# Книга Блэквелла. Лощина Грешников

Николь Фиорина

Давным-давно Фэллон увезли далеко от дома. Годы спустя она возвращается в Плачущую Лощину, город, который видела во снах. Давным-давно душу Джулиана окутало многовековое проклятие. Он стал одним из Грешников Лощины, мрачных созданий, из-за которых жители города жили в страхе. Его называют чудовищем. Холодным и бездушным.

Может ли проклятая душа любить?

# Николь Фиорина. Лощина Грешников

> Моей дочери Грейс.

> Не устаю повторять: в другой жизни
> ты была бы моей матерью.
> Моя дикая девочка, мне стыдно признать,
> Что ты заставила меня забыть,
> Кто из нас родитель.

> Спасибо за твою уникальность,
> За незыблемую душу, за жажду знаний
> и жизнь без страха.
> Ты – бьющий наповал хаос, крошка,
> Не думаю, что мир к тебе готов.
> Но ты слишком торопишься.
> Притормози, посмотри вокруг
> На самые крошечные, нелогичные моменты,
> Которые сейчас не кажутся важными,
> Но однажды ими станут.

> Спасибо за то, что помогла мне спланировать
> эту историю.
> Спасибо, что подарила Фэллон жизнь.
> Делиться с тобой своими снами —
> Моя любимая часть «Грешников».

> Не забывай:
> Ты не просто девочка.
> Оставайся скромной. И люби себя прежде всего.

> С любовью, мама

Nicole Fiorina

HOLLOW HEATHENS

© Copyright © Nicole Fiorina

© Cover by Okay Creations

© Ефросинья Аникина, перевод на русский язык

© В оформлении использованы материалы по лицензии © shutterstock.com

© Оформление. ООО «Издательство АСТ», 2026

## Пролог

В темноте таится многое: чудовища, призраки и прочие сверхъестественные существа. Они привязаны к земле бездонной мощью и обречены блуждать по ней безо всякой цели. В их черных душах растет и ширится дыра, происхождение которой они понять не в силах. Боль, гнев, скорбь, печаль… за годы эмоции сплетаются в тугой комок, и духи забывают, почему они здесь остались.

Самая жестокая среди этих эмоций – любовь. Даже после смерти она может превратить всех нас в самых ужасных монстров.


Я родилась, одной ногой стоя в этом мире, а другой – в ином.

– Ты – Гримальди, – повторяла Мариетта.

Я – Гримальди. Но сколько бы раз я ни повторяла это слово про себя, молодой человек в углу моей комнаты не исчезал. Он отказывался уходить: сидел в кресле, прижав колени к груди. В темные месяцы я всегда оставляла окно приоткрытым, чтобы впустить в комнату ветерок. Но трясло его не от холода. Духи чувствуют лишь то, как пожирают их эмоции. Но все же этого юношу трясло. Что-то с ним было не так. Что-то отличало его от всех остальных.

– Не плачь, – шептала я, склонившись над бумагами.

Луна прочертила полосу света между нами. Я научилась не бояться приходящих ко мне и никому о них не рассказывала. Но этот был особенно странным: он то появлялся, то исчезал, совсем как экран телевизора с плохим приемом сигнала. Губы его были синими, а волосы – белыми, как шерсть арктического волка. И его глаза… о, что за демонические глаза. Холодные, словно беззвездная галактика. Ужасающие.

Я скинула с ног толстое одеяло и коснулась стопами холодного деревянного пола.

– Как тебя зовут?

Он свел к переносице покрытые морозом брови и посмотрел на меня из-под пушистых мокрых ресниц. Он все еще дрожал. Большинство духов удивлялось тому, что я не только видела их, но и не боялась, но этот… Этого мой вопрос, похоже, поставил в тупик. Он не помнил собственного имени – значит, стал призраком совсем недавно.

Но он казался таким реальным… чуть ли не расплывающимся между измерениями.

На других совсем не походил.

Я подошла поближе – доски под ногами скрипнули – и застыла на полпути к нему, потому что со стороны деревянной лестницы раздались шаги Мариетты.

– Т-т-ты должна мне помочь, – отчаянно попросил он. – Н-н-найди меня.

Дверь в спальню со скрипом распахнулась, я поспешила лечь в постель и укрылась одеялом. Шаги звучали уже совсем близко, и я зажмурилась, притворяясь спящей. Волосы закрывали лицо. Я подтянула к себе руки и ноги, поджала пальцы и так, чтобы полностью спрятаться под плотным рукодельным одеялом.

– Я знаю, что ты не спишь, дитя луны, – протянула Мариетта своим приятным голосом.

Матрас просел – она присела на край постели, а потом убрала одеяло. Я повернулась.

– Нельзя не спать всю ночь… не то проспишь весь день, – добавила она, легонько коснувшись моего носа.

Я убрала волосы с лица и украдкой посмотрела на стул, где сидел призрак.

Но его там больше не было.

И я снова посмотрела на свою няню.

– Мне не спится. Расскажешь сказку?

– А! Сказку она захотела! – Фиолетовые губы Мариетты растянулись в полуулыбке.

Она укрыла меня одеялом, и браслеты на ее руке звякнули.

– Я расскажу тебе сказку, и ты заснешь, идет?

Мариетта приподняла бровь – эдакий изогнутый месяц.

Я с энтузиазмом закивала.

– Да, обещаю!

– О, ну, не знаю, – с сомнением протянула она. – Не думаю, что ты готова услышать эту сказку.

– Готова, Мариетта! Конечно, готова!

– Ох, милая, ну ладно. Просто, видишь ли… придется начать с самого начала. – Мариетта сделала глубокий вдох и пододвинулась поближе.

– Однажды, давным-давно, далеко-далеко отсюда нашли таинственную землю. Там построили город, но увидеть его издалека было нельзя. Многие знали, как он называется, многие хотели отыскать его… но зайти в него могли лишь те, перед кем он сам откроется. Между мирами не было барьеров. Случались странности. И стоял этот город – полный волшебства и коварства, где людей вперед вели лишь предрассудки и звезды… и где пути были непредсказуемыми, как атлантическое течение.

