Николай Павленко

Петр III

Научное предисловие
доктора исторических наук
И.В. Курукина

Приложения
Записки Якоба Штелина
С.М. Соловьев «История России
с древнейших времен»

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 94(47)′′17′′

ББК 63.3(2)512

П12

Изображение на обложке: репродукция гравюры «Петр III Федорович», Исторический альбом тысячелетия России: портреты Царского дома Земли Русской с 862‒1862 г., 1875 г.

Автор:

Павленко Н.И.

Фигура императора Петра III удостоилась незавидной участи в сочинениях историков. Бывший голштинский принц, так толком и не обрусевший, человек недалекого ума, ребячливый и вздорный – такой образ государя создала в своих мемуарах его жена и вместе с тем соперница Екатерина II. Но не в происхождении, характере или интеллекте царя видит причины малоуспешного правления Петра III знаменитый историк Н.И. Павленко. По мнению исследователя, злую шутку с правителем сыграло само время: это был век дворцовых переворотов, хитросплетений придворных интриг и борьбы за власть. Назревавшее при дворе недовольство довершили сумбурные реформы императора.

Издание сопровождается публикацией мемуаров Якоба Штелина – профессора Академии наук, эрудита и наставника молодого царевича. Кроме того, в книгу вошел фрагмент классического сочинения С.М. Соловьева «История России с древнейших времен».

Проект «Собиратели Земли Русской» реализуется Российским военно-историческим обществом при поддержке партии «Единая Россия».

УДК 94(47)′′17′′

ББК 63.3(2)512

© Павленко Н.И., 2004

© Российское военно-историческое общество, 2025

© Оформление. ООО «Проспект», 2025

ДОРОГОЙ ЧИТАТЕЛЬ!

Мы с Вами живем в стране, протянувшейся от Тихого океана до Балтийского моря, от льдов Арктики до субтропиков Черного моря. На этих необозримых пространствах текут полноводные реки, высятся горные хребты, широко раскинулись поля, степи, долины и тысячи километров бескрайнего моря тайги.

Это — Россия, самая большая страна на Земле, наша прекрасная Родина.

Выдающиеся руководители более чем тысячелетнего русского государства — великие князья, цари и императоры — будучи абсолютно разными по образу мышления и стилю правления, вошли в историю как «собиратели Земли Русской». И это не случайно. История России — это история собирания земель. Это не история завоеваний.

Родившись на открытых равнинных пространствах, русское государство не имело естественной географической защиты. Расширение его границ стало единственной возможностью сохранения и развития нашей цивилизации.

Русь издревле становилась объектом опустошающих вторжений. Бывали времена, когда значительные территории исторической России оказывались под властью чужеземных захватчиков.

Восстановление исторической справедливости, воссоединение в границах единой страны оставалось и по сей день остается нашей подлинной национальной идеей. Этой идеей были проникнуты и миллионы простых людей, и те, кто вершил политику государства. Это объединяло и продолжает объединять всех.

И, конечно, одного ума, прозорливости и воли правителей для формирования на протяжении многих веков русского государства как евразийской общности народов было недостаточно. Немалая заслуга в этом принадлежит нашим предкам — выдающимся государственным деятелям, офицерам, дипломатам, деятелям культуры, а также миллионам, сотням миллионов простых тружеников. Их стойкость, мужество, предприимчивость, личная инициатива и есть исторический фундамент, уникальный генетический код российского народа. Их самоотверженным трудом, силой духа и твердостью характера строились дороги и города, двигался научно-технический прогресс, развивалась культура, защищались от иноземных вторжений границы.

Многократно предпринимались попытки остановить рост русского государства, подчинить и разрушить его. Но наш народ во все времена умел собраться и дать отпор захватчикам. В народной памяти навсегда останутся Ледовое побоище и Куликовская битва, Полтава, Бородино и Сталинград — символы несокрушимого мужества наших воинов при защите своего Отечества.

Народная память хранит имена тех, кто своими ратными подвигами, трудами и походами расширял и защищал просторы родной земли. О них и рассказывает это многотомное издание.

В. Мединский, Б. Грызлов

НЕУДАЧЛИВЫЙ «ПРОСТАК», ИЛИ НЕСОВПАДЕНИЕ СО ВРЕМЕНЕМ

Перед нами издание уже известных текстов. Первые два представляют собой сочинения историков — отрывок классического труда позапрошлого века Сергея Михайловича Соловьева «История России с древнейших времен» и работу уже ставшего классиком советского исследователя Николая Ивановича Павленко о незадачливом императоре Петре III Федоровиче. Дополняет их небольшой опус современника событий Якова Штелина (1709—1785) — профессора элоквенции (красноречия) и поэзии Академии наук, знатока разных искусств и по совместительству учителя Петра III. Все они посвящены не очень «раскрученному» российскому императору и поныне не потеряли своего значения благодаря глубокому знанию материала. Но нелишним будет кое-что к ним добавить для лучшего понимания событий эпохи.

Первый из авторов академически спокоен; второй несколько полемичен, обеспокоенный наметившейся в 1980-е гг. в работах коллег тенденцией «посмертной реабилитации» Петра III. Историки К. Леонард, В. П. Наумов, А. С. Мыльников отмечали великодушие и веротерпимость императора, задатки, пусть и скромные, государственного деятеля, что делало его «слишком хорошим» для своего времени. Задача была и в том, чтобы по-иному представить фигуру монарха, отрешившись от образа, навязанного «Записками» его жены-соперницы Екатерины. Надо признать, что императрица хорошо справилась: под ее пером супруг представал ребячливым, необразованным, вздорным, трусливым и просто глупым переростком, неспособным руководить великой державой.

Но ведь царствовать может и дурак — история знает немало тому примеров, особенно среди князей Священной Римской империи. В том же XVIII веке герцог Карл Ойген Вюртембергский содержал двор в 1800 человек, оперную и балетную труппы, но при этом иногда порол своих тайных советников и пытался организовать полк, где все офицеры были его детьми от сотни любовниц. Баденский маркграф завел себе целый гарем, за что получил прозвище «его сиятельное высочество германский турок». Наскучив пьянством и «дебошанством», владыки продавали своих солдат на службу Англии или Франции и торговали дворянскими титулами: за графское достоинство просили тысячу флоринов, за простое дворянство — 500. Порой курьезные вопросы решались на государственном уровне. «Серьезная дискуссия началась на предмет объявления вне закона всех собак во владении князя… Все чиновники составляли подробные списки с указанием имен собак, их размера, возраста, породы и назначения. Руководствуясь этими списками, совет вынес резолюции о собаках Melac, Damit, Blanchet, Ouvre-L’Oeil, Empoigne. Обсуждение стало более оживленным, когда очередь дошла до собаки Mordeur, поскольку это был настоящий породистый пинчер. Председательствующий предложил убить его. Но первое лицо (сам князь. — И. К.), владелец брата названного пинчера, громко выступило в защиту великолепного животного. Начались разногласия», — свидетельствует запись прений в совете его светлости князя Эттинген-Валлерштейна, известного также тем, что принимал в советники лиц не менее шести футов ростом¹.

Беда же Петра III состояла не в невысоком интеллектуальном уровне, а в том, что он, по справедливому мнению Н. И. Павленко, в душе оставался голштинским принцем и даже не старался стать «своим» в новом отечестве. Нельзя упускать и то обстоятельство, что ему довелось попасть в Россию в «эпоху дворцовых переворотов», когда вполне законный государь мог лишиться трона и самой жизни. Стройная на вид петровская административная система не выработала строгих норм компетенции и ответственности государственных «мест». Характерной ее чертой стало постоянное нарушение нормального течения дел. Огромное количество рапортов, прошений и доношений шло мимо всех инстанций прямо к государю. А статус великой державы не мог не привлекать внимания правительств иных стран к ситуации при дворе. В соответствии с различным пониманием интересов России возникали группировки-«партии» вельмож и придворных. Их борьба вплеталась в перипетии соперничества у трона и становилась частью общей картины придворных интриг. Понимать этот механизм и руководить им было непросто.

Попал наш герой в Россию по династической необходимости. Елизавета Петровна (1741—1761), только что свергшая ребенка-императора Иоанна III (1740—1741), была безмужней и бездетной, и ей срочно надо было закрепить престол за своей родственной линией, чтобы оттеснить потомков старшего брата Петра I царя Ивана Алексеевича. А Карл Петер Ульрих (таково имя, полученное им при рождении) для этого подходил, поскольку одновременно являлся внуком великого отца Елизаветы, законным сыном ее покойной сестры Анны и природным принцем небольшого Голштейн-Готторпского герцогства. Четырнадцатилетнего подростка в начале 1742 г. срочно вывезли в Россию, сделали великим князем Петром Федоровичем и нашли ему в пару еще более бедную немецкую принцессу-бесприданницу Софию Фредерику Августу, которая впоследствии свергла мужа и осталась в отечественной истории государыней Екатериной II Великой (1762—1796).

