбке ощущалось некоторое смущение. – Время – будто река, Лэйд. Эта река может казаться неспешной, даже ленивой, как Темза, но стоит отвлечься на минуту, забыв про весла в руках, как тебя завертит, закрутит и повлечет с такой силой, что деревья на берегу сольются друг с другом… Я в самом деле давненько не навещал тебя. Сколько лет прошло с тех пор, как я переступал порог этой лавки? Года три, а? Ну, неважно. Мне приятно видеть, что наша с тобой дыра все еще на месте, что ты не устроил здесь варьете с пляшущими полуголыми девицами, или рыбный притон, или… Ого! И ты здесь, старый знакомый! Ты так и не избавился от этого чудовища, Лэйд?

Серые глаза Торпа остановились на книге, лежащей на письменном столе. Лэйд был уверен, что они давно обнаружили ее, мимоходом отметив, как отметили тысячи прочих деталей в его кабинете. А эта определенно была не самой примечательной и броской из них.

Порядком потертая, с засаленным переплетом и ветхим корешком, она выглядела куда старше своего истинного возраста, тем более что пожелтевшие страницы изрядно покоробились, но Лэйд не променял бы ее даже на драгоценную Библию короля Якова первого издания.

– Мистер Хиггс – мой незаменимый советник, – с гордостью заметил Лэйд, погладив пальцем обрез. – Хочешь верь, хочешь нет, но у этого парня всегда имеется наготове мудрый совет по любому вопросу. Даже не представляешь, сколько раз он утешал или ободрял меня в те минуты, когда положение казалось скверным, как никогда. Настоящий мудрец!

– Я знаю. Это ведь я свел вас с ним когда-то, много лет тому назад.

– Ты. И я до сих пор чертовски признателен тебе за это.

Торп улыбнулся, отчего его глаза приобрели оттенок стиранной фланели.

– Между прочим, это была случайность. Не помню, рассказывал ли тебе…

– Случайность? Какого рода случайность?

Торп усмехнулся, но эта усмешка не приглушила болезненную бледность его лица, напротив, на миг углубила морщины, сделав их еще более острыми. Он не просто устал, подумал Лэйд с неприятным чувством, похожим на рассасывающийся в груди кофейный осадок, он сильно изможден. Как человек, которому довелось пешком пересечь пустыню. Черт, он в самом деле порядком сдал за эти годы… Так скверно он выглядел только однажды, когда изгонял мелкую злокозненную тварь из маленькой мисс Таффт, платя собственной кровью за каждую минуту ее жизни…

– Первоначально я собирался вручить тебе «Теорию гальванодинамики и влияния природы механических напряжений в возбужденных дигальваниках» Джозефа Лармора[[15].

Лэйд уставился на него поверх стола и, верно, выглядел в этот момент чертовски глупо, потому что глаза Торпа посветлели – серая фланель словно выцветала на солнце.

– Гальвано… что?

– Фундаментальный и солидный труд по физике, способный причинить сотрясение мозга даже прущему полным ходом носорогу. Я нарочно держал его для случая, когда очередному гостю Нового Бангора потребуется помощь скромного бакалейщика, но… Каприз судьбы! Когда эта книжонка мне понадобилась, я не сумел вспомнить, куда она запропастилась. С книгами эта беда случается даже чаще, чем с прогулочными тростями и запонками. В общем, мне пришлось схватить первую попавшуюся в лавке книгу – и это была «Большая поваренная книга Хиггса». Не иначе, забыл кто-то из покупателей, я-то таких книг отродясь не покупал…

– Ты смеешься. Признайся, Бенджи, ты попросту смеешься надо мной?

Торп не смеялся, но его серые глаза на секунду приобрели теплый оттенок, как это бывает промозглым сырым мартовским утром, когда бледное немощное солнце едва-едва касается крыш.