Видишь ли, столетия назад два разных ковена построили тот город: звезды сошлись, когда пересеклись и их пути. С моря приплыла лодка, пассажиры которой спасались от жестокости собственной страны. И в то же время изгнанники из Нового Мира пришли с юга, бежали от тягостей жизни сквозь плотный лес, где по обветренным лицам их бил снег.

И ни один народ не думал уходить, не хотел уступать: оба мечтали забрать эту землю. Они наколдовали невидимый щит, чтобы он защищал людей, и потому чужаки город не видели. Но ковен не знал, что в этих лесах жило что-то еще.

Зашептали ветви деревьев, запели темные песни вороны, зашелестели падающие листья под тяжелыми сапогами… Тайны леса открывались перед ними, плели свои слова, словно черная вдова – паутину. И это только лес, а ведь еще море, о, дитя, море! Оно проревело пророчество, и волны обрушились на неприступные скалы, и в вечных водах заблестели отражения всех лунных фаз.

Однажды город позовет тебя, о, лунное дитя. Но услышь мои слова: выбор всегда останется за тобой. Ты можешь не возвращаться. Но если вернешься – уйти не сможешь. Пока город не отпустит тебя сам…

– Вернусь? Куда? – спросила я, сжав пальцами одеяло и жадно вслушиваясь в слова.

– В Плачущую Лощину.

## 1. Фэллон

Придержав дверь холодильника бедром – выбор кофе тут был большой, – я поймала себя на том, что загляделась на собственное отражение. Белые волосы, бледно-голубые глаза… я выглядела полупрозрачной. В стекле дверки будто бы застрял мой двойник, и чем дольше я на него смотрела, тем больше не понимала, кого же все-таки вижу.

– Простите, – подал голос мужчина, открыв стеклянную дверку и вырвав меня из ступора.

На нем красовались красная рубашка в клетку и грязные джинсы: на руках и под ногтями виднелось что-то темное. Из холодильника он достал банку холодного кофе объемом ноль три и повернулся ко мне.

– Ну чо, выбрала уже?

Какой сложный вопрос. Похоже, я в самом деле выбрала, потому что иначе не стояла бы после полуночи в магазинчике на заправке, где на вывеске в слове SHELL не хватало буквы S. Получалось, конечно же, HELL[1]. Последняя остановка перед тем, как я попаду в городок, о котором прежде слышала лишь сказки в бессонные звездные ночи. Я никогда не думала, что вернусь сюда.

Грязный дальнобойщик чего-то ждал. Может, ответа? Я все еще смотрела туда, где пару мгновений назад жило мое отражение, и теребила кольцо на безымянном пальце – то, которое, согласно рекламе, меняет цвет от настроения. Мужчина отпустил дверку и ушел, бормоча под нос:

– Ну лады тогда. Чо за чудачка.

Чудачка.

Я вновь распахнула дверцу, и поднимающийся изнутри холодильника мороз рассыпал по коже мурашки, приподнял белые волоски. Мне захотелось забраться внутрь и заснуть в этих ледяных течениях… Вместо этого я достала оттуда последнюю банку орехового кофе и направилась к кассе, опустив голову и не обращая ни на кого и ни на что внимания.

Ад после полуночи – словно маяк для педофилов и серийных убийц. А я – идеальная жертва.

Одиночка. Молодая. Странная. Изысканное блюдо. Чудачка.

Девушка, которую никто не будет искать. По которой не будут скучать.

По ту сторону кассы, за стойкой с лотерейными билетами, оказался парень: он приподнял локти, выключил телефон и положил его в карман. На глаза его упала черная прядка, и он откинул ее в сторону.

– Чот еще? – Он деланно вздохнул и протащил банку по стойке.

– Ага… – с неохотой протянула я и, достав айфон, открыла навигатор. – Я слегка потерялась. Не знаете, как добраться до Плачущей Лощины?

Грязный дальнобойщик, с которым мы столкнулись у холодильников, прохромал позади меня. Кассир уставился на кассу пустым взглядом. А потом посмотрел на дальнобойщика.

– Можно попасть отсюдова сюды, но отсюды дотудова – нет.

Мэйновский акцент у него был жуткий. Он слегка усмехнулся и покачал головой.

Дальнобойщик пробурчал что-то о том, чтобы мы поторапливались. Я опустила телефон и переставила ноги, обутые в черно-белые оксфорды. Уже за полночь. Я устала и потерялась. На загадки у меня времени не было.

– И что же это значит?

Кассир растянул губы в улыбке и стукнул по банке с мелочью.

– Три пятнадцать.

– Ну спасибо, блин, – пробурчала я, с силой хлопнув о стойку пятидолларовой бумажкой и забрав напиток.

Я вышла из магазинчика – прозвенел колокольчик. В лицо ударил легкий океанский ветерок. Я направилась к машине.

В дороге я провела около тридцати пяти часов: останавливалась, только чтобы заправиться и купить поесть в ближайшем автофастфуде. С каждым километром веки тяжелели все сильнее, и мне приходилось постоянно мотать головой, чтобы не заснуть. Я всегда была упрямой. Всегда тащила все пакеты с едой разом из машины в свой дом в Техасе. Увешивала руки, даже в зубы пакеты брала – все, лишь бы сразу унести все пакеты.

Я проглотила кофе и вернулась на трассу: машин тут, вдоль побережья штата Мэн, было мало. Я вспомнила, о чем писал дедушка в письме. О том, как добраться в маленький городок под названием Плачущая Лощина, который GPS отказывался находить. И чем дальше я ехала, тем хуже работала сеть – до самого выезда с Арчер-авеню.

С узкой пустынной дороги знак был едва заметен. Я медленно подъезжала к выцветшему знаку – фонарик заменяли тусклые фары моего серебристого «Мини Купера». Острые металлические края таблички с названием проржавели от дождя. Под ним значилось: «НАСЕЛЕНИЕ 665».

Я пересекла границу, и последняя цифра будто бы смазалась и превратилась в шестерку.

Я протерла глаза. Слишком устала, вот и видится всякое… так ведь?

И я продолжила путь по пустынной темной дороге, над которой нависали деревья. Сначала подумала: дорожные работы, а потом присмотрелась – это голодающие падальщики дрались за чей-то трупик. Столько крови. И черные крылья. Голод сделал птиц безжалостными: они даже с дороги не убрались. Им будто бы было абсолютно наплеввать на «Мини Купер», который грозился их переехать. Я медленно ехала вперед: за следующие километров пять деревья по обе стороны от дороги поредели, и теперь слева от меня темнели могильные плиты, а справа – детская площадка.