Пока же Екатерина, пусть и не испытывала нежных чувств к супругу, держала его сторону. А он не был ни великовозрастным дебилом, ни безграмотным «капралом». Петр получил нормальное образование (по меркам предшествовавшего времени, а не наступившей эпохи Просвещения), собирал библиотеку, писал и переводил на русский, хотя в своем кругу предпочитал говорить по-немецки. Сохранились его записки канцлеру М. И. Воронцову, писанные по-французски нетвердым и неаккуратным почерком². Отчеты воспитателей принца за 1739—1741 гг. из голштинского архива свидетельствуют, что Карл Петер Ульрих владел латынью, изучал арифметику, римское право, фехтование и верховую езду; прочел Библию с комментариями и имел представление об истории и географии соседних стран. Мальчик искренне любил всякую «солдатчину» — но притом играл на скрипке, интересовался живописью, обладал «добрым и веселым нравом» и чувством юмора.

Другое дело, что преподаватели были скучны и суровы, а наказания часты и жестоки: заточение в капелле на хлебе и воде, хождение в «позорном колпаке», запрет на игрушки, стояние в углу на коленях на горохе, порка розгами под звуки флейты и барабана. Неудивительно, что юный принц учился плохо и на всю жизнь сохранил отвращение к школьному занудству. Он остался инфантильным, слабохарактерным и не в меру откровенным и, кажется, сам это понимал — говорил молодой княгине Екатерине Дашковой: «Помните, что благоразумнее иметь дело с такими простаками, как мы, чем с великими умами, которые, выжав весь сок из лимона, выбрасывают его вон». При этом он ценил ум своей жены, называл ее «олицетворенной находчивостью» и «госпожой разумных советов».

А. П. Антропов. Портрет великой княгини Екатерины Алексеевны. 1755

Так оно и было. Екатерина уже имела план (изложенный в ее письме английскому послу от 18 августа 1756 г.) юридически корректного, но фактически силового утверждения у власти своего супруга и себя в случае неожиданной смерти императрицы: войти «в покои умирающей» вместе с сыном и своими сторонниками А. П. Бестужевым-Рюминым, С. Ф. Апраксиным и генералом Ю. Г. Ливеном, принять присягу караула³ и, опираясь на доверенных гвардейских офицеров и лейб-компанцев, пресечь попытки сопротивления братьев Шуваловых⁴. Кстати, в письмах Екатерины тех лет Петр Федорович выглядит «весьма рассудительным» и способным «ухаживать» за гвардейцами, что весьма далеко от образа тупого голштинца, созданного позднее в ее мемуарах.

При характеристике Петра III обычно на первый план выставляются его прусские симпатии. Однако сам король Фридрих II полагал, что «император хотел подражать Петру I, но у него не было его гения». Стремление государя уподобиться своим дедам — родному Петру I и двоюродному Карлу XII — отмечали и близкие к императору люди — его учитель академик Я. Штелин и библиотекарь (одновременно упомянутый в камер-фурьерском журнале как итальянский «буфон») Мизере⁵.

Новый стиль руководства в духе славного предка воссоздан в очерке историка второй половины XIX в. М. И. Семевского: государь вставал в семь утра, в восемь часов уже принимал доклады в кабинете, затем отправлялся на развод караулов или на парад, ездил по городу с посещением учреждений; после обеда следовали не менее активные развлечения — бильярд или поездки. Вечером император запросто приезжал к кому-либо из вельмож на ужин, который затягивался далеко за полночь — до трех-четырех часов утра⁶.

Петр лично инспектировал коллегии⁷ и желал решительными мерами «уничтожить все беспорядки», накопившиеся в предшествовавшее царствование. В секуляризации церковных и монастырских вотчин он видел завершение «проекта Петра Великого». Продолжая дедовскую традицию, внук желал «поднять мещанское сословие в городах России, чтоб оно было поставлено на немецкую ногу»; для этого предполагались «импорт» немецких ремесленников-учителей и отправка русских в Германию для обучения «бухгалтерии и коммерции»⁸.

Секретарь французского посольства Ж. Л. Фавье отмечал, что царь следовал Петру I и Карлу XII «в простоте своих вкусов и в одежде»⁹. Он удил рыбу в петергофских прудах, гулял по улицам столицы, «как бы желая сохранить инкогнито»; запросто заходил в гости к хорошо знакомым ему купцам и даже к своему бывшему камердинеру; бросив все дела, мчался тушить пожар¹⁰. Своих придворных Петр заставлял пировать в тесных каютах спущенных на воду кораблей¹¹.

Однако стиль государственного руководства «а-ля Петр Великий» оказался ему не под силу. Дед, человек железной воли и универсальных способностей, мог работать по 16 часов в сутки, одновременно держать в голове десятки дел и поручений, быстро входить в суть любой проблемы, не терять головы даже во время буйных пиршеств. Внуку ничего этого не было дано. Внешнее копирование образа жизни Петра Великого становилось дурной пародией в виде офицерских вечеринок с певичками или «смешных» игр с вельможами после «бесед с Бахусом»: «Ну все прыгать на одной ножке, а другие согнутым коленом толкать своих товарищей под задницы…»

Поведение молодого царя могло бы более или менее естественно выглядеть при дворе Анны Иоанновны с ее шутами и стрельбой из окон, но спустя поколение уже оценивалось как неприемлемое. Милые Петру III кабацко-солдатская «демократичность» и простота нравов воспринимались как «безразборчивая фамилиарность». Не обладал он и талантом предка выбирать себе помощников.

Окончательно же погубила Петра любовь к отечеству — только не к России, а к родной Голштинии. В начале века Дания отняла у герцогства изрядный кусок земель. Отец Петра безуспешно пытался вернуть свои владения. Став императором, его сын был уверен, что его час пришел. Документы показывают, что он стремился к войне, несмотря ни на какие препятствия.

Рескрипты послу в Вене в начале мая 1762 г. объявляли о прекращении совместных действий против Пруссии и предусматривали разрыв дипломатических отношений с Австрией¹². 2 мая резиденту в Стамбуле А. М. Обрескову предписывалось «внушить искусным образом» туркам, что они могут начать войну с Австрией, отчего, резонно полагали в Петербурге, турецкие министры могли прийти в «великое удивление»¹³.

По заключенному 24 апреля договору Россия безвозмездно возвращала Пруссии занятые территории и направляла на помощь Фридриху II корпус графа З. Г. Чернышева. Захват Восточной Пруссии, возможно, не очень был нужен России: эту территорию можно было использовать как предмет торга и с ослабленной Пруссией, и с Речью Посполитой. Петр мог бы, пожалуй, в конце Семилетней войны сыграть роль арбитра между истощенными войной соперничавшими державами. Но для него это была непосильная задача…

Дания же не испугалась, а стала готовить армию и флот. Предстояла настоящая война; но ни дипломаты, ни армия не были к ней готовы. Как следует из неопубликованного доклада канцлера М. И. Воронцова от 12 апреля, он посмел назвать предстоявшую кампанию «химерической», поскольку воевать без сильного флота, «довольных магазинов», а главное, без «великих сумм» не считал реальным¹⁴. Для жаждавшего военных лавров императора отсутствие денег стало неожиданностью, а время поджимало.

Петр распорядился перечеканить в монеты все имевшееся в распоряжении Императорского кабинета золото и серебро, пустил «в расход» 300 тысяч рублей таможенных сборов и даже свое жалованье полковника гвардии¹⁵. Но ни экономия, ни текущие поступления не могли восполнить нехватку средств. 3 мая 1762 г. император объявил Сенату о необходимости срочно «сыскать» на военные расходы в 1762 и 1763 гг. восемь миллионов рублей «сверх штатного положения» — огромную сумму, превышавшую половину годового бюджета¹⁶. Но сенаторы доложили, что доходы начнут поступать не ранее сентября, и видели единственный выход во внешнем займе у голландских банкиров¹⁷.

18 мая Императорский совет решал обе проблемы — военную и финансовую. В отношениях с Данией предстояло действовать «силою»; расходы же предполагалось покрыть за счет выпуска бумажных денег — «банковых билетов» на пять миллионов рублей. Стабильность их курса должен был обеспечить создаваемый Государственный банк, куда для обмена передавался капитал на миллион рублей серебром и на такую же сумму медью.

21 мая Петр приказал новому командующему заграничной армией П. А. Румянцеву двинуть десять тысяч русских солдат через территорию Мекленбурга в Голштинию. Три дня спустя мая он дал указание послу в Копенгагене И. А. Корфу объявить Дании ультиматум, текст которого, написанный «собственной Его Императорского Величества рукой», был предельно кратким: датский король Фредерик V должен вернуть герцогство Шлезвиг, острова Фемарн и Гельголанд и так называемую датскую часть Голштинии¹⁸. В виде уступки российская сторона соглашалась на переговоры в Берлине, но не более семи дней и без переписки послов со своими дворами.

Д. Трунов. Портрет императора Петра III. Литография. 1878

Такие действия вызвали протест даже со стороны лояльных Петру членов Императорского совета. 30 мая 1762 г. они подали государю записку, в которой объясняли: не все полки подошли; в Мекленбурге нет фуража и провианта; к границам Голштинии войска подтянутся только в августе, что уже поздно для начала военных действий. Советники предлагали начать поход следующей весной, когда будут исчерпаны дипломатические средства и появятся «надежные пласдармы и достаточные магазины», а до того действовать «одними казаками» для разорения датских владений¹⁹.