– Клянусь консервированными персиками, я совершенно серьезен. Так все и было. Надеюсь, ты не в обиде на меня за это? Сам знаешь, нет ровно никакой разницы, что это за книга. Хоть сборник средневековых фламандских поэм, хоть пособие для столяра-любителя или каталог индийских почтовых марок. Важно не то, что внутри книги, а…

– Важно, чтобы эта книга всегда была под рукой, – кивнул Лэйд, – чтобы служила якорем для здравомыслия, поглощая и концентрируя твое внимание. Я помню. Ты так и сказал мне в тот день, вручая ее: «Каждый раз, когда Он сыграет над тобой очередную злую шутку и тебе будет казаться, что твой рассудок плывет, сворачивая на зыбкую тропу, открывай книгу в любом месте и читай. Читай, пока не зарябит в глазах! Читай до головокружения! Читай, пока не ощутишь твердую почву под своим рассудком и не почувствуешь, как к тебе возвращается здравомыслие!» Это был чертовски полезный совет, Бенджи.

– Я даже помню, чем ты за него отплатил. Если не ошибаюсь, ты швырнул книгу мне в голову, пожелав по-маорийски такого, чего я отродясь не делал, – Торп тихо рассмеялся, задрав бледный острый подбородок, – и, пожалуй, не смогу – пока остаюсь джентльменом и мужчиной обычного человеческого телосложения!

* * *

Лэйд ощутил, как к лицу приливает кровь, образуя на щеках теплый малярийный румянец.

– Прости меня, Бенджи, – пробормотал он. – Ты был мудрым опытным охотником, а я – сопляком. Медленно теряющим рассудок и катящимся к пропасти.

– Ты был молод.

– Я был молод, – согласился Лэйд, – а еще – глуп, самоуверен, очень упрям и зол на весь мир. Я мнил себя большим специалистом по иллюзиям. Ты ведь знаешь, чем я занимался до того, как проклятая «Мемфида» притащила меня сюда?

Торп кивнул.

– Знаю.

– Первый же год стал для меня кошмаром. Сам знаешь, как этот остров обходится с новичками. Я метался, как одержимый, искал какие-то спрятанные зеркала и тайные ходы, ощущая себя так, будто не вовремя вышел на сцену и оказался в разгаре пьесы-бурлеск. Неудивительно, что Он едва не сожрал мой разум с потрохами.

Лэйд провел пальцем по обложке книги несколько бессмысленных линий, не объединенных ни в одну фигуру.

Едва не сожрал, подумал он. Черт, Бенджи, ты даже не представляешь, насколько я в ту пору был близок к сумасшествию.

Я остервенело сражался с чудовищами, которых Он на меня напускал, не разбирая, где живая плоть, а где мираж, рвался, хрипя окровавленной глоткой, взрывая песок лапой, не замечая, что похож на тех обезумевших жеребцов, что, впав в буйство, норовят размозжить себе голову о стену конюшни или удавиться на собственном поводу. Я тянул во все стороны сразу, везде видел опасность, меня трясло от ужаса и отвращения одновременно, я тонул в кошмарах и страшных иллюзиях…

Торп слабо улыбнулся.

– Никто из нас не любит вспоминать свое с Ним знакомство. Оно похоже на начало судебного процесса, который будет длиться всю оставшуюся жизнь, процесса, на котором ты уже трижды раскаялся, подкупил судью, восемь раз пытался сбежать, несколько раз загремел в карцер, задушил пару охранников, но так и не понял, какое преступление совершил…

Лэйд ответил мрачной усмешкой.

– Скорее, на знакомство с ночным кошмаром, – пробормотал он, борясь с желанием встать и разжечь камин, чтобы не ощущать сгущающуюся вокруг себя ледяную сырость, – который проникся к тебе такой симпатией, что решил не разлучаться с тобой ни ночью, ни днем. Ночной кошмар, влюбленный, флиртующий, медленно выпивающий тебя, как вино… Когда мы с тобой познакомились, я уже год был жителем Нового Бангора. Год, состоящий из нескончаемого кошмара, облепившего тысячами ядовитых щупалец и терпеливо пощипывающего со всех сторон, силясь определить, где плоть податливее и слабее…

Торп сдержанно кивнул.

