Олег Белов
Репка. Версия не для печати

Ночь за окном плакала мелким холодным дождём — тем самым, что просачивается под воротник, гасит фонари и превращает землю в кладбищенскую грязь ещё до того, как кто-то умрёт. Кошка спала поверх одеяла, свернувшись в клубок, когда в дверь забарабанили — не просьба, приказ.

Она не вздрогнула. Только уши чуть повернулись на звук, а в жёлтых глазах, ещё затуманенных сном, мелькнуло понимание: такие стуки не приносят добрых вестей. Она поднялась, накинула халат, поправила усы перед треснувшим зеркалом и пошла открывать.

На пороге стояла Жучка. Дворняга с благородной сединой на морде, закутанная в вытертое пальто, из-под которого торчал мокрый кончик хвоста. Она слегка переминалась с лапы на лапу, но не от холода — от нетерпения. В зубах дымилась дешёвая сигарета. Жучка всегда курила перед важными делами, и Кошка знала: если дым валит столбом, значит, готовься к худшему.

— Пора, — сказала собака, не утруждая себя приветствиями. Голос низкий, с хрипотцой, словно старый патефон.

Кошка не ответила сразу. Она скрестила лапы на груди и прищурилась, глядя в морось за спиной гостьи. Сентябрьский вечер был черен, будто его кто-то придавил каблуком.

— Уже? — выдохнула она наконец, и это «уже» прозвучало так, словно весь мир опоздал на целую вечность.

Жучка кивнула — коротко, резко. Капли дождя запутались в её шерсти, стекали по носу.

— Дед, — бросила она. — Вчера. Сердце. Врачи сказали: не выдержало. Но ты сама знаешь, что значит «не выдержало» у таких, как мы.

Кошка почувствовала, как внутри что-то оборвалось — тонкая струна, которую натягивал ещё Профессор, когда раздавал конверты и брал с них клятву. С тех пор каждая смерть была не просто потерей. Она была знаком. И Дед стал четвёртым.

— Заходи, — сказала она. — Дай мне минуту.

Жучка осталась на пороге. Она никогда не заходила внутрь — то ли из уважения, то ли потому, что знала: в чужом доме ты уязвим. Кошка оценила этот профессиональный жест и закрыла дверь.

В комнате пахло одиночеством и пылью. Кошка достала из шкафа чёрную накидку — траурную, проверенную годами — и набросила на плечи. В зеркале отразилась женщина-кошка, чьи глаза видели больше, чем полагалось простой мурке с городской окраины. Она провела когтем по стеклу, стирая пыль, и поймала свой собственный взгляд. Детектив, которого никто не нанимал. Или, наоборот, наняли очень давно.

— Зонт, — донеслось снаружи. — Дождь, кажись, собирается.

Кошка усмехнулась. Жучка обладала талантом предсказывать очевидное. Она взяла зонт, старый, с погнутой спицей, и вышла в ночь.

Улица встретила их мокрым асфальтом, дышащим в лицо холодом могилы. Поздний вечер даже не пытался притвориться романтичным — он затянул небо тучами, густыми, как дёготь, и погасил звёзды, оставив лишь редкие жёлтые лампочки над крыльцами. Они шли молча, два тёмных силуэта в пустоте, и только стук капель по зонту отбивал похоронный марш.

— Кто на этот раз? — спросила Кошка, хотя уже знала ответ. Иногда ритуальные вопросы важнее истины.

— Дед, — повторила Жучка. — Хороший мужик был. Молока тебе не жалел. Мне — косточек.

— И сердце у него было, — тихо добавила Кошка. — Не то что у некоторых.

Жучка покосилась на неё, но ничего не сказала. Только затянулась сигаретой, и уголёк на секунду высветил её морду — уставшую, но осторожную, словно она всё время ждала удара в спину.