Среди черновых бумаг совета нами обнаружено еще одно представление императору, по-видимому, подготовленное М. И. Воронцовым, поскольку копии имеются в его архиве. В датированном 10 июня 1762 г. документе изложены аргументы против похода: армия Румянцева обеспечена провиантом только до 1 июля, взять же его в Мекленбурге неоткуда: отправленные из России транспорты задержаны противным ветром, а два судна разбиты штормом. Война будет стоить не менее десяти миллионов рублей, но медная русская монета за границей бесполезна. Канцлер умолял императора не рисковать своей «героической славой», ибо «скорому походу армеи противится непреодолимая натура вещей, и поправление тому зависит не от искусства и ревностных распоряжений, но почти единственно от времяни»²⁰.

Получить нужные миллионы было неоткуда. 14 июня сенат донес: амстердамские банкиры Клифорт и Гопп запрошенный заем в три или четыре миллиона рублей «изыскать не в состоянии»²¹. Румянцев приходил «в крайнее отчаяние» и жаловался на отсутствие провианта и поведение «союзников»: прусские поставщики заламывали «неслыханные деньги», а власти требовали немедленного возвращения порта-крепости Кольберг; прусские вербовщики подговаривали обнищавших русских солдат на дезертирство. Генерал осмелился посоветовать императору: «Оставить Кольберг все военные резоны запрещают», — и терял драгоценное время. Еще 3 июля 1762 г. в донесении императору, не ведая о его свержении, Румянцев писал, что до сих пор не может выступить²².

Но Петр III был готов идти до конца, невзирая ни на какую «неодолимую силу вещей». 5 июня царский манифест объявил о сборе с архиерейских и монастырских крестьян годового оброка²³. 8 июня был заключен союзный договор с недавним противником: в обмен на гарантию сохранения Силезии Фридрих II обещал царю предоставить пятнадцатитысячный корпус для похода на Данию. В июне были готовы образцы бумажных денег в 1000, 500, 100, 50 и 10 рублей; их первый выпуск предполагался номиналом в два миллиона.

За два дня до переворота, 26 июня, царь потребовал от Сената «неотложно собрать» все розданные из государственных заемных банков и просроченные ссуды, которые должны были погасить в том числе вельможи из его окружения²⁴. Коллегия иностранных дел должна была обеспечить выезд Петра и дипломатического корпуса к армии. С собой Петр брал гвардейский отряд из четырех батальонов и трех эскадронов, для которых уже был разработан маршрут следования.

Но император успел поссориться и с гвардией. Книга приказов 1762 г. по Семеновскому полку свидетельствует, что государь сразу повел наступление на гвардейские вольности. Он приказал военным новые мундиры «иметь недлинные и неширокие, и рукава б у тех были уские с малинкими обшлагами, так как пред сим во всей армии имелись». Офицерам было велено обзавестись «белыми волосяными бантами», белыми штиблетами и салютовать эспонтонами (колющим оружием на длинном древке), а солдатам — носить новые шляпы «против опробованных». На вахтпарадах царь сам следил, чтобы у офицеров «воротники у кафтанов вплоть пришиты были», а солдат учил «держать ружья опустя вдоль руки на правом плече круче». Недовольный выправкой гвардейцев, император приказал офицерам лично обучать каждого солдата «в своих покоях» и маршировать.

«Постройка» новых мундиров по прусскому образцу продолжалась до июня и обошлась только одному Преображенскому полку в 69 тысяч рублей, которые не были выплачены даже к концу года. Новая офицерская форма «со всем прибором» обходилась, по свидетельству полковых документов, на огромную для небогатого дворянина сумму — 130 рублей. Не имевшие возможности «построить» богатые мундиры вынуждены были покинуть полк²⁵. После переворота командование просило избавить от вычетов на мундир всех, у кого было меньше двухсот крепостных душ. Кроме парадного, или «богатого», мундира, офицеров обязали сделать себе обычные «вицмундиры»²⁶.

Дело было не только в мундирах и муштре. Тот же Штелин сообщал о планах Петра преобразовать гвардейские полки, которые «блокируют резиденцию, неспособны ни к какому труду, ни к военной экзерциции и всегда опасны для правительства»²⁷. В мае — июне 1762 г. император распорядился удалить из гвардии в армию «неспособных, малорослых, собою гнусных», а также «недостаточных» солдат и унтер-офицеров²⁸. Вместо них надлежало набирать солдат из армейских полков и гарнизонных частей; первая партия таких счастливцев в 100 человек из астраханского гарнизона уже была вытребована в столицу²⁹.

Одновременно была развернута вербовка в «голштинские» войска, и к моменту переворота в Ораниенбауме обретались первые 224 новобранца из «малороссиян»³⁰. Исследование о формировании голштинских войск показало, что Петр III создавал принципиально новый корпус из пяти кавалерийских и пяти пехотных полков, который должен был со временем заменить «старые» полки; к лету 1762 г. морем в Россию прибыли около трех тысяч навербованных немцев³¹.

Эти сумбурные и неумные действия просто не могли не привести к заговору, о котором мы до сих пор знаем очень мало. На начальном этапе в него, по-видимому, была вовлечена узкая группа близких людей (в том числе братья Орловы и Н. И. Панин), которая за счет своих связей и недовольства политикой Петра III смогла за три-четыре недели развернуть его в солидное предприятие.

Екатерина II обозначала «четыре отдельные партии, начальники которых созывались для приведения [плана] в исполнение»: «…узел секрета находился в руках троих братьев Орловых». Такой представляется структура заговора «по горизонтали»; «по вертикали» же через императрицу к нему примкнули недовольные вельможи; некоторые из них, подобно К. Г. Разумовскому, были связаны с Екатериной еще с 1756—1757 гг. Эти-то два «этажа» заговора и имел в виду осведомленный французский дипломат К. Рюльер, когда писал, что Екатерина «управляла в одно время двумя партиями и никогда их не соединяла» до той поры, когда это стало необходимым³². Сами же эти «партии», как представляется, комплектовались на основе привычных клановых и патрональных связей.

Состав же названных Екатериной II «партий» гвардейцев можно определить по наградным документам — спискам пожалованных за участие в перевороте в 1762 г. и получивших за то же серебряный сервиз в 1765-м. По ним выделяются три группы офицеров: преображенцы во главе с капитан-поручиком П. Пассеком, измайловцы с премьер-майором Н. Рославлевым и конногвардейцы с ротмистром Ф. Хитрово. По непонятной причине в списках отсутствуют семеновцы; но, возможно, четвертую «партию» составляли братья Орловы, двое из которых — Григорий и Алексей — с 1749 г. служили в Семеновском полку.

Из солдат в заговоре участвовали только избранные. Особенностью «революции» 1762 г. стало соблюдение дистанции между офицерами и солдатами, с одной стороны, и «генералитетом» — с другой. Вельможи в офицерских сходках не участвовали. В их привлечении главную роль играла сама Екатерина II; но она умела молчать: молодые патриотично настроенные офицеры представляли более выигрышный фон переворота, чем придворные интриганы.

Петр облегчил задачу своим противникам тем, что 12 июня со своими приверженцами отбыл в Ораниенбаум. Здесь Императорский совет принял последние решения о срочном сборе средств на войну, немедленной «здаче королевства Прусского» немецкой администрации, создании «походной канцелярии». 27 июня на последнем заседании был утвержден список императорского «поезда» из 150 карет, фур и кибиток для следования в действующую армию³³. Выехать ему так и не пришлось…

События переворота в целом известны. Но трагическая судьба монарха сразу же вызвала вопросы относительно обстоятельств его смерти от «прежестокой колики» и степени участия самой Екатерины и ее окружения. Уже современники отвергали дату смерти Петра — 6 июля: столичный пастор-историк А. Бюшинг, датский дипломат А. Шумахер, перешедший на русскую службу гессенский барон А. Ассебург и придворный ювелир И. Позье единодушно, хотя и независимо друг от друга, называли 3 июля, а Штелин — 5 июля.

Разошлись во мнениях и историки. Большинство и сейчас придерживаются официальной даты. Недавно обнаруженные документы караула в Ропше из библиотеки Зимнего дворца подтверждают, что к 5-му числу Петр был уже мертв, поскольку для облачения тела понадобилось срочно и тайно доставить из Ораниенбаума его голштинский мундир³⁴. Еще в XIX веке управляющий архивом Сената П. И. Баранов утверждал, что император «скончался не 6, но 4 июля 1762 г.»³⁵. Однако и сейчас можно только гадать, последовала ли гибель монарха с молчаливого согласия Екатерины или явилась результатом действий «вельможной партии» в лице Н. И. Панина, К. Г. Разумовского и его секретаря Г. Н. Теплова, желавших обезопасить себя и связать руки императрице³⁶.

И.В. Курукин

Н.И. Павленко
ПЕТР III

От автора

Признаюсь, в мои планы не входило намерение написать сочинение о Петре III прежде всего потому, что в моем сознании прочно утвердилась оценка этой личности, высказанная в трудах как дореволюционных, так и советских историков, сформировавшаяся на основании изучения известных мне исторических источников. Подтолкнула меня заняться этой несимпатичной личностью монография петербургского историка, ныне покойного, Александра Сергеевича Мыльникова. Я был шапочно знаком с ним, когда несколько дней работал с интересовавшими меня документами рукописного отдела библиотеки им. Салтыкова-Щедрина. В те времена и заведовал этим отделом А. С. Мыльников, готовившийся к защите кандидатской диссертации на этнографическую тему. Я обращаю внимание читателя на последнее обстоятельство — Александр Сергеевич прошел, готовясь стать кандидатом исторических наук, школу работы над этнографическими источниками, а докторскую диссертацию защищал уже на историческую тему.