– Ты скверно выглядел в ту пору, мой мальчик, – негромко произнес он, – у тебя и взгляд в ту пору был такой, как у…

– У тигра? – усмехнулся Лэйд. – Тигра с оскаленной пастью?

– У пса, – спокойно поправил Торп, – издыхающего от бешенства посреди улицы. Затравленный, безумный, лихорадочный. Помню, едва лишь тебя увидел, сразу подумал – этот малый долго не протянет. Левиафан уже почти сломил его. Свел с ума, лишил надежды, заморочил голову.

– Целый год, Торп! – Лэйд невольно повысил голос. – Целый год наедине с древним чудовищем, выцарапывающим разум, как моллюска из панциря на герцогском приеме – изящными серебряными щипчиками. Признаю, я был недалек от умопомешательства. Я бился со всеми тварями, которых только мог найти, я объявил войну крысиной братии из Канцелярии, я вынюхивал следы, которых не существовало в природе, и строил теории одна безумнее другой… Я забирался в места, куда по доброй воле не сунулся бы даже сейчас. Я говорил с существами, при одной мысли о которых меня до сих пор трясет нервной дрожью. Сейчас даже вспоминать тошно, что я только не делал, пытаясь покинуть остров. Черт возьми, как-то раз я оседлал демонический поезд и, веришь или нет, сделал на нем восемь миль! А однажды… Не помню, рассказывал ли тебе об этом. Однажды я настолько отчаялся, что отправился прочь пешком! Пешком, во время отлива, по морскому дну…

Торп вздохнул, потирая пальцами высокий бледный лоб.

– Ты ведь знаешь, что я не всегда был охотником?

– Допустим.

– В прошлой жизни, прежде чем меня призвал Новый Бангор, я был филологом, – Торп слабо улыбнулся, будто бы припоминая что-то забавное, полузабытое, – специалистом по англосаксонской литературе и мифологии, кабинетной мышью, не показывающей носа за порог. Но у меня был приятель из Монмута. Как-то раз он поделился ценным наблюдением, которому я тогда не придал значения, вспомнил лишь здесь… Он не был какой-то важной шишкой из адмиралтейства, обычным корабельщиком из числа тех, что устраивают морские круизы по маршруту Лондон – Тасмания. Скотленд-Ярд организует такие для одиноких джентльменов, неравнодушных к чужому добру. Поместье Брикендон[[16] – не слыхал?

– Нет.

– Каторжники, сказал он, в массе своей пестры и не похожи друг на друга. Фальшивомонетчики из Кроуборо, убийцы из Сифорда, брайтонские разбойники, нортгемптонские душители… В жизни не найдешь столь разношерстной публики, как на борту каторжной посудины, даже в парламенте! Но через некоторое время, проделав этот рейс раз пять, постепенно начинаешь вычленять отдельные лица из общей массы, мысленно разделяя их на две категории. Первая – молодые и сильные. Физически крепкие, уверенные в себе, не дураки подраться, нередко уже имеющие кровь на руках, они с первого дня на борту играют мускулами, заедаются с охраной, точат тайком самодельные ножи и шлепают картами. Вторая категория – старики вроде меня и увечные калеки. Седые, вялые, бесцветные, слишком слабые и немощные, чтобы кому-то угрожать, равнодушные ко всему, включая собственную судьбу, они готовы безучастно сидеть на солнышке целый день, поплевывая в воду. Первые смотрят на них презрительно – дряхлая капуста, ничтожества. Но знаешь что?

– Что? – покорно спросил Лэйд.

В серых глазах Торпа мелькнула бесцветная искорка.

– Сделав несколько рейсов, мой приятель заметил одну странность. Каторжники из первой категории, которых он привозил к тасманским берегам в прошлые разы, отчего-то резко теряли в количестве. В то время как каторжники из второй категории оставались почти в том же числе. Сильные исчезали, а слабые продолжали жить. Разве не загадочно? Разве это не нарушение выведенного почтенным Дарвином закона жизни?