Высоко в небе висела прозрачная луна, и свет ее падал на ржавый железный знак, аркой поднимающийся над единственным входом… и единственным выходом.

Плачущая Лощина.

«Мини Купер» запыхался после утомительного путешествия по бесчисленным государственным трассам: он чихнул, и я притормозила у знака «СТОП», прямо перед кольцевой развязкой и видом на крошечный город, о котором столько всего слышала. Выглядел он так, словно ему совсем не место в прекрасном штате Мэн. Словно дьявол накарябал черным пером и темными чернилами на рваном холсте Салемов Удел[2], а потом, даже не глядя, выбросил свое творение в мир, чтобы узнать, что получится, и как люди к такому привыкли. И люди, конечно, привыкли.

Я не заметила, как заглох двигатель, – настолько меня заворожил вид. На дорогах мерцали старинные фонарные столбы. Под полуночным небом, там, где акварельно-серые облака смазывали галактику звезд, накрывали их, будто вуалью, жители города прохаживались по сердцу Плачущей Лощины так, словно это было абсолютно нормально – бродить по мрачным улицам посреди ночи. Почти в три часа утра. В начале августа.

Кровь стыла в жилах. Прошло двадцать четыре долгих года, но я наконец вернулась туда, где родилась. Туда, где моя мать сделала последний вздох.

Я повернула ключ зажигания, надеясь услышать сладчайший звук работающего мотора. Двигатель зачихал и наконец ожил. Я ударила по рулю, а потом обогнула беседку.

– Вот так, милый! Мы уже почти на месте! Всего пару километров осталось.

Дедуля жил на побережье, в историческом сине-зеленоватом доме, двор которого выходил на морские скалы и открытое море. Прежде я видела этот дом лишь на старых фотографиях, которые лежали на чердаке дома в Техасе. Мариетта, моя няня, однажды нашла меня там на полу. И я спросила ее, вернемся ли мы в дом с фотографий – в дом из ее историй.

– Ты не сможешь вернуться, пока в тебе не будут нуждаться, лунный лучик, – ответила она, опустившись на колени и забрав у меня фотографии.

Мариетта была безумной старушкой с бархатистой кожей, черными маленькими глазками и сильным кенийским акцентом. Вечера она проводила на веранде, качаясь в кресле и попивая из кружки «Московский мул»[3]. Глаза ее темнели от ужасных видений.

Большинство людей нас боялось: ходили слухи, что подходивших ко мне мальчишек проклинали. В старшей школе детишки старались меня не злить, потому что боялись, что ведьма-няня начнет колоть булавками куклы, если мне кто слово не то скажет. Я эти слухи не пресекала – не после того, что случилось. К тому же какая-то часть меня верила в то, что это и не слухи вовсе, а чистейшая правда.

Как дедуля и написал, в почтовом ящике меня ждал ключ. Я припарковалась на улице и оставила вещи в багажнике до утра. Жуткую тишину разбавлял шум ударяющихся о скалы волн. Я подошла к крыльцу и замерла, почувствовав на себе чужой взгляд. Такой, что волоски на коже зашевелились.

И неуверенно оглянулась.


Какая-то высокая и худая женщина стояла на крыльце соседнего дома – на ней не было ничего, кроме потрепанной белой ночнушки. Седые волосы ниспадали с плеч, длинные когтистые пальцы сжимали перила. Темные глаза вперились в мои, и я замерла. А потом заставила себя поднять руку и слегка махнуть ей, но старуха не перестала прожигать меня взглядом. Она лишь сильнее сжала пальцы на перилах: под словно бы эфемерной кожей вздулись синие вены. Будто только руки не давали ей улететь вместе с легчайшим порывом ветра.

Я поспешила в дом. Вырвавшийся из дверной скважины, порыв ветра, холодил пальцы. Я вставила ключ – тот подошел как влитой, – и новый порыв разметал мои белые волосы. Оказавшись внутри, я захлопнула за собой тяжелую дверь и прижалась к ней спиной, закрыв глаза и втянув ртом воздух. Пахло тут старостью и плесенью.

Добралась. Я наконец-то доехала до дедули, и казалось, будто я оказалась в Дюма Ки[4] – каком-то выдуманном месте, о котором ты читал лишь в книжках.

Внутри дома оказалось холоднее, чем снаружи. Коленки задрожали: одного слоя черных чулок и шорт не хватало для противостояния такой погоде. Но, даже несмотря на дрожь, я чувствовала себя как дома.

Я заперла дверь.

Лязг колокольчиков пронзил тишину, и я дернулась. Распахнула глаза и тут же увидела огромные напольные часы из вишневого дерева: они отбрасывали в фойе монструозную тень. В ушах зазвенело, я откинула голову назад и заправила спутанные волосы за ухо, слегка засмеявшись про себя.

Звон стих, и старый дом ожил.

Я сделала несколько неуверенных шагов вперед, и под ногами заскрипели старые доски, а потом скрип этот будто бы пронесся по стенам и с резким, тяжким вздохом пролез в приоткрытую дверь спальни сразу за прихожей. Я прошлась на цыпочках по доскам, чтобы заглянуть внутрь… а потом распахнула дверь.

Внутри с широко открытым ртом спал мужчина, о котором я знала лишь из писем – ими мы обменивались на протяжении последнего года. До того я и понятия не имела, что у меня вообще есть живой родственник. Когда я получила первый конверт с надписью «Плачущая Лощина», то подумывала его выбросить. Но любопытство – мой криптонит. Стоило пробежаться взглядом по первым словам… лунный лучик… и все изменилось.

Лившийся из окна лунный свет падал на старика и охватывал его спальню. Дедуля лежал на спине, чуть приподняв верхнюю половину туловища. Кожа его свисала с костей, словно растянутые резинки. Он был старым и покрытым морщинами и чуть ли не сиял в тусклой комнате, окруженный антикварной мебелью и темно-зелеными обоями. Стену перед кроватью украшали федоры и кепки газетчиков. В стеклянном стакане на столике рядом с кроватью плавали вставные зубы, рядом лежали очки в роговой оправе. Я оперлась на дверной косяк, чтобы хорошенько все рассмотреть.