На мой взгляд, быть может ошибочный, одна из причин проявившейся в последние годы безуспешной попытки опровергнуть взгляды профессиональных историков на личность Петра III объясняется прорехами в профессиональной подготовке таких авторов, в результате чего у них укрепилась вера в то, что им удается доказать предвзятость оценок личности императора, формировавшихся на протяжении двух столетий многими поколениями историков. Вторая причина, вооружавшая авторов стремлением отклонить взгляды своих предшественников, которых называют «традиционалистами», надо полагать, состоит в неоправданной тяге «революционеров» к новаторству, оригинальности, в желании занять особую нишу в историографии. Заранее прошу извинения за пространные цитаты из сочинения А. С. Мыльникова, объяснимые моим стремлением избежать упреков в искажении его мысли.

А. С. Мыльников во втором абзаце главы «Цена предвзятости» собрал в одну фразу все негативные оценки личности императора, высказанные его предшественниками. «Редко какому государю современники и потомки давали столь противоречивые, порой взаимоисключающие оценки. С одной стороны — “тупоумный солдафон”, “ограниченный самодур”, “холуй Фридриха II”, “ненавистник всего русского” и даже “хронический пьяница”, “идиот” и “несчастный супруг” Екатерины II. С другой стороны — уважительные суждения, принадлежавшие лично знавшим его видным представителям русской культуры — В. Н. Татищеву, М. В. Ломоносову, Л. Я. Штелину». В этот перечень А. С. Мыльников включил Г. Р. Державина, вольнодумца Ф. В. Кречетова, поэтов А. Ф. Воейкова, А. С. Пушкина.

Уже в этой цитате нетрудно обнаружить по крайней мере две помарки. Во-первых, столь нелестная оценка Петра III принадлежит профессиональным историкам, и их взглядам неправомерно противопоставлять оценки поэтов, публицистов… Читатели, как говорится, принадлежат к разным весовым категориям: историки оперируют фактами, поэты — мыслями-образами. «Традиционалистов», к которым относятся все корифеи отечественной исторической науки — С. М. Соловьев, В. О. Ключевский, С. Ф. Платонов, М. М. Богословский, В. А. Бильбасов, Н. Н. Фирсов и многие другие, А. С. Мыльников обвиняет в предвзятости, но при этом не объясняет, в чем она выражается. Автор «Петра III» вместо того, чтобы опровергнуть существование фактов, на которые ссылаются «традиционалисты», решил обвинить их в измышлениях, в научной недобросовестности и двигаться к намеченной им самим цели, то есть восхвалению своего героя параллельным курсом: «традиционалисты» твердят свое, а я, А. С. Мыльников, буду стоять на своем. Но таким приемом нельзя доказать ни своей правоты, ни ошибочности утверждений «традиционалистов».

Странным образом А. С. Мыльников относится и к свидетельствам мемуаристов. Вместо того чтобы заняться установлением достоверности или ложности их показаний, он либо их игнорирует, если их свидетельства не укладываются в его концепцию, либо занимается установлением побудительных мотивов, которыми руководствовались мемуаристы, включившие описание этих фактов и событий в свои сочинения. Автор, например, обвиняет императрицу и Е. Р. Дашкову в предвзятости на том основании, что обе мемуаристки были активными участницами переворота 1762 г. и поэтому силились доказать его необходимость и оправдать свою к нему причастность.

В предвзятости А. С. Мыльников обвиняет и известного мемуариста А. Т. Болотова на том смехотворном основании, что он служил с фаворитом Екатерины II Григорием Орловым в Кенигсберге и поэтому, чтобы угодить ему, возвел на Петра III всякого рода напраслины.

Беспристрастных мемуаристов в природе не существует. Одни мемуаристы пишут о пережитом в назидание потомкам, чтобы они не повторяли их ошибочных поступков, другие руководствуются честолюбивой мечтой прославить свое имя в истории какими-либо героическими поступками, третьи берутся за перо, заботясь о том, чтобы не канули в Лету важные события, оказавшиеся неведомыми другим современникам, четвертые выступают борцами за истину, поскольку им известно, что другие современники искаженно описывают какие-либо события, пятые — с целью оправдать свои поступки перед грядущими поколениями и т. д.

Бесспорно, мотивы, заставившие мемуариста вести дневник или заняться воспоминаниями, представляют интерес, но второстепенный — на первом плане должна стоять достоверность описания событий. Самый надежный способ ее проверки состоит в подтверждении описываемых мемуаристом событий показаниями других источников, находящихся в распоряжении историка. Нередко, однако, подобного рода источники отсутствуют, как, например, сообщение Екатерины о том, что будущий жених рассказал своей невесте о том, что он влюблен в двух фрейлин, или эпизод о повешенной крысе. В этом случае исследователь руководствуется общей оценкой сочинения мемуариста, выяснением его склонности к искажению фактов.

Что касается «Записок» Екатерины II, то я убежден в достоверности описания ими событий. Надо быть не Екатериной Великой, а наивным автором, уповающим на то, что будущий читатель ее мемуаров полностью доверится тексту автора, не подвергнув его проверке на достоверность. Предвзятость Екатерины II как мемуаристки состоит не в ложном освещении событий, не в их искажении, а в отборе фактов, причем она сообщает о благожелательном к себе отношении не только в первые месяцы ее пребывания в России, а на последующих сотнях страниц мемуаров тщетно искать даже намеки на то, что ее будущий супруг располагал какими-либо человеческими достоинствами.

Приемом, изобретенным Екатериной, широко пользуется и автор исследования о жизни и деятельности Петра III — на страницах его сочинения можно встретить известие о фамильярном отношении, установившемся между наследником престола и лакеями, о его пристрастии к вину, к муштре, о его преклонении перед Фридрихом II, но искать в тексте оценки подобного поведения наследника трона и императора тщетно. А. С. Мыльников, например, приводит фразу из письма Петра Федоровича (будущего императора Петра III) к Фридриху II, из которой следует, что наследник российского престола снабжал прусского короля во время Семилетней войны конфиденциальными сведениями, рискуя жизнью. В русском языке такого рода деятельность просто именуется шпионажем. Согласно Уложению 1649 г. и Уставу Воинскому, подобная деятельность является изменой Родине и причастные к ней лица подлежат смертной казни. Более того, А. С. Мыльников даже пытался доказать целесообразность возвращения прусскому королю земель, завоеванных потом и кровью русских солдат и офицеров, мотивируя эту целесообразность отсутствием общих границ России с Восточной Пруссией. При этом автор игнорирует возможность получения Россией компенсации за финансовые затраты и человеческие жертвы, например, взысканием контрибуции. А. С. Мыльников не дает принципиальной оценки преклонению российского императора перед своим кумиром Фридрихом II, умалчивает о том, что это преклонение приводило к действиям и поступкам, ущемлявшим интересы России. Автор всерьез называет Петра III миротворцем, игнорируя при этом общеизвестный факт, что, выходя из антипрусской коалиции, заключая мир, а затем и союз с Фридрихом II и готовя датский поход, этот «миротворец» разжигал пламя новой войны европейского масштаба. Таковы вкратце основные промахи А. С. Мыльникова, предпринявшего попытку доказать недоказуемое. На них мы будем и дальше обращать внимание читателя.

При чтении моих критических замечаний у читателя может возникнуть мысль: я, автор этих замечаний, полагаю, что монография А. С. Мыльникова не содержит ничего, достойного похвалы. Подобная мысль является глубоко ошибочной. Во-первых, «Петр III» является достаточно обстоятельным изложением жизни и деятельности этого императора. Во-вторых, и это самое важное, автор монографии использовал не только отечественную литературу и документы, хранящиеся в архивах Российской Федерации, но и зарубежные издания, а также архивные фонды Швеции, Дании и Германии.

Правда, надо полагать, что серия, в которой была опубликована монография А. С. Мыльникова, лишила его возможности обстоятельно охарактеризовать содержание использованных зарубежных архивных фондов, а также сообщить читателю степень их привлечения для исследования, но сам перечень архивов впечатляет.

Третье достоинство «Петра III» состоит в том, что автор монографии владеет легким пером, что принуждает читателя с напряженным интересом следить за развитием событий от первой до последней страницы.

Перечисленные достоинства монографии А. С. Мыльникова, бесспорно, перевешивают недостатки, как выше отмеченные, так и те, с которыми читатель встретится при чтении его книги.

Глава первая
НАСЛЕДНИК ТРЕХ ПРЕСТОЛОВ

Будущий российский император Петр III родился в столице голштинского герцогства городе Киле 10 февраля 1728 г. Его отец, герцог Карл Фридрих, по приглашению Петра Великого прибыл в 1721 г. в Петербург, чтобы выбрать себе супругу — одну из двух его дочерей. Выбор герцога пал на старшую дочь Петра и Екатерины — Анну Петровну. Помолвка состоялась при жизни Петра, а свадьбу двор отпраздновал уже после его смерти — 21 мая 1725 г.