– Не так загадочно, как проклятые восемь пенни, которые я уже месяц пытаюсь сыскать, – пробормотал Лэйд. – В чем разгадка?

– Мой приятель разбирался некоторое время, но все же разобрался. Первые были сильны. Но это не было их спасением, это было их погибелью.

– Объясни.

– Сила – полезная штука, но имеет значение, лишь только когда располагает точкой приложения себя к чему-то в пространстве. Лишенная такой точки, запертая внутри себя, она быстро превращается в саморазрушающую искру, исходящую жаром, слепой кинетический сгусток. Оказавшись на тасманских берегах, в чудовищных условиях, кажущихся кошмаром для белого человека, сильные погибали первыми. Их сила, ярость, самоуверенность не давали им покорно подставлять голову, принимая смерть. Они боролись и…

– Умирали еще раньше?

Торп осторожно кивнул.

– Некоторые бросались на охрану – и получали свои несколько гран свинца между лопаток. Другие удирали в джунгли, где их пожирали леопарды, или сигали в воду, не подозревая о смертоносных рифах и акулах… Сила не может оставаться в покое, она обречена искать выход и крушить стены в его поисках. Не понимая, что губит саму себя, будучи заключенной в замкнутый круг саморазрушения. В то же время увечные, старики и калеки спокойно существовали, иной раз весьма внушительное время. Не томимые силой, не испытывающие соблазнов, они были согласны просто жить в любом качестве – и жили гораздо дольше своих незадачливых и более сильных товарищей. Вот тебе и Дарвин.

Лэйд заворчал, потирая подбородок. Сам не зная, что испытывает, досаду или облегчение.

– Премилая история. Ты имел бы с ней успех на каком-нибудь благотворительном обеде. Может, даже какая-нибудь расчувствовавшаяся дама подарила бы тебе шиллинг.

Торп пропустил остроту мимо ушей, его глаза сохранили сосредоточенный серый цвет – цвет холодной земли, укрытой густой тенью ветвей.

– Завтра по всему Хукахука расцветут лепидодендроны[[17] – и никто не обратит на это ни малейшего внимания, будто так и положено. А может, коровы начнут давать вместо молока чистый джин, или у нас появится новый зеленый цвет – никто и ухом не поведет… Человек, которого Он привел сюда, должен научиться не просто смиряться с невозможным, он должен принимать его всеми фибрами души. Создать вокруг разума слой мягкой брони, чтобы не разбить его вдребезги. Это тяжелая работа, Лэйд, для которой надо уметь стреножить собственную силу, унять вопящие от ужаса животные инстинкты, влекущие к гибели. Иначе… Мы оба с тобой знаем, что получается из людей, которые оказались слишком слабы, чтобы принять Его правила. И что могло бы случиться с тобой, если бы ты вовремя не обуздал агонизирующий рассудок.

Да, подумал Лэйд, превосходно знаем.

– Ты ведь помнишь мистера Варетотара?

– Макету Варетотара? – уточнил Лэйд без особой охоты. – Здоровяк-полли с острова Мотуарохия, который едва не разломил меня надвое, как спичку?

– Да, он самый. – Торп улыбнулся, но его серые глаза сохранили прохладу неглубокого илистого пруда. – Я часто вспоминаю его, когда речь заходит о том, как не взятая под контроль сила, одержимая запутавшимся рассудком, способна погубить человека. Мистер Варетотара, если не ошибаюсь, попал сюда прямиком из тюрьмы?

– Да, из тюрьмы в Окленде. Там вышла какая-то дурацкая штука с юрисдикцией, прокурор Колониального офиса Ее Величества и местная администрация туземных племен сцепились друг с другом за право надеть ему на шею пеньковый галстук. Мистер Варетотара воспользовался предоставленной ему отсрочкой наилучшим образом – выломал решетку на окне и сбежал, прихватив рыбацкую лодку.

Торп кивнул, и Лэйд даже удивился, что его немощная тонкая шея не произвела при этом колодезного скрипа.