Густые брови дедули были чуть темнее серых клочков волос, торчавших из его головы. Он громко всхрапнул – словно прочищал горло. Затем закашлялся, а потом шумно задышал, приоткрыв рот. Я знала его не то чтобы хорошо, но с каждым вдохом – таким, словно он давался дедуле труднее, чем все остальное на этом свете, – челюсть моя сжималась все сильнее, и сердце сдавливало все туже.

Он не признался в том, что болен, пока не стало совсем плохо. Последнее письмо привело меня сюда. Ему не нужно было говорить об этом, но это письмо показалось мне странным… словно крик о помощи.

Дедуля болел и не хотел уходить на тот свет в одиночестве.

Вот только он не знал, что я тоже была одиночкой.

– Я здесь, дедуль, – прошептала я в темноту. – Я наконец-то дома.

## 2. Фэллон

Оглушительный, величественный низкий звук пронесся по старому дому.

– И это воскресные «Пустые Заголовки»! Счастливого третьего августа! Берегите себя и помните: после трех утра никто не в безопасности!

А потом заиграло начало «Haunted Heart» Кристины Агилеры, и я сползла со скрипучей железной кровати.

За французскими дверьми моей новой спальни виднелось небо: по нему лениво ползли серые, пыльные облака. Я потерла глаза и сошла вниз по лестнице в том же темпе, что и эти облака, а также в такт обольстительному голосу Кристины – меня словно звал ее призрак.

По дому разносился хриплый кашель. Я завернула за угол: за небольшим столиком посреди масляно-желтой кухни с дымящейся чашкой кофе в руках сидел дедуля. Перед ним лежала газета. Дедушка уже оделся – в чуть измятую рубашку цвета слоновой кости, штаны цвета хаки и подтяжки. Из тапочек выглядывали рыжевато-зеленые носки в ромбик.

Правильная внучка поцеловала бы его в щеку, обняла бы и пролила немного слез – еще бы, впервые встретила дедушку! Наконец-то! Но я читала его письма. Бенни Гримальди был мрачным и не особо любил всякие нежности.

– Не стоит тебе тут сидеть. Отдыхал бы лучше, – непринужденно произнесла я, заходя на кухню, окна которой выходили на море.

Голос Кристины по радио сменили какие-то скрипучие мелодии.

Дедуля дернулся, поднял голову и опустил руку с помятой салфеткой, которой вытирал сухие губы. Я будто бы испугала его. Он смотрел на меня из-под полей своей рыжей федоры – долго, наверняка заметив во мне черты его единственной дочери. Сияющие карие глаза замерли, будто дедуля перенесся во времени на двадцать четыре года назад. Он словно бы увидел призрака.

А потом он опустил взгляд на газету.

– Пять буков, ни мертво, ни живо? – пробормотал он и поправил свои гигантские круглые очки, вернувшись к кроссворду.

Глупо было ждать, что он примется расспрашивать меня о дороге или поблагодарит за то, что приехала. В письмах дедушка жаловался на разносчиков, кидавших газеты, у почтового ящика, а не у входной двери, и на подростков, оставляли оставлявших бутылки на камнях за домом, и на Джаспера Эббота, который начал орать на вечере бинго в городской администрации. Дедуля насмехался над абсурдными предрассудками и традициями городка и его жителей, и каждую неделю я с нетерпением ждала его писем. Его собственные предубеждения раскрашивали мои серые будни.

Я повернулась и посмотрела на высящиеся на столе горы тарелок, кухонных и винтажных гаджетов и коснулась кофейника – еще теплый или нет?

Пять букв, ни мертвое, ни живое.

– Зомби.

Я открыла один из желтых ящичков. Где тут кружки?

– Кофи дерьмовый, – предупредил дедушка и снова раскашлялся – ужасно и мокро. – Луче тебе в город сгонять. Но толь не в ту столовку, они что-то кладут в свой кофи. Луче в «Бин». Толь кружку возьми. Им не нраятся незнакомцы. Закажь несколько стейков, раз уж поедешь. И держь в себе. А то кожа да кости.

Я повернулась к нему.

– Я не…

– Что ты десь забыла, лучик? Я тя не звал! – рявкнул он, не дав мне договорить.

Снова закашлялся, а потом поднес салфетку ко рту и продолжил:

– Не нужна ты тута.

Я приподняла брови… вот это удар.

Старик признался, что ему нехорошо, оставил инструкции о том, как добраться до Плачущей Лощины, даже оставил для меня в почтовом ящике ключ. И раз это не считается за приглашение, то зачем же все это делать? Может, он забыл о том, что писал мне в последнем письме? Может, вообще пожалел о том, что послал его? Может, ему еще хуже, чем я представляла. Может, он начал забывать вещи…

– Что ж, но я уже тут и уезжать не собираюсь. Мы здесь вдвоем. Из всей семьи у меня остался только ты, так что давай-ка попробуем ужиться, идет?

Дедуля закашлялся и пробормотал.

– И надолго? Я Джоне позвоню, у него для тя работенка есть в похоронке, займешься хоть чем. Не знаю, почему те мертвяки нраятся… Жуть, как по мне… Но те нужна работенка… и у Джоны она есть…

Я всегда хотела стать косметологом, но потом Мариетта умерла, и планы изменились. На похоронах няня лежала в открытом гробу: я была единственной гостьей, но она была рядом со мной. Ее дух стоял там же, и мы обе пялились на труп, который совсем на нее не походил. – Накрасили просто ужасно. Тогда я впервые увидела мертвое тело, а мне только и хотелось, что стереть ярко-красную помаду большим пальцем, достать из сумочки из змеиной кожи собственную, от «Мак», и самой нарисовать форму ее губ. Тогда я и поняла, чем буду заниматься.

Гробовщик – тоже призвание.

В смерти была своеобразная красота – как в увядшей розе с хрупкими лепестками. Зачаровывающая, безвременная красота. Заклинание. Самая старая сказка. Замершие в руинах истории.

Совсем как те, которые Мариетта рассказывала о Плачущей Лощине.