Екатерина I крайне тяготилась опекой Меншикова, которому была обязана короной и который практически верховодил в высшем органе государства — Верховном тайном совете. Чтобы создать противовес Меншикову в этом учреждении, неграмотная императрица то ли сама додумалась, то ли по совету кого-либо из недоброжелателей светлейшего, которым несть числа, решила ослабить влияние князя введением в состав Верховного совета своего зятя, причем не в качестве рядового члена, а первоприсутствующего с правом доклада о делах императрице.

Карл Фридрих, будучи человеком недалеким и легкомысленным, не оправдал надежды императрицы — он оказался неспособным сыграть роль посредника между нею и высшими органами правительственных учреждений. Его присутствие лишь тормозило работу Верховного тайного совета, поскольку он за пять лет пребывания в России так и не овладел русским языком и для него специально переводили деловые бумаги на немецкий. Не мог голштинский герцог состязаться со светлейшим и в знании внутреннего и международного положения России.

Неизвестный художник. Портрет Карла Фридриха, герцога Шлезвиг-Голштейн-Готторпского. Около 1722

И. Г. Адольский (Одольский). Цесаревна Анна Петровна. После 1721

Меншиков на первых порах был обескуражен назначением Карла Фридриха первоприсутствующим в Верховном тайном совете, но спустя некоторое время, хоть и убедился, что зять императрицы не представлял для него смертельной опасности, счел, что избавится от всяких угроз с его стороны, если тот будет выдворен из России в свою Голштинию.

Сама императрица пошла как бы навстречу этому сокровенному желанию светлейшего князя — она скончалась 6 мая 1727 г. и тем оставила зятя без покровительства. По настоянию Меншикова Карл Фридрих вместе с супругой оставил столицу 25 июня того же года. Об этом событии герцог оставил записку, в которой искаженно описывал условия своего отъезда на родину: «Как в моей жизни радость не обходится без горя, так случилось и при этом; смерть неожиданно похитила знаменитого моего друга (Петра Великого. — Н. П.). Эта потеря повергла меня в неописуемую печаль, которая, однако, вскоре сменилась всем упоением блаженства, когда я имел счастье приобрести расположение несравненной принцессы Анны. По соизволению ее бесподобной матери брак наш совершился 21 мая 1725 г., и я стал благополучнейшим из супругов. Но вскоре затем смерть отняла у меня и высочайшую мою тещу. В духовном своем завещании она оставила несомненный знак своего ко мне доверия, назначив меня соправителем и опекуном тогдашнего малолетнего императора Петра II.

Я не нашел, однако, ни приличным моему положению, ни совместным с моими интересами далее оставаться в Петербурге и потому решил отправиться с женою в мое голштинское владение».

Жизнью в Киле Анна Петровна была довольна, о чем свидетельствует ее письмо к сестре Елизавете: «Здесь очень хорошо жить, потому что люди очень ласковы ко мне; только ни один день не проходит, чтоб я не плакала по вас, дорогая моя сестрица: не ведаю, каково вам там жить». Тревога Анны Петровны о судьбе сестры была связана с недоброжелательным к ней отношением Меншикова. Поэтому его падение вызвало ликование в Киле. Анна Петровна писала Елизавете: «Что изволите писать о князе, что его сослали, и у нас такая же сделалась печаль о нем, как у вас».

Впрочем, по другим сведениям, жить на чужбине не доставляло радости Анне Петровне. Причиной тому было поведение супруга, не отличавшееся привязанностью к семейному очагу: он любил волочиться за дамами, вел расточительную жизнь — его расходы далеко превосходили скудные доходы герцогства. В одном из писем Анны Петровны к сестре промелькнула жалоба: «Доношу Вам, что герцог да Маврушка изволочились: ни одного дня дома не сидят; все в одной карете ездят либо в гости, или в комедию».

Рождение сына и последовавшие за этим событием торжества Карл Фридрих описал в присущем ему высокопарном стиле: «Если уже и до тех пор много было при моем дворе и в Киле увеселений и торжеств, то число их еще увеличилось, и они были при том отправлены уже во всем крае, когда возлюбленная жена моя 21 февраля (10 февраля по ст. ст. — Н. П.) 1728 г., в 12 часу пополудни, благополучно разрешилась прекрасным здоровым принцем. Я был вне себя от восторга и приказал возвестить об этом счастливом событии городу и его окрестностям звуками труб и литавр, колокольным звоном и пушечной пальбой».

Откликнулся на рождение сына и петербургский царедворец в рясе Феофан Прокопович. Он воспользовался этим поводом и, чтобы угодить роженице, обругал отправленного в ссылку Меншикова, доставившего немало неприятности герцогу и его супруге: «Родился Петру Первому внук, Второму — брат, августейшим и державнейшим сродникам и ближним — краса и приращенье, российской державе — опора и, как заставляет ожидать его кровное происхождение, великих дел величайшая надежда. А смотря на вас, счастливейшие родители, я плачу от радости, как недавно плакал от печали, видя вас пренебрегаемых, оскорбляемых, отверженных, униженных и почти уничтоженных нечестнейшим тираном.

Теперь для меня очевидно, что вы у Бога, находясь в числе возлюбленнейших чад, ибо он посещает вас наказаниями, а после печалей возвеселяет, как и всегда делает с людьми благочестивыми… Вас постигло то, что превышает меру вероятия. Этот бездушный человек, этот язва, этот негодяй, которому нет подобного, вас, кровь Петрову, старался унизить до той низкой роли, из которой рукой Ваших родителей был возведен почти до царственного состояния, и, вдобавок, наглый человек показал пример неблагодарной души в такой же мере, в какой был облагодетельствован. Этот колосс из пигмея, оставленный счастьем, которое довело его до опьянения, упал с великим шумом. Что же касается до вас, то вы можете ожидать всего лучшего от того, что поставлен в безопасность августейший ваш племянник, наш всемилостивейший государь; но и в вашем доме Отец щедрый посетил вас своею милостью, даровав вам сына. Поздравляю вас с таким благом, дарованным для вас, для августейшей фамилии, для многих царств и народов моего всеблагого Бога, чтоб Он, услышав вас, увенчал ваши надежды исполнением и сохранил родителей и рожденного невредимо радостными и цветущими на многие лета».

Скорее всего, когда это витиеватое послание достигло Киля, Анны Петровны уже не было в живых — она скончалась спустя несколько недель после родов. По одной версии, причиной смерти была простуда: герцогиню, стоявшую у открытого окна и наблюдавшую за фейерверком в ночные часы, продуло сквозняком. В ответ на предостережение придворных дам об опасности стоять на сквозняке Анна Петровна сказала: «Мы, русские, не так изнежены, как вы, и не знаем ничего подобного». По сведениям, которыми располагала Екатерина II и которые она запечатлела в своих «Записках», Анна Петровна скончалась от чахотки.

Карл Фридрих оставил сомнительный текст в мемуарах, излагавший свои переживания в связи с кончиной супруги: «О смерть, как часто расстраивала и уничтожала ты мои радости! 15 мая 1729 года между тремя и четырьмя часами пополудни моя боготворимая жена, эта несравненная, достойная по своим добродетелям вечной памяти принцесса, была похищена у меня злым роком на семнадцатом году своей жизни. Не могу выразить моей печали никакими словами! Много недель я провел в совершенном затворничестве. Сердечное мое горе, если можно, еще более возросло, когда и мой сын, единственный залог, оставшийся от благословенного нашего союза, вдруг также занемог; к счастью, однако, он вскоре оправился и теперь (1738 г. — Н. П.) здравствует в Киле, доколе Богу угодно будет сохранять его для верных наших подданных. Провидение да умножит лета живота его, дав ему тот покой и возвратив те законные права, которые я утратил вследствие превратности судьбы».

Печаль и переживания, якобы овладевшие герцогом в связи с кончиной супруги, не подтверждаются его поступками: он отдал новорожденного на попечение придворных дам, а когда тот достиг семилетнего возраста, то оказался на попечении офицеров, ранее служивших в прусской армии.

Никакими подробностями о том, как шло воспитание Карла Петера до семилетнего возраста, историки не располагают. Известно лишь, что женщины обучали его французскому языку.

Процесс обучения и воспитания наследника круто изменился, когда он оказался в мужском обществе, укомплектованном офицерами. Их кругозор ограничивался суждениями об экзерцициях (специальные военные упражнения для обучения солдат строевому делу или владению оружием. — Н. П.), смене караулов. Солдатчина постепенно овладевала сознанием ребенка, и он, подобно взрослым собеседникам, ни о чем не рассуждал с таким воодушевлением, как о ружейных приемах, вахт-парадах и прочей военщине.

Отец не только не препятствовал увлечению сына, но даже поощрял его, полагая, что эта склонность позволит взрослому герцогу отнять у Дании неправое стяжание и отобрать у нее Шлезвиг.

Еще один поворот в жизни Карла Петера был связан со смертью отца, когда он остался круглым сиротой и во власти новых воспитателей, на этот раз двух придворных чинов: обер-гофмаршала Брюммера и обер-камергера Берхгольца. Брюммер, жестокий и столь же грубый, как и невежественный, кроме экзерциций, ничему полезному научить не мог. Вторым воспитателем был назначен бывший камер-юнкер Берхгольц, автор знаменитого «Дневника», который он вел во время своего пребывания в России в 1721–1727 гг. в свите голштинского герцога Карла Фридриха. Его роль в воспитании наследника осталась в тени, его заслонил властный Брюммер. Ко времени своего назначения вторым воспитателем Берхгольц имел чин обер-камергера.