– О да, мистер Варетотара не был покорным и трепетным гражданином, бледнеющим перед носителями закона. Подобно своим предкам, полинезийским воинам, он был свободолюбивым дикарем, не признающим над собой ничьей власти. Способный голыми руками крушить стальные решетки или отправиться через океан на утлой лодчонке.

– Макету Варетотара был убийцей, – сухо заметил Лэйд. – На Мотуарохии он убил пятерых – вдову и ее детей. Размозжил им палицей черепа. Только потому, что счел, будто его обманули при оплате работы. Так что в некотором смысле я рад тому, что мистер Левиафан заключил его под свою юрисдикцию, куда более могущественную, чем у всего флота Ее Королевского Величества…

Костлявые руки Торпа вяло шевельнулись на подлокотниках кресла, точно пара мертвых истлевающих китов на своих ложах.

– Не помнишь, сколько он протянул здесь?

– Месяц, – кратко отозвался Лэйд, – немногим больше месяца.

Торп кивнул.

– А ведь у себя на родине он служил образцом несгибаемого упрямства и силы духа… Увы. Его разум быстро сломался, столкнувшись с Его законами и правилами, не в силах принять составляющую, которую дикарский рассудок считал невозможной. А сила, лишенная разума, неумолимо повлекла его к гибели. Помнишь, чем он кончил?

– Я помню мистера Варетотара, – холодно кивнул Лэйд, – но не в человеческом обличье. К тому моменту, когда мы познакомились, он уже начал свое превращение в тысячефунтовую[[18] мадагаскарскую акулу на двух ногах. И черт меня побери, если бы я хотел увидеть эту тварь вживую еще раз.

Нет, не хотел бы.

Он вдруг отчетливо вспомнил острую аммиачную вонь – запах крови этой твари. Вспомнил темную подворотню в Скрэпси, в которую они с Торпом ее загнали, вспомнил хриплое затравленное дыхание – и еще тот треск, с которым ворочались хрящи в ее растерзанной картечью груди.

На какой-то миг ему стало жаль это существо. Перепуганное, истекающее слизью и сукровицей из многочисленных ран, так и не завершившее свою страшную трансформацию, покрытое вперемешку лохмотьями человеческой кожи и чешуи, с огромной бесформенной головой, расколотой пополам ужасной зубастой пастью…

Он видел ее глаза – еще не рыбьи, уже не человечьи, похожие на полупрозрачные пузыри, внутри которых животная ярость сменилась отчетливым – совершенно человеческим – страхом.

– Я и забыл, до чего живучи акулы, – произнес Лэйд, ощущая суконную сухость в горле. – Даже с зарядом дроби в груди мистер Варетотара оставался слишком опасен, я сделал лишний шаг – и этот ублюдок едва не разорвал меня пополам. Но только ты успел раньше. Подскочил и вонзил ему кинжал прямо в глаз.

– Приятно было оказать тебе эту маленькую любезность, – Торп негромко скрипуче засмеялся, – ты спасал мне жизнь не меньше. Помнишь тот раз, когда мы загоняли шаловливого мельничного боггарта[[19]? Мерзавец подкараулил меня в той чертовой норе и едва не задушил, как цыпленка. Все решила секунда – ты успел схватить меня за сапоги и вытащить прочь, а не то…

Мистер Варетотара был не последним в своем роде, мрачно подумал Лэйд. Были и другие – много других. Джимми Говернор по прозвищу Джимми-Мозги-Всмятку, Фрэнк Тэйлор, Фредрик Холл, Питер Хэд, Ночной Хирург… Некоторые имена сидели в памяти, точно старые осколки, обросшие жестким мясом, почти не тревожа, другие отзывались на прикосновение неприятным зудом.

