Николай Кочетков
Крещение Руси

Крещение Руси

Сумрак густой опустился на кручи седого Днепра.

Стихли призывные роги в дубравах, и кони устали;

Спят племена на холмах, утомленные бранным железом.

Только правитель Руси, государь наш Владимир великий,

Сна все не знает на ложе своем воеводском.

Тяжкие думы терзают его искушенное сердце:

Смотрит на идолов он, что стоят на холме каменистом,

Кровью кропленные щедро, с усами из чистого злата.

Десять уж лет миновало, как сел он на дедов престол,

Силой меча удержав раздробленный край наш славянский.

Но не спокойно в земле: запеклись от усобиц дороги,

Брат восстает против брата, и стрелы разят без разбора.

Жертвы приносят Перуну, бросают коней на закланье,

Только не гаснет вражда, и скудеют богатые нивы.

Вниз поглядишь на Подол — там туман поднимается сизый,

Где волосатый кумир, грозный Велес, купечество судит.

«О, соискатели неба! — воззвал повелитель к кумирам. —

Если сильны вы душой, отчего же земля каменеет?

Где ваша ярость и власть, что вели наши рати на греков?

Что ж вы молчите теперь, деревянные очи уставив

В бездну полночных небес, где мерцают холодные звезды?»

Словно в ответ на призыв, над рекою зарница блеснула,

Искры взметнулись костра, осветив опаленное ладом

Грозное лико Перуна, но губы его не раскрылись.

Час наступил, когда полночь смыкает уста человека,

Тень побежала из Нави, из темных земных переходов.

То не Стрибоговы ветры взломали днепровские волны —

То поднялись из низин тени предков, ушедших навеки.

Там, где змеятся корнями вековые дубовые рощи,

Голос раздался подземный, сознанье царя возмущая,

Словно предвестье беды, что на Киев великий нагрянет.

«Зри, государь, на щиты, что прибиты к воротам Царьграда!

Что тебе в этих богах, если дух их от века безжизнен?

Крови алкает Перун, но металл его быстро ржавеет,

В пепел обратится власть, что на страхе одном удержалась.

Вера твоя — как сухая солома на выжженном поле:

Вспыхнет на миг в темноте и оставит лишь горькую копоть».

Князь содрогнулся, сорвался со стражей у терема светлых,

Вышел на кручу, где ветры терзали дубовые кроны.

Там, в вышине, завязалось незримое смертным сраженье:

Громовержец вздымал свой топор освященный,

Велес же, змей подземный, качал основание тверди.

Бились бессмертные силы за душу того, кто на троне

Метит границы державы грядущей мечом обнаженным.

Земли стонали вокруг — от полян до лесных радимичей.

Утро застало Владимира бледным, у края обрыва.

Таяли тени ночные, но мгла в его сердце осталась.

Вспомнил Дунай, и поход, и плач Ярополка-брата,

Чья пролитая кровь до сих пор на песке багровеет.

Ради кумиров ли этих сгубил он родную опору?

Ради бессмысленных жертв, что не дарят земле примиренья?

Макошь прядет свою нить, но оборвана пряжа судьбы их,

И ни один чародей не способен связать те узлы.

Шли корабли по Почайне, неся чужеземные вести,

Гости заморские пели о Боге, что явлен во плоти.

Там, на полуденных землях, в садах византийских великих,

Храмы возносят до неба, лампадным огнем пламенея.

Там не казнят жеребцов, но читают священные книги.

И устремил государь свой топор в направленье рассвета,

Думая, как уберечь свой народ от распада и сечи.

Будто пловец, что сквозь бурю стремится к надежному порту,

Он собирает старейшин и мудрых бояр на совет свой.

«Хватит усобиц и крови, — сказал он, на меч опираясь. —

Старые боги ослепли от дыма, закон наш разрушен.