Сведения о том, как шло воспитание и обучение наследника приставленными офицерами, а затем Брюммером и Берхгольцем, мы узнаем из сочинения Штелина, записавшего рассказ самого воспитанника, то есть Карла Петера: «Кавалеры герцога занимали офицерские места в герцогской гвардии. В прочих же маленьких корпусах было несколько офицеров, служивших некогда в прусской армии. Поэтому при дворе только и говорили, что о службе. Сам наследный принц был назван унтер-офицером, учился владению ружьем и маршировке, ходил на дежурство с другими придворными молодыми людьми и говорил с ними только о внешних формах этой военщины. От этого он с малолетства так к этому пристрастился, что ни о чем другом не хотел и слышать.

Неизвестный мастер. Карл Петер Ульрих. Гравюра. До 1742

Г. К. Гроот. Фридрих Вильгельм фон Берхгольц. 1742

Когда производили маленький парад перед окнами его комнаты, тогда он оставлял книги и перья и бросался к окну, от которого нельзя было его оторвать, пока продолжался парад. И потому иногда в наказание за его дурное поведение закрывали нижнюю половину его окон, оставляя свет только сверху, чтоб его королевское высочество не имел возможности смотреть на горсть голштинских солдат. Об этом часто мне рассказывал принц как о жестоком обращении с ним его начальников, так же как и о том, что часто по получасу стоял на коленях на горохе, отчего колени краснели и распухали.

Он приходил в восторг, когда рассказывал о своей службе и хвалился ее строгостью. Замечательнейший день в его жизни был для него тот, 1738 г., в который на девятом году своего возраста он произведен из унтер-офицеров в секунд-лейтенанты. Тогда при дворе с возможной пышностью праздновали день рождения герцога и был большой обед. Маленький принц в чине сержанта стоял на часах вместе с другим взрослым сержантом у дверей в столовую залу. Так как он на этот раз должен был смотреть обед, в котором обыкновенно участвовал, то у него часто текли слюнки. Герцог глядел на него смеясь и указывал на него некоторым из сидевших с ним вместе.

Когда подали второе блюдо, он велел сменить маленького унтер-офицера, поздравил его лейтенантом и позволил ему занять место у стола по его новому чину. В радости от такого неожиданного повышения, он почти ничего не мог есть. С этого времени все мысли его были заняты только военной службой, и его обхождение с пустоголовыми его товарищами стало свободнее. Он говорил им всем “ты” и хотел, чтобы и они, как его братья и товарищи, также говорили ему “ты”. Но они этого не делали, а называли его, как своего наследного принца, не иначе как “ваше королевское высочество”».

И. Штенглин. Портрет Якоба Штелина. 1764

Штелин записал и рассказ своего воспитанника о том, как с ним обращался Брюммер. Из него следует, что главный воспитатель был совершенно лишен педагогических навыков и единственным средством внушения знаний считал наказание. Даже после приезда в Петербург, когда Карл Петер стал великим князем Петром Федоровичем, Брюммер продолжал жестокое с ним обращение: «С великим князем Брюммер обращался большею частью презрительно и деспотически. От этого часто между ними происходили сильные стычки. Чрез это великий князь, защищая себя, против его иногда несправедливых и неприличных выговоров, привык к искусству ловко возражать и ко вспыльчивости, от которой совершенно похудел… Однажды произошла у него ссора с этим надменным и иногда слишком унижающим новым графом в Петергофе, в комнате великого князя, в присутствии обер-камергера Берхгольца и профессора Штелина, и дошла до того, что Брюммер вскочил и, сжав кулаки, бросился к великому князю, чтоб его ударить. Профессор Штелин бросился между ними с простертыми руками и отстранил удар, а великий князь упал на софу, но тотчас опять вскочил и побежал к окну, чтобы позвать на помощь гренадеров гвардии, стоявших на часах; от этого профессор удержал его и представил его высочеству все неприятности, какие могут от этого произойти. Но господину обер-гофмаршалу он сказал: “Поздравляю, ваше сиятельство, что вы не нанесли удара его высочеству и что крик его не раздался у окна. Я не желал бы быть свидетелем, как бьют великого князя, объявленного наследником российского престола”».

Как видим, воспитание наследника было весьма своеобразным. Оно возбуждало нервную систему, вызывало раздражительность, обидчивость, лживость и мстительность. Не лучшим образом обстояло дело и с обучением. «Для обучения латинскому языку, к которому принц имел мало охоты, был приставлен высокий, длинный, худой педант г. Юль, ректор латинской школы, которого наружность и приемы заставили принца совершенно возненавидеть латынь. Его высочество, который имел способность замечать в других смешное и подражать тому в насмешку, часто рассказывал мне, как этот латинист входил обыкновенно в комнату для урока: сложив крестообразно руки на животе, он с низким поклоном, глухим голосом, как оракул, произносил по складам слова: Bonum diem tibi opto serenissime Princeps, Si… bene est».

О нелюбви наследника к латыни свидетельствует его повеление изъять из библиотеки, доставленной из Киля в Петербург, все книги на латинском языке и запрещение впредь их покупать.

Столь же плохо обстояло дело и с обучением Карла Петера Закону Божию, но не потому, что наставники не имели должной подготовки, а потому, что в голове мальчика с трудом укладывались догматы двух религий: православной и лютеранской. Стремление голштинского двора обучить ребенка этим догматам имело глубокие причины. Дело в том, что новорожденный мог претендовать с полным на то основанием на три короны: на герцогскую в Голштинии, на королевскую в Швеции и на российскую в Петербурге. Российский престол он мог занять на том основании, что являлся сыном дочери Петра Великого Анны, следовательно, был внуком знаменитого деда, в честь которого и был назван Петром. Но ребенок мог стать и наследником шведской короны — он был родственником сестры Карла XII Элеоноры. На этот случай ему дали имя второго знаменитого деда — Карла. На этом же основании мальчика и принуждали изучать две веры: православную и лютеранскую, а также два языка — русский и шведский.

Право Карла Петера на российскую корону было зарегистрировано законодательством России, завещанием («Тестаментом») Екатерины I: «Ежели великий князь (сын царевича Алексея, внук Петра Великого. — Н. П.) без наследников преставится, то имеет по нем цесаревна Анна со своими десцендентами наследовать». Петр Алексеевич скончался, не достигнув 15 лет, бездетным. Престол должна была в 1730 г. занять Анна Петровна, но она скончалась еще за два года до смерти Петра II. Следовательно, трон должен был занять ее «десцендент» Карл Петер, но имя двухлетнего ребенка даже не упоминалось верховниками, решавшими судьбу трона, поскольку они намеревались вручить скипетр курляндской герцогине Анне Иоанновне.

В Петербурге находилась еще одна персона, противодействовавшая доступными ей средствами вступлению на российский престол Карла Петера. Это был датский посол при Петербургском дворе Вестфален, считавший: если трон займет голштинец, то он непременно использует военную мощь Российской империи для того, чтобы вернуть Шлезвиг.

Суета Вестфалена оказалась бесполезной и ограничилась тем, что он в каждой из депеш стращал датский двор тяжелыми последствиями от воцарения Карла Петера: «Если бы даже исключение голштинского ребенка и принцессы Елизаветы обошлось Дании в сто тысяч рублей или более, то такая горсть денег не имела бы никакого значения в сравнении с той выгодой, которую имеет Дания в случае вступления на российский престол лица, соответствующего ее видам». Противодействие вступлению на российский престол «кильского ребенка» обошлось Вестфалену в значительно меньшую сумму, чем 100 тысяч рублей, — он тратил мелочь на подкуп подьячих, сообщавших ему сведения о том, как в Верховном тайном совете решался вопрос о престолонаследии. Самую крупную сумму он израсходовал на дарение супруге Голицына богато украшенной шкатулки за то, что Дмитрий Михайлович заверил его, что ни Елизавета Петровна, ни Карл Петер не воссядут на российском престоле.

Д. фон Крафт. Портрет королевы Ульрики Элеоноры. 1720

Избранная верховниками императрицей Анна Иоанновна знала о «Тестаменте» Екатерины I, считала «кильского ребенка» опасным для себя соперником и называла его «чертушкой». Другим свидетельством недоброжелательного отношения императрицы к голштинскому двору был холодный прием в Петербурге обер-егермейстера Бредаля, прибывшего в столицу России в 1739 г. с печальным извещением о кончине Карла Фридриха. Но в Киле посчитали, что окончательно путь к российскому трону Карлу Петеру был отрезан завещанием императрицы Анны Иоанновны, объявившей в 1740 г. своим преемником грудного ребенка, сына сестры своей Анны Леопольдовны. С этого времени Карлу Петеру перестали внушать православие и обучать русскому языку, голштинский двор возложил все надежды на то, что он займет королевский трон в Стокгольме, и поэтому стали прилежно обучать канонам веры лютеранской.