* * *

Агнесс Мак-Ви. Сумасшедшая проститутка, выходившая по ночам на охоту с ножом в руке. Хладнокровная, как Джек-потрошитель, проворная, как барракуда, непредсказуемая, как течение Кромвелла[[20]. Она не просто вымещала злость на случайных прохожих, она следовала какому-то хитроумному ритуалу, потому что только так можно было объяснить те бессмысленные и страшные раны, что она оставляла. Торп придумал четыре плана по ее поимке, но ни один не удался, потому что всякому плану должно хотя бы отчасти предполагать тактику противника. Агнесс Мак-Ви же действовала безрассудно, как тропический шторм, возникая из ниоткуда и так же бесследно исчезая.

Кроссарианских жрецов сложно упрекнуть в чрезмерной открытости. В противоположность болтливым недотепам, которыми Лондонское миссионерское общество бомбардирует африканские и полинезийские берега, кроссарианцы не стремятся нести слово Девяти во всеуслышание. Напротив, предпочитают вершить свои таинства подальше от сторонних глаз и ушей. Мало того, жрицы Аграт, в большинстве своем сами бывшие проститутки, искалеченные церемониальным образом, тоже отнюдь не рвутся откровенничать с «тангата поауэ»[[21]. Ни чековая книжка Торпа, ни револьвер Лэйда не служили в этом деле действенными инструментами. Непрерывно увещевая, угрожая, заискивая и обещая, они под конец сумели добиться малой толики откровенности – что раны, оставленные на телах жертв, свидетельствуют о подготовке кроссарианского ритуала «Вахине-Атаахуа», сулящего исполнение сокровенного желания.

Но чего желала эта неуловимая полубезумная хищница? Богатства? Славы? Бессмертия?..

Пятый план Торпа был настоящим произведением искусства, по сравнению с которым сложнейшие планы герцога Веллингтона показались бы прожектами ленивого школяра. Он принимал во внимание такое количество обстоятельств и фактов, что Лэйд испытывал головокружение при одной только попытке понять, какие элементы Торп в него заложил. И этот план удался наилучшим образом, а может, старому доброму Левиафану просто наскучило наблюдать за тем, как Его игрушки кружат друг вокруг друга, и Он на ходу поменял правила игры.

Они поймали ее на углу Роггевен-стрит и Картерет. Безумную женщину с окровавленным ножом в руке и с увесистым мешком за спиной, хохочущую, как гиена. Едва ли она понимала смысл сказанных слов, к тому моменту ее разум блуждал отдельно и где-то очень далеко, но Торп все равно предупредил ее трижды, прежде чем выстрелить.

Они поняли, исполнения какого сокровенного желания она ждала от богов. Поняли лишь после того, как открыли ее мешок и обнаружили там полусгнивший остов новорожденного ребенка, засыпанный сластями, серебряными монетками и игрушками. Агнесс Мак-Ви не хотела богатства и славы, она хотела воскресить мертворожденного сына.

Джимми Говернор, которого «Серебряный рупор» окрестил Джимми-Мозги-Всмятку. Еще один узник Нового Бангора, чей разум разлетелся вдребезги от соприкосновения с Его сущностью. Крепкий, как автоматон с металлургического завода, огромный и свирепый, как огр, скудоумный, как последний дикарь, он не признавал более изящных инструментов для убийства, чем его палица, но орудовал ею так, что внушал невольное уважение даже многое повидавшим канцелярским клеркам. Этот джентльмен оставил после себя трех мертвецов в Коппертауне, следом еще трех в Лонг-Джоне и еще пятерых в Клифе. Скольких он оставил в Скрэпси, доподлинно не знал никто – покойники в Скрэпси были столь расхожим товаром, что учета им никто не вел.

В отличие от прочих убийц, Джимми-Мозги-Всмятку никогда не утруждал себя мудреными замыслами. Он и прежде, кажется, не был человеком великого ума, предпочитающим жить настоящим и не загадывающим на срок более минуты. Столкновение с Левиафаном, изувечившее его рассудок, превратило Джимми в адскую машинку с подожженным запальным шнуром, безумную, бессмысленно мечущуюся и чертовски опасную.