– Скажи ему, что с семьями я общаться не буду.

Я такая неловкая в вопросах проживания горя, что порой кажусь неискренней – что для бизнеса просто ужасно. Но пусть так.

– Агась. С Джоной обсудишь, – ответил дедуля.

У самой стены забитого до отказа шкафчика я наконец-то нашла кружку.

– Спасибо, дедуль.

Старик покачал головой и пробормотал:

– Зови меня Бенни. Все тута зовут меня Бенни.

Я усмехнулась.

– Буду называть тебя Бенни, если перестанешь называть меня «лунным лучиком».

Дедуля нахмурил густые брови.

– Буду звать тя как хочу, черт дери.

В словах его скользнула улыбка – еще одна морщинка в уголке губ. Я еще только разгадывала этого человека, но, может, он все-таки был мне рад.

– Я поговорю с директором похоронного дома. А теперь скажи-ка, что твой доктор говорит про кашель? – Я налила кофе в кружку с надписью «НАСТОЯЩИЕ ЖЕНЩИНЫ ВЫХОДЯТ ЗА КОЗЛОВ». Должно быть, она принадлежала бабушке.

Дедуля схватил со стола карандаш и наклонился над газетой, заполняя кроссворд. Я облокотилась на стойку и скрестила ноги. Поднесла кружку к губам.

– Ты ведь ходишь к доктору, да? – с нажимом произнесла я прямо в кружку кофе.

Дедушка застучал ластиком по столу – как ребенок, который пытался избежать ответа на вопрос.

Он скосил на меня взгляд, и я пожала плечами.

– Ладно. Сама ему позвоню.

Дедуля откинулся на стуле и наставил карандаш на меня.

– Те стоит кой-чего понять, лунный лучик. Мы тут дела проворачиваем иначево. По-своему. И этот вирус доктора не врачуют. Ничаво не могут поделать. Хочешь совет? Не лезь не в свои дела. Занимайся собственными. – Он махнул своей морщинистой рукой. – Похоронными делишками. Смертей тут немало, и дел тож.

– Не лезть не в свои дела? – усмехнулась я. – Думаешь, сможешь отвлечь меня работой? Что я просто отойду в сторонку и не стану тебе помогать?

Дедуля облокотился о стол и вернулся к кроссворду.

– Ну лан. Тогда выпью кофе снаружи, видом полюбуюсь. – Я отошла от стойки, протиснувшись мимо дедушки. – О, и я чуть позже в город съезжу. Так что постарайся не помереть до моего возвращения.

Он пробормотал почти плаксиво:

– Раз в город собираешься, тачку не бери. Здесь только снобы и хулиганье на них ездют. В гараже скутер стоит.

Я кивнула, сдерживая улыбку, схватила с дивана шерстяное одеяло, завернулась в него и вышла наружу.

Двор почти пустовал: я прошла мимо отдельно стоящего гаража и по каменным ступеням спустилась к краю скалы. Куда ни посмотри, глубокие синие воды Атлантики стелились до самого горизонта, и сливались с небом. Соленый морской ветер коснулся щеки, и я зажмурилась, вслушиваясь в печальную песнь моря, и сделала глоток кофе.

Дедуля был прав. Дерьмовый кофе.

Открыв глаза, я вдруг увидела, что внизу, там, где волны встречались с камнями, сидел какой-то парень. Он был один, в черном плаще с накинутым на голову капюшоном: смотрел в черно-синий океан и на серые облака. Руку он положил на согнутое колено и выглядел так, словно обрел мир и покой. Парень пялился на горизонт так, словно видел куда больше, чем просто море. Так, словно хотел стать частью всего этого.

Волны ударились о камни, и белая пена появилась у его ног… но коснуться его не смогла. Ничто не могло его коснуться. Я оглянулась: в такую рань на улице еще никого не было. Солнце едва только поднялось. И нас здесь было двое: мы смотрели на тот же бескрайний океан под одним и тем же серым небом, и между нами было не такое уж и большое расстояние.

Он поднял маленький камешек, повертел его в пальцах, а потом закинул в воду. Я сделала шаг вперед, и из-под моих ног вниз тут же посыпалась земля.

Парень обернулся.

Лицо его закрывала черная маска, я видела лишь глаза – такие же серебристые, как небеса. Взгляд его опустился на меня как снег в холодный зимний вечер – легко и почти нежно. По коже забегали мурашки. Мы оба замерли. Никто не произнес ни слова. Он смотрел на меня так, словно я застала его за чем-то слишком личным. Словно он занимался любовью с этим утром. Мне стоило бы отвернуться, но это казалось невозможным. Мне нужно было отвернуться: парень ведь пришел сюда, чтобы побыть один. И нормальная девушка так бы и поступила.

Я же вместо этого закричала:

– Что это ты там забыл?

Он приподнял лежавшую на коленке руку. Даже если парень и ответил, то я ничего не услышала: его слова смыли яростные волны. Маска мешала мне увидеть его губы. Но взгляда он не отвел.

В горле пересохло, и я попыталась сглотнуть.

– Меня зовут Фэллон! Фэллон Морган! – представилась я, надеясь, что он меня услышит.

Голос дрожал от волнения.

Парень на мгновение опустил голову, а потом снова поднял на меня взгляд. Мы безо всякого стыда пялились друг на друг несколько секунд. Я поднесла к растянувшемуся в улыбке рту пальцы… интересно, под маской он тоже улыбается? Надо бы подобраться поближе.

Незнакомец проследил за тем, как я брожу по краю в поисках спуска.

Одеяло спадало с плеч. В одной руке я сжимала кружку с горячим кофе, который переливался через край, а второй держалась за острые камни. Спускаться пришлось босиком.

Я почти добралась до парня: он приподнял брови и наблюдал за тем, как я покачиваюсь на камнях. Незнакомец поднялся, и меня словно молнией прошило до самого основания шеи по всему позвоночнику. Сжав меж двух пальцев камешек, парень подегивался так, словно готов был в любой момент сорваться с места, но что-то его все-таки удерживало.

Я подошла к нему и поднялась на более высокую часть камня.

– Мне оттуда тебя совсем не слышно.

– И ты решила, что я пригласил тебя вниз? – Он повернулся, не отрывая от меня внимательного взгляда.