Судьбе, однако, было угодно еще раз изменить будущее Карла Петера — в Петербурге 25 декабря 1741 г. Елизавета Петровна совершила дворцовый переворот в свою пользу. Тридцатидвухлетняя императрица не имела детей и знала о том, что ей было не суждено стать матерью, поэтому в первые же дни была озабочена поисками наследника. Знала она и о том, что ее племянник, голштинский принц, имел такие же права на русскую корону, как и на шведскую, тоже оказавшуюся вакантной, и поэтому поспешила упредить шведов организацией тайной доставки наследника из Киля в Петербург.

Поспешный и тайный характер операции, которую императрица поручила осуществить майору Николаю Фридриху Корфу, был обусловлен двумя обстоятельствами: во-первых, опасением, что Швеция могла раньше России объявить принца наследником королевской короны; во-вторых, в Петербурге ожидали возможных неприятностей от Дании, интересам которой противоречило и объявление Карла Петера наследником российского престола.

О степени заинтересованности Елизаветы Петровны в прибытии Карла Петера в Россию можно судить по ее двум к нему посланиям, когда он находился в пути. «Светлейший герцог, — писала императрица 10 января 1742 г., — мой вселюбезнейший племянник, ваше королевское высочество, с каким доброприлагательным нетерпением к себе ожидаю, о том здесь описывать не хочу; токмо чрез сих, нарочно посланных от меня двора нашего служителей намерение вам тем наипаче объявить мое особливое желание, сколько я с беспокойством дожидаться буду приезда вашего королевского высочества принуждена.

Того ради как для лучшего и скорейшего прибытия, так и для обережения и безопаснейшего продолжения в пути вашего королевского высочества сих посланных до границы курляндской отправили, которых рекомендуя в милость и призрение вашего королевского высочества. Остаюсь с непременным всегда люблением вашего королевского высочества моего вселюбезнейшего племянника благожелательная и благосклонная тетка Елисавет».

Г. Бухгольц. Портрет Елизаветы Петровны. 1768

Второе письмо, явившееся ответом на послание принца из Митавы, еще более, чем первое, отражает нетерпеливое ожидание прибытия наследника в Россию. Императрица призналась, что «с великою приятностью и нетерпением вас к себе ожидаю… и при сем желаю, чтобы без всякого замедления наискорее сюда прибыть соизволили, тем наипаче, что я никакой встречи для приема вашего королевского высочества никого не отправила в том намерении, чтобы не было для сего случая никакой остановки и препятствия».

5 февраля 1742 г. принц прибыл в Петербург. На радостях Елизавета Петровна в дворцовой церкви отслужила благодарственный молебен, возложила на Карла Петера Андреевскую ленту с бриллиантовой звездой, а 10 февраля по случаю дня рождения принца были устроены фейерверк и иллюминации. Императрица поселила племянника рядом со своими покоями, что означало ее особенное к нему расположение.

Приезжий удивил окружающих худобой и бледностью. Некоторое разочарование он доставил и своей тетушке. Елизавета Петровна, как известно, не отличалась ни начитанностью, ни образованностью, тем не менее племянник даже ее удивил дремучим невежеством.

Елизавета Петровна с нескрываемым желанием сразу же объявила бы голштинского принца наследником российского престола, но тому препятствовал «Тестамент» Екатерины I, предусматривавший непременное условие — наследник должен был исповедовать православную веру. В итоге перед императрицей стояли две первостепенной важности задачи: подготовить претендента на трон к принятию православия и устранить серьезные пробелы в его образовании и воспитании. Первую задачу должен был решить иеромонах Тодорский, вторую — профессор Яков Яковлевич Штелин. Тодорский занимался с наследником ежедневно 4 часа по утрам русским языком и Законом Божиим.

По свидетельству Екатерины II, усвоение Карлом Петером православия протекало не без затруднений — в разговорах с Тодорским он по большей части обнаруживал отвращение к религии. Он не хотел ни с чем соглашаться, спорил о каждом предмете, и приближенные его часто бывали призываемы, чтоб охладить горячность наследника и пригласить его к более мягким выражениям. Наконец, после многих для себя неприятностей он подчинялся воле императрицы, но, может быть, по привычке или по охоте противоречить Карл Петер неоднократно высказывал, что ему приятнее было бы уехать в Швецию, нежели оставаться в России.

Свидетельства Екатерины II подтвердил саксонский дипломат Пецольд. В депеше от 12 октября 1742 г. он извещал свой двор: «Голштинский двор пренебрегает народом и оказывает явное пристрастие к Франции, которую народ считает своим злейшим и опаснейшим врагом. Молодой герцог и по настоящее время почти ни слова не говорит по-русски, и хотя его недавно стали обучать греко-российскому закону, но как к нему, так и ко всем здешним обычаям он при всяком случае выказывает столько презрения, что с каждым днем его меньше любят».

Что касается устранения пробелов в образовании, то этот процесс по времени был более продолжительным, он закончился только в 1745 г., когда наследнику минуло 16 лет.

Воспользуемся пространным повествованием самого Якова Штелина, с немецкой педантичностью поведавшего, как протекал этот процесс.

«Императрица, заботясь об его воспитании, поручила своим посланникам при иностранных дворах прислать ей различные планы воспитания и составить несколько подобных здесь: один из них был составлен статским советником фон Гольбахом, бывшим наставником Петра II, другой — профессором Штелиным; последний ей особенно понравился, потому что он specialissime соответствовал именно этому, а не иному другому принцу.

Аверс медали «За Полтавскую баталию». 1709

1 июня профессор был представлен молодому герцогу как его наставник, причем императрица сказала: “Я вижу, что его высочество часто скучает и должен еще научиться многому хорошему, и потому приставляю к нему человека, который займет его полезно и приятно”.

Занятия его высочества с профессором, который должен был находиться при нем все время, до и после обеда, шли сперва с охотою и успехом, молодой герцог, кроме французского, не учился ничему; он начал учиться по-французски у старшего учителя, но, имея мало упражнения, никогда не говорил хорошо на этом языке и составлял свои слова. Сама императрица удивлялась, что его ничему не учили в Голштинии.

Профессор заметил его склонности и вкус и по ним устроил первое занятие. Он прочитывал с ним книги с картинками, в особенности с изображениями крепостей, осадных и иноземных орудий, делал разные математические модели в малом виде и на большом столе устраивал из них полные опыты. Приносил по временам старинные русские монеты и рассказывал при их объяснении древнюю русскую историю, а по медалям Петра I — новейшую историю государства.

Два раза в неделю читал ему газеты и незаметно объяснял ему основание истории европейских государств и показывал их положение на глобусе; знакомил его с планами, чертежами и проч., рассматривал план комнат герцога и всего дворца с прочими строениями, даже план Москвы вообще и Кремля в особенности и проч.

Когда принц не имел охоты сидеть, он ходил с ним по комнате назад и вперед и занимал его полезным разговором. Через это он приобрел любовь и доверенность принца, который охотнее выслушивал от него нравственные наставления, чем от обер-гофмаршала Брюммера и обер-камергера Берхгольца.

Итак, первые полгода этих занятий во время пребывания в Москве прошли более в приготовлении к учению, чем в настоящем учении. Притом же при разных рассеянностях и почти ежедневных помехах нельзя было назначить постоянного занятия и строгого распределения учебного времени. Не проходило недели без одного или нескольких увеселений, при которых принц должен был непременно участвовать. Если была хорошая погода, то отправлялись гулять за город или только покататься по обширной Москве. Это случалось, когда было угодно обер-гофмаршалу Брюммеру, который любил показывать себя публично в народе.

Я сказал ему однажды, отправляясь с ним вместе, не показать ли принцу какую-нибудь фабрику и не составить ли план этих прогулок, чтобы они приносили ему пользу? Мое предложение похвалили, но не думали никогда исполнять его. Принца возили по всему городу, не выходя никогда из экипажа, и возвращались во дворец…

К разным помешательствам в уроках молодого герцога, с наступлением осени, присоединились уроки танцевания французского танцмейстера Лоде. Сама императрица была отличная и прекраснейшая танцовщица из всего двора. Все старались хорошо танцевать, поэтому и принц должен был выправлять свои ноги, хотя он и не имел к тому охоты. Четыре раза в неделю мучил его этот Лоде, и если он после обеда являлся с своим скрипачом Гойя, то его высочество должен был бросить все и идти танцевать. Это доходило до балетов. Принц должен был с фрейлинами танцевать на придворных маскарадах, хотя он к этому не имел ни малейшей склонности».

Эта длинная цитата из «Записок Штелина» нарочито приведена, чтобы читатель убедился, что методика обучения наследника, которой руководствовался профессор, никуда не годится не только с точки зрения современной науки, но и педагогических воззрений того времени: в ней отсутствовала система последовательного усвоения знаний, что порождало несуразную смесь на уроках разнообразных знаний. Следовательно, об основательном овладении знаниями говорить не приходится. Это отметила невеста наследника Екатерина Алексеевна, имевшая возможность лично наблюдать приемы обучения Штелиным своего воспитанника, отзывалась о них, как и о воспитателе, резко отрицательно: «Профессор Штелин, который должен был учить его (великого князя. — Н. П.) математическим наукам и истории, собственно, только играл с ним и служил вместо шута… Во внутренних своих комнатах великий князь занимался исключительно военной выправкой нескольких лакеев, которые были даны ему в услужение. Он выводил их в чины и степени и потом разжаловал, как ему вздумалось. Вообще он был очень ребячлив, хотя ему было уже шестнадцать лет в 1744 году».

Итак, воспитательный и образовательный процессы голштинца можно разделить на три этапа. В первый из них, продолжавшийся от рождения до семилетнего возраста, он находился на попечении женщин. О нем всего лишь известно, что была попытка обучить ребенка французскому языку. Во второй этап, тоже продолжавшийся семь лет (1735–1742), в роли воспитателя сначала выступали офицеры, ранее служившие в прусской армии, а затем два наставника: обер-гофмаршал Брюммер и обер-камергер Берхгольц. Главный воспитатель Брюммер, человек жестокий, грубый и невежественный солдафон, ничему путному обучить своего воспитанника не мог.

Общую характеристику этого этапа в жизни Карла Петера дала его будущая супруга Екатерина Алексеевна. Она писала, что «молодой герцог наклонен к пьянству, что его приближенные не дают ему напиваться за столом, что он упрям и вспыльчив, не любит своих приближенных и особливо Брюммера; что, впрочем, он довольно живого нрава, но сложения слабого и болезненного. Действительно, цвет лица его был бледен; он казался тощ и нежного темперамента. Он еще не вышел из детского возраста, но придворные хотели, чтобы он держал себя как совершеннолетний. Это тяготило его, заставляя быть в постоянном принуждении. Натянутость и неискренность перешли от внешних приемов обращения и в самый характер».

Третий этап в воспитании и обучении существенно отличался от второго. Если во втором этапе Брюммер стремился навязать подопечному свою волю грубыми методами, то новый наставник Штелин, напротив, приспосабливался к капризам воспитанника и беспрекословно их выполнял, что тоже не способствовало развитию у него добродетелей. Что касается знаний, которые должен был усвоить принц, то они были столь поверхностными и несистематическими, что, по признанию самого наставника, быстро исчезли из памяти Карла Петера.

Выше отмечалось, что одновременно с уроками Штелина производились занятия с целью усвоения основ православной веры. Когда герцог выучил катехизис, приспело время его крещения. Оно состоялось в торжественной обстановке в церкви Летнего дворца. Отныне Карл Петер стал именоваться Петром Федоровичем. Одновременно с крещением Петр Федорович был объявлен наследником престола.

Командовала церемониею сама набожная императрица, она показывала наследнику, как и когда надлежало креститься, несколько раз целовала его и проливала слезы умиления. В течение восьми дней двор отмечал это событие празднеством. Если верить очередному донесению Пецольда, то церемония крещения и объявления Петра Федоровича наследником престола у многих представителей дворян и сената вызвала недовольство «тем, что по такому важному делу вовсе не спросили их мнения». Даже генерал-прокурору императрица сообщила об этом 16-го числа, когда повелела составить манифест и формулу присяги и напечатать их втихомолку и под стражей, угрожая своей немилостью в случае разглашения.

В другом письме, датированном 15 декабря 1742 г., Пецольд высказал свои суждения об отношении наследника к новой вере: «Если, с одной стороны, в самом способе провозглашения найдется немало заслуживающего порицания, то, с другой стороны, нельзя допустить, чтобы герцог приобрел уже достаточные познания в учении греческой церкви. Так как для обучения его назначили архимандрита, который в молодости был четыре года студентом в Галле, откуда вынес не очень строгие убеждения, то нет сомнения, что он потребовал от герцога поверхностного знания уставов грекороссийской церкви.

Из собственных разговоров герцога, которые он ведет со свойственной ему живостью, можно заключить, что он не будет фанатиком в вере. Даже в самый день принятия грекороссийского исповедания он выразился в присутствии Ботты и Мардефельда насчет попов: “Им обещаешь многое, чего не можешь исполнить”… Чтобы изолировать герцога от внешних внушений, было запрещено впускать к нему кого бы то ни было без присутствия Берхгольца и Брюммера, так что он почти ни шагу не может сделать без позволения их, особенно последнего, имеющего теперь всесильное влияние у императрицы. Долго ли герцог захочет оставаться под такою опекой, в этом многие сомневаются, так как недовольство его строгим гофмейстером дошло уже однажды в Киле до того, что он угрожал ему пустить пулю в голову».

Поспешность с объявлением Петра Федоровича наследником русского престола станет понятной, если учесть, что королевский трон в Швеции тоже стал вакантным. По этому поводу Пецольд доносил 26 ноября 1742 г.: «Как велико было удивление по всему здешнему государству по случаю внезапного провозглашения герцога Голштинского великим князем и наследником престола, так велико… и в настоящее время. Когда узнали, что он и в Швеции также объявлен преемником короны».

Г. К. Гроот. Портрет великой княгини Екатерины Алексеевны. Около 1745

В середине декабря 1742 г. в Москву прибыли три депутата от шведских государственных чинов с предложением королевской короны к тому времени объявленному наследником российского престола Петру Федоровичу. Так как Россия находилась в состоянии войны со Швецией, то прием, устроенный депутатам, не отличался любезностью. Пецольд 8 января 1743 г. доносил: «Депутаты содержатся вроде арестантов под таким строгим надзором, что до сих пор они никому не смели сделать визита, кроме голштинского обер-гофмаршала Брюммера, ибо вице-канцлер сообщил императрице, что все это избрание и самая депутация не что иное, как комедия». Подобная оценка вице-канцлером приезда в Россию шведских депутатов обусловлена следующим: русскому двору было известно о том, что в Стокгольме осведомлены о принятии Петром Федоровичем православия и объявлении его наследником. При таких обстоятельствах притязания шведских депутатов, естественно, были отклонены, и они отправились, как ожидали, восвояси.

Попытаемся теперь дать Петру Федоровичу, опираясь на свидетельства современников, общую характеристику. Прежде всего, надлежит отметить, что наследник трех престолов не отличался богатырским здоровьем. Первое свидетельство на этот счет исходит от Екатерины II, внешний вид принца ей довелось наблюдать еще в 1739 г. Столь же невзрачным он выглядел и в тринадцатилетнем возрасте, когда в 1742 г. был доставлен в Петербург бароном Корфом: он, как и раньше, казался бледным и изможденным.

Г. К. Гроот. Петр Федорович в бытность великим князем. 1743

Слабый организм принца часто подвергался испытаниям на прочность — он несколько раз был смертельно болен. Первый раз он заболел осенью 1743 г. Характер болезни и ее течение подробно описал Штелин. Приведем выдержки из этого описания: «12 октября замечена необыкновенная слабость в его высочестве… Он не имеет сил и почти аппетита и чувствует часто наклонность к обмороку… Спустя несколько дней после занятий с его высочеством, он совершенно ослабел и почти без чувств упал у стола на руки ко мне и сказал: “Я, право, больше не могу”… В конце октября его высочество не подавал никакой надежды на выздоровление. Он ослабел до крайности и потерял охоту ко всему, что нравилось ему, во время болезни, даже к музыке, которую до этого любил слушать… Около вечера все потеряли надежду. Великий князь лежал с полуугасшими глазами и едва хрипел. Ее величество, которая несколько дней была нездорова, скорее прибежала, чем пришла к нему при этом известии. Она так испугалась, видя положение великого князя, что не могла произнести ни слова и залилась слезами… Каждые полчаса приходил камер-лакей с рапортом от придворного хирурга Боонда. Все извещали, что великий князь лежит по-прежнему без движения. Около 5 часов пришел он седьмой раз и объявил, что на лбу великого князя показался крупный пот: при этом известии (доктор) Боергаве вскочил со стула и сказал мне: “Слава Богу, великий князь поправится!” Об этом известили императрицу, которая спала, не раздеваясь. В придворной церкви отслужили молебен, началось выздоровление. Императрица до нового, 1744 г. освободила наследника от занятий».

Не менее тяжелые испытания выпали на долю великого князя и в следующем, 1744 г., когда тот заболел тяжелой формой лихорадки, летом, во время путешествия в Киев — расстройством желудка, а осенью по возвращении в Москву — воспалением подреберной плевы, «колотьем в боку», как отметил Штелин. Больной проводил время в полной изоляции, и императрица посылала к нему для развлечения свою камер-юнгферу рассказывать сказки из «Тысячи и одной ночи». В ноябре 1744 г. Петр Федорович заболел ветряной оспой. Доктора сразу не могли установить точный диагноз, принимая болезнь то за настоящую оспу, то за корь, то за сыпную лихорадку. Больного на всякий случай и на этот раз изолировали, гоф-курьера, посещавшего князя, каждый раз окуривали, а императрица, выходя из комнаты больного, мылась, переодевалась и меняла белье. К концу ноября болезнь стала отступать. Елизавета Петровна в церкви Головинского дворца отслужила благодарственный молебен, а 28 ноября великий князь на маскараде уже танцевал со своей невестой.

Самую тяжелую болезнь Петру Федоровичу довелось перенести в декабре 1744 г. и в январе 1745 г. во время переезда двора из Москвы в Петербург. Наследник был еще достаточно слаб, когда на середину декабря был назначен выезд из Москвы. Сани с великим князем и Брюммером достигли Твери 16 декабря, а 19-го благополучно выехали из города.