Никто не знал, где и когда он нападет в следующий раз, – как и он сам. Никто не мог напасть на след его укрытий – потому что их у него не было. Никто не мог сцапать его подельников и укрывателей – Джимми-Мозги-Всмятку, как и все психопаты, не нуждался в посторонней помощи. Его первобытная ярость одновременно служила и защитой, уберегая от полицейских облав.

Три недели они с Торпом, сменяя друг друга, прочесывали злачные местечки, рыбные притоны и заведения, пользующиеся такой дурной славой, что сам император Нерон побрезговал бы туда зайти, чтоб утолить жажду кружкой дешевого портера. Изматывающая тяжелая охота, по сравнению с которой даже африканское сафари показалось бы необременительной прогулкой по саду.

Они нашли его, лишь вернувшись к примитивным инстинктам, сделавшись подобием диких животных. И встреча вышла на славу. Джимми-Мозги-Всмятку превзошел все их ожидания. Отчаянно сильный, отчаянно быстрый, со своей смертоносной палицей в руке, он двигался, как молодой ягуар, – притом что в животе и груди у него сидела дюжина револьверных пуль.

Это существо более не было человеком, Левиафан причастил его своей проклятой кровью, устроив в свиту из прочих отродий и чудовищ. Щеки у него лопнули, зубы выдвинулись далеко вперед, сросшись в тупую крокодилью пасть, волосы превратились в клочья окровавленной шерсти, а глаза… Позднее, вспоминая эту встречу, Лэйд ощущал колючую дрожь в желудке. И вовсе не потому, что в тот раз они с Торпом оказались так близко к смерти, что могли бы по-приятельски пожать ей руку. Потому, что он помнил эти глаза, кроваво-красные, забранные сросшимися прозрачными веками, в которых животная злоба бурлила в смеси с человеческим отчаяньем.

Он не выбирал для себя такой судьбы, понял Лэйд, пытаясь перезарядить бесполезный револьвер. Несчастный Джимми просто пытался бороться с островом, используя силу и гнев, не подозревая, до чего легко Он способен обратить всякое оружие против его хозяина. Ему просто не попался в свое время человек со спасительной книгой в руках…

Джимми, хоть сам и захлебывался кровью, вцепился в Торпа так, что у того затрещали позвонки. Монстр, конечно, раздавил бы его, как муху, если бы Торп, наполовину задохнувшись, не ткнул противника перочинным ножом в горло. Чертовски опасная передряга, из которой они оба выбрались потрепанными и судорожно дышащими, как бродячие псы после драки. А сколько таких историй еще было, сколько имен…

Уильям Генри Уитворт, погубивший семь человек на острове Уайт и бежавший от правосудия на дрянной лодчонке. Превратился в паукообразную тварь, полную смертоносного яда, которая едва не сожрала набитый пассажирами омнибус.

Сэмюель Дерби из Манчестера, в гневе перебивший полдюжины собутыльников, тоже бежал и тоже не заметил беззвучно клацнувших челюстей Левиафана. В Новом Бангоре нашел себе прибыльное дело – подливал зазевавшемуся собутыльнику в пиво порцию сильнейшего рыбьего жира, а когда тот начинал задыхаться, покрываясь чешуей, отводил в подворотню и душил удавкой – отчаянно скользкий и ловкий джентльмен.

Фрэнк Тэйлор, добропорядочный житель Лондона, – восемь убийств и семь изнасилований за душой, Фредрик Холл – шесть, Питер Хэд – орудовал при помощи охотничьего ружья, заряженного рубленой картечью…

Убийцы, вымогатели, воры, мошенники… Незадачливые гости Левиафана, которые, столкнувшись с Его страшной сущностью, не смогли удержать под контролем собственный разум. Сломались, превратившись из Его узников в одержимые безумными и страшными побуждениями игрушки.

Десятки, сотни имен…

А ведь среди этих имен могло бы значиться еще одно – Лэйд Лайвстоун.