Наконец обретя равновесие, я посмотрела на него: холодные глаза вытравили из меня последние остатки тепла. Мороз промчался от головы до кончиков пальцев: небось и кофе тоже остыл.

Он все пристальнее на меня смотрел: наверняка гадал, что за чудачка решила нарушить его утренний покой?

– Как тебя зовут? – спросила я.

Парень опустил взгляд на воду и покачал головой.

– Лады… – Я сделала глоток.

Волна захлестнула мои босые стопы: ну и холодрыга, словно тысячей иголок пронзило. Но я не стала отпрыгивать. Я посмотрела на незнакомца: теперь он смотрел на черный океан на горизонте так, словно его ничего не интересовало.

– Ты всегда здесь утра проводишь?

– Не всегда. – Он наклонился и зачерпнул горстку камней.

Они подпрыгнули на его ладони: один проскользнул между его указательным и большим пальцами.

– Просто вода нравится?

На его шее вздулась вена. Он закинул камешек далеко-далеко, и тот поскакал по гладкой поверхности мимо белых барашков.

– Она мне отвратительна.

– Тогда зачем ты здесь?

Он приподнял плечи. Я посмотрела на его профиль. А высокий этот парень, где-то сто восемьдесят пять сантиметров. Он снова отправил камешек в воду.

– Если скажу, ты отстанешь?

– Зависит от ответа. Не соврешь?

Он опустил подбородок и набрал в грудь воздух, а потом посмотрел на воду сквозь густые ресницы.

– Ты разницы-то не поймешь.

– Пусть так. Но я ведь незнакомка. Почему бы тебе не побыть честным?


И он наконец снова посмотрел на меня – по-настоящему посмотрел. Между нами было всего полметра, но от одного только его взгляда дух захватывало. Бесстрастные, словно пули, глаза… незнакомец осмотрел меня так тщательно, что я занервничала. Он познавал меня. Изучал меня. Открывал, словно потайную дверь.

А потом взгляд его будто отпустил меня и снова сосредоточился на океане. Ощущение было таким, словно меня держали на руках, а потом разжали их.

– Ладно. Если я скажу, что кидаю камушки и разводы от них напоминают мне звуковые волны, – он запустил еще один камень, – и эти волны передают сообщение на ту сторону… ты мне поверишь?

– Ага.

О наш камень ударилась очередная волна, вспенилась у носков его ботинок.

– А я могу помочь?

На ладони у него вновь оказалась целая куча камней.

– Это работенка для одного.

– Что ж, – начала я, оглянувшись вокруг, а потом наклонившись и поставив кружку позади. – Может, вдвоем у нас точно получится достучаться до того, кому ты посылаешь сообщения. К тому же…

Я подошла ближе к нему и продолжила:

– Я офигенно бросаю камни.

Я улыбнулась и протянула ему ладонь. Понять, улыбается он или нет, было невозможно. Взгляд его оставался все таким же пустым и далеким – таким же безжизненным, как тела, которые оказывались на моем столе в Техасе.

– Хорошо. – Он положил мне на ладонь один камешек. – Давай-ка проверим.

– Всего один?

– Чтобы постаралась!

– Ого, никакого давления! Ладно. – Я подкинула камешек в воздух и поскользнулась, не успев его поймать.

Парень схватил меня за руку, не дав упасть в океан.

– Камни тебе не игрушка, – поругал он.

Он посмотрел на свои пальцы, которые все еще сжимали мою руку, прокашлялся и разжал их – так быстро, словно я его обожгла.

Какая занимательная реакция.

Я прошептала:

– Прости.

Он распрямил плечи.

– Ошибка новичка, ага.

Над нами орали чайки. Я потерла камешек меж пальцев. Такой гладкий. Незнакомец продолжал наблюдать: холодок от его взгляда походил на ощущения от одеяла. Ледяное, яростное и знакомое, словно дом. По коже от него мурашки разбегались. Я попыталась от них избавиться, дернула рукой и, наконец, бросила камень.

Он сделал пару прыжков и потонул.

– Ты права. Это было… просто невероятно, – сухо произнес незнакомец.

– Эй! – закричал кто-то вдалеке.

Я обернулась и увидела женщину в халате и резиновых сапогах: в волосах ее виднелись бигуди, и она махала зажатой в руке газетой.

– Я ведь говорила тебе, держись подальше от нашей земли!

Она подошла к краю скалы и начала спускаться, выкрикивая угрозы. Мол, она пожалуется в администрацию на собрании.

Я повернулась к парню. Он качнул головой, улыбнувшись глазами – в уголках появились морщинки, – а потом развернулся и быстро пошел прочь. Дамочка закричала еще сильнее. Я оглянулась на нее, а когда снова захотела посмотреть на незнакомца, он уже исчез.


Приняв холодный душ, остаток утра я провела за распаковкой вещей и уборкой постели, на которой спала вчера.

Моя новая огромная спальня с отдельной ванной комнатой и видом на побережье располагалась на втором этаже. Потолок тут был высоким, с балками из дуба. С балкона, выходящего на море, спускалась винтовая лестница.

Через нее я и прошла во двор, а затем продралась сквозь густые кусты к гаражу – дедуля сказал, что там я найду скутер.

Дверь гаража открылась не сразу, но я все же с ней сладила: сложившись, она выпустила наружу облака пыли. У стены стояли целые башни из коробок. Я прошла мимо покрытой брезентом машины и нашла позади нее белый скутер.

Выглядел он так, словно им давно не пользовались. Ключ оказался в зажигании. Я провела ногтем по раме. Под тонким слоем пыли прятались остатки выцветшей серебристой эмблемы – такую же я видела на потрескавшейся коже фотоальбомов, которые лежали на чердаке дома в Техасе.

Пятиконечная звезда и пять символов внутри круга.

Повернув ключ, я оживила скутер: он кашлянул и завелся. Я убрала волосы под шлем, сделала пару кругов по нашей улице, а потом отправилась в город.

Ночью в Плачущей Лощине гуляли куда охотнее, чем днем. Вокруг беседки располагались крошечные магазинчики: книжный под названием «Странный и необычный», почтовый офис, «Продукты Хобба», кабинет врача, «Магазинчик на углу» и кофейня «Бин», которую уже упоминал дедуля.

Мрачный городок украшали потускневшие оранжевые, желтые и коричневые цвета – будто сейчас и не лето вовсе. Будто город умудрился застрять в осени уже сейчас, в самом начале августа. Искусственные листья висели на беседке, на крыльцах магазинчиков красовались тыквы и тюки сена. Яростные порывы ветра дышали удручающим запахом умирающих листьев – ничего общего с теплыми, игривыми ветрами Техаса.

Я припарковалась перед «Кафе Мины Мэй» и положила ключ в карман. Атмосфера внутри резко контрастировала с творившейся на улице скукой: у стойки расположился ряд плюшевых табуретов с голодными посетителями, за ними – кухня. Персонал – все в черно-белых полосатых рубашках и грязных фартуках – двигался с привычной для утренних часов скоростью. Никто не смотрел себе под ноги, и все же каким-то невероятным образом люди не сталкивались в окружавшем их хаосе.

Стоило мне только зайти в кафе, и все взгляды обратились на меня. Всего на мгновение, а потом посетители вернулись к своим делам, будь то разговор, работа или еда. Словно сразу поняли, что ничего интересного я из себя не представляю.

Я достала меню из кармашка под надписью «Найдите себе место» и заприметила пустой столик у окна. Присев туда на диванчик, я решила осмотреться.

Похоже, у «Мины Мэй» водились степфордские жены, осуждающие взгляды и завсегдатаи, которые приходили сюда каждый день последние лет пятьдесят. Три престарелых леди в изысканных шляпах пялились на меня и о чем-то шептались. Я вперила взгляд в меню, чувствуя чужие взгляды на коже.

– Дай-ка угадаю, – услышала я и тут же вскинула голову. – Фэллон Морган?

Парень, которому было где-то за двадцать пять, в бежевых слаксах, подошел к моему столику.

– Ага, – подтвердила я, оглядевшись, чтобы удостовериться, что обращаются все-таки ко мне.

Хотя он ведь и имя мое назвал, не так ли?

– Меня зовут Фэллон Морган. А ты одеваешься прямо как мой дедушка, – добавила я.

– Старина Бенни? – Незнакомец опустился напротив, положив кучку книжек и газет, и уперся локтями в гладкую поверхность стола.

Я кивнула и откинулась назад. Может, он меня с другой Фэллон Морган перепутал? Раньше по своей воле рядом со мной никто не садился.

– Приму за комплимент. Видишь ли, он – настоящая легенда, – сказал он, подняв вверх указательный палец.

Я приподняла бровь.

– Да ну?

Парень кивнул.

– А откуда ты знаешь, как меня зовут?

– Люди болтают. Меня, кстати, Майло зовут. А ты откуда? Из Нью-Йорка? – Он приподнял кепку – под ней оказались мягкие на вид и зачесанные набок каштановые волосы с вьющимися кончиками.

Майло казался немного худым, но стройным. Его медово-карие глаза смотрели проникновенно, а в улыбке таились миллионы историй.

Я чуть приподняла голову.

– Почему Нью-Йорк?

– Уж больно ты выделяешься. – Он помахал пальцем в воздухе, указав на мою одежду. – Вся такая стильная.

Я закусила губу и опустила взгляд на свободную шелковую блузку, самую дешевую вещь из своего гардероба, и смутилась.

– Нет, я из Сан-Антонио, – поправила я Майло и снова подняла голову.

– Хм… никогда бы не догадался.

К нашему столику подошла старушка с длинной косой, перекинутой через плечо. Она громко вскрикнула, прижав ладонь ко рту, и уставилась на меня сияющими глазами.

– Ох, Господь! Ты ж внученька Бенни! – Официантка недоверчиво рассмеялась. – Я б тя обняла, но не хочу напирать.

Она посмотрела на Майло.

– Майло Эндрюс, дай девочке вздохнуть хоть, а? Она тута секунд пять, а вокруг уже папарацци кружат!

Мои губы растянулись в улыбке, и я замахала рукой.

– Да все в порядке. Это даже приятно – поговорить с человеком, который вроде бы не проглотил кол.

– А, ты про Бенни? – Она цокнула языком. – Не обманывайсь, сердце у него где-то есть… глубоко, правда, да.

Майло скосил на меня взгляд и кривовато улыбнулся.

– Мина Мэй с Бенни давно знакомы… если ты понимаешь, о чем я. – Он поиграл бровями.

Мина тут же дала Майло подзатыльник.

– Слухов не распускай, малец.

Мина покачала головой, а потом снова повернулась ко мне – на этот раз с блокнотом в руках.

– Что тебе принесть, милочка?

Майло ту же вклинился в разговор:

– Две порции пирожков. За мой счет.

Мина закрыла блокнот и закинула его вместе с карандашом в карман фартука.

– Фэллон Морган – не плоскоземелица. – Она уверенно кивнула и отошла от столика.

– Эта дамочка меня иногда пугает, – признался Майло, провожая ее взглядом. – Но пирожки у нее бомбезные.


После завтрака Майло утащил меня на прогулку по городской площади. Мы шли по уложенной елочкой плитке. Майло был около ста восьмидесяти сантиметров роста.

В руках он нес стопку книг. Я едва поспевала за его широким шагом, пока он без умолку болтал о Плачущей Лощине и ее жителях.

– У нас тут не много жителей равнин. Плоскоземельцев, так сказать. Ну, знаешь, людей издалека. И кстати, можешь не пытаться узнать хоть что-то о внешнем мире. Этот город заперт во времени. Таким его задумали основатели: отрезали нас, чтобы защитить от общественных течений и манипуляций. Новое мы узнаем только от жителей равнин… ну или если каким-то чудом ловим интернет.

Мы дошли до перекрестка, и Майло повернулся ко мне лицом.

– Про мобильник можешь забыть. Остается надеяться только на «Бин»… но будь осторожнее. Пока ты что-то ищешь, за тобой тоже будут наблюдать.

Майло отвел взгляд и продолжил путь.

– Плачущая Лощина – вне зоны доступа. Ей управляют два ковена. А ты и Морган, и Гримальди… а значит, важная шишка. Время быстро пролетит, и тогда…

Майло не глядя соскочил с бордюра и перешел улицу. Я посмотрела по сторонам, а потом быстро его догнала – насколько это вообще было возможно в моих черных ботильонах.

– Время пролетит, и что?

Майло замер и снова развернулся ко мне лицом – прямо посреди дороги.

– И настанет час твоей инициации, конечно, – сказал он так, словно я задала очень глупый вопрос, а это все было само собой разумеющимся.

Карие глаза оценили мой растерянный вид.

– Ты ведь сюда для этого приехала, так? – Майло нахмурился. – Ты не знаешь?

Я вскинула руки вверх.

– Не знаю чего?

Майло продолжал говорить, замахав указательным пальцем. Улыбка у него была такая же недоумевающая… какой я себя чувствовала.

– Теперь-то все понятно… вот почему Тобиас Морган тебя увез… – Он явно говорил сам с собой, но упомянул моего отца, и я прислушалась. – Два ведьминских ковена запутались в паутине, но семьи Гримальди и Морган…

– Ведьмы? – Пятки в ботинках пылали от быстрой ходьбы, и я схватила Майло за руку, притормозив. – А по-английски можно?

Он замер и повернулся ко мне всем телом: твидовая кепка бросала на его лицо тень.

– Да, твоя мать, Фрейя Гримальди, – она из ковена Северных лесов. – Майло махнул на лес. – Северный лес – что-то типа пустоши, пристанище низших классов. А вот отец…

Палец Майло уткнулся в море, и он продолжил.

– Из ковена Священного моря. Это выходцы из высшего света, и они контролируют восток – весь, до самого Пляжа Полумесяца. Ты заехала прямиком в центр конфликта, который заварил твой папа перед тем, как уехал. – Майло похлопал меня по голове. – Рано или поздно тебе придется присоединиться к Священному морю. Там твое место.

Ведьмы?

Майло продолжил путь по тротуару, а я замерла на месте, пялясь в пустоту.

Стоило ему только упомянуть ведьм, и я вспомнила непонятное поведение Мариетты: она запиралась на чердаке в странные часы, и с лестницы слышался шепот… Она рассказывала мне запутанные сказки о богах и богинях Плачущей Лощины. То есть я думала, что это сказки… полуночные истории.

Северные леса и Священное море. Давненько я не слышала этих названий.

Но… не может же отец быть выходцем из ковена? Тобиас Морган был военным летчиком, он служил своей стране верой и правдой и погиб на войне до того, как мне исполнилось пятнадцать.

И все же… Плачущая Лощина реальна. Может, и сказки Мариетты тоже? Неужели отец сделал ее моей няней специально, вытащил из этого городка прямиком в Техас, чтобы она обо мне заботилась?

– Эй! – Я догнала Майло, который унесся вперед на несколько метров. – Но я ведь не ведьма. Я сюда приехала, чтобы приглядеть за Бенни. Из-за болезни. Что, если я не хочу быть частью… этого всего?

Майло замедлился, но взгляда на меня не поднял. А потом пожал плечами.

– Не знаю, но ничего хорошего из этого не получится. Ты принадлежишь Священному морю. – Майло поймал мой беспокойный взгляд, и лицо его смягчилось. – Знаю, информации многовато. Давай-ка пока забудем о том, что я тут наговорил. Знаю я местечко, где тебе смогут помочь с кашлем Бенни.

Плотные желтовато-серые облака протащились над городской площадью. Мы остановились у магазинчика, украшенного осенними штучками. На качающейся над нами черной вывеске было выведено «АПТЕКА БЛЭКВЕЛЛА». На потрескавшихся ступенях расположились антикварные фонари, тыквы, горлянки и шишки: они вели к двери и обрамляли ее вместе с окнами.

Майло открыл дверь и придержал ее кожаной коричневой туфлей, помахав мне рукой. Дверь за нами захлопнулась. Я окинула крошечный магазинчик любопытным взглядом.

С потолка свисали живые растения: они вились по полкам с банками, на которых от руки было отмечено содержимое. Травы, цветы, пряности и эфирные масла. Майло ударил в колокольчик у стойки, а я подошла к маслам и начала принюхиваться к каждому, – от сандалового дерева до ромашки и ладана.

– Невероятно. – Я хмыкнула и прикрыла глаза, позволив теплому древесному запаху поглотить все мои чувства.

– Это заземляющая смесь, – раздался женский голос. – Хвоя, листья дерева хо, ладан, синяя ромашка и…

Что-то треснуло, и я быстро закрутила крышку.

– Ах да, синий цвет рябины. Приводит в равновесие разум и тело.

Лицо хрупкой женщины обрамляли подернутые сединой волосы цвета воронова крыла. Она была невысокой, лет под сорок-пятьдесят… но заметно это было лишь по морщинам и старческим пятнам на руках.

Она удивленно на меня воззрилась.

– Быть того не может, – прошептала она, а затем охнула, быстро поставила на стойку у кассы все, что держала в руках, и чуть ли не подбежала поближе ко мне.

Пальцы аккуратно провели по моим длинным белым волосам.

– Фрейя?

Я замерла под ее полным надежды взглядом.

– Фрейя была моей матерью.

– Ну конечно. – Она опустила руку и смутилась. – Прости, дорогая. Просто… я словно в прошлое заглянула.

В ее слабой улыбке таились потерянные воспоминания.

– Вы знали мою мать?

Так странно было оказаться здесь. Женщина, подарившая мне жизнь, скорее всего, ела в кафе Мины Мэй, заходила в эту аптеку и бродила по здешним улицам. Жители Плачущей Лощины наверняка знали ее… а я, ее плоть и кровь, была этого лишена. У них было то, чего я никогда не обрету, – воспоминания о ней. Меня вдруг накрыло дикой завистью к этому вырезанному из общества городу… просто потому, что когда-то давно он был частью жизни моей матери.

Женщина кивнула.

– Она была мне как сестра. Мы были неразлучны, пока… – Она запнулась и покачала головой. – Что ж, да… нас нельзя было разлучить, твою мать и меня.

Она легко усмехнулась, а потом смех ее угас, а глаза заблестели.

– Я думаю о ней каждый день, – продолжила она. – А ты, Фэллон… она любила тебя. Так сильно тебя любила.

Хозяйка аптеки смахнула слезу и втянула ртом