Это я мог метаться по узким темным переулкам с грудью, полной нечеловеческой тоски и дроби, подумал Лэйд, ощущая тягучую изжогу. Это я мог отчаянно скрежетать зубами, чувствуя приближающуюся смерть. Это в мои глаза, полные звериной злости и человеческого отчаяния, мог заглядывать какой-нибудь охотник, осторожно подступающий с ружьем в онемевших руках…

Но мистер Бенджамин Торп, уважаемый в Миддлдэке бакалейщик, поддавшись порыву жалости, подарил эту книжонку человеку, разум которого разъедал Левиафан, проявил милосердие, не свойственное каторжникам. Старый мудрый пленник, подточенный временем, но все еще с ясным умом, протянул руку помощи своему молодому собрату по несчастью, слепо грызущему в ярости цепь.

Книга…

Помню, как швырнул эту дрянную книжонку ему в лицо, помню, что чувствовал в этот момент и что сказал, – память, чертовка, сохранила и это. Помню, как скалился от ярости, едва сдерживая желание наброситься на него с кулаками. Пес, издыхающий от бешенства посреди улицы?.. Черт, я и чувствовал себя так же.

Новый Бангор не видывал людей, менее похожих друг на друга, чем мы с Торпом. Мы были как Кассий и Марк Антоний, Линтон и Хитклиф, Мэри и Лидия[[22]. Мы являли собой столь разительный контраст, что мальчишка зеленщика, впервые увидав нас вместе, более не называл иначе чем «Дон Квихот и мистер Пончо». В ту пору синематограф как раз крутил «Дон Кихота» Люсьена Нонге, а парень, видать, умел считать пучки сельдерея получше, чем читать…

# Notes

1

Тридцать три копченых угря (маори).

2

Джон Генри Маккей (1864–1933) – шотландский анархист, писатель и поэт, чьи произведения нередко попадали под запрет.

3

«Принц Альберт» – сложный асимметричный галстучный узел.

4

Сарсуэла – рыбное блюдо каталонской кухни, суп-рагу из тушеного рыбного филе. Керджери – рыбное блюдо британской кухни, смесь из нарезанной отварной рыбы, риса, яиц, карри и пр.

5

«Летучий Шотландец» (англ. Flying Scotsman) – пассажирский экспресс, курсирующий между Эдинбургом и Лондоном с 1862 года.

6

Ярди – члены традиционных ямайских банд, название произошло от возведенных правительством трущоб для малоимущих в Тренчтауне.

7

Здесь: примерно 181 кг.

8

Боб Фицсиммонс (1863–1917) – прославленный британский боксер, абсолютный чемпион мира в тяжелом весе.

9

Лэндон Рональд Рассел (1873–1938) – британский пианист, композитор и дирижер.

10

В 1861 году пожар уничтожил Мьюзик-холл Суррея, расположенный в Королевских садах Суррея, Лондон.

11

Эдмунд I Великолепный (920–946) – один из первых королей Британии.

12

Сиранда – жанр бразильской музыки и одноименный танец.

13

Альдхельм (639—709) – английский богослов и писатель, автор теологических сочинений и статей.

14

«Джордж» – один из первых известных кораблей британского флота XV века класса «каракка»; «Британник» – паровой пассажирский лайнер, спущенный на воду в 1874-м, обладатель «Голубой ленты Атлантики».

15

Джозеф Лармор (1857–1942) – ирландский физик-теоретик и математик.

16

Поместье Брикендон – историческое поместье в Тасмании, выстроенное на месте каторжной колонии Великобритании.

17

Лепидодендрон – род вымерших растений каменноугольного периода, росший 300 млн лет назад.

18

Здесь: примерно 453 кг.

19

Боггарт – существо английской мифологии, домашний дух, имеющий власть над домом.

20

Течение Кромвелла – экваториальное подповерхностное противотечение Тихого океана.

21

Tangata poauau – «глупый мужчина» (маори).

22

Линтон и Хитклиф – персонажи романа «Грозовой перевал» Эмилии Бронте (1847), Мэри и Лидия – персонажи романа «Гордость и предубеждение» Джейн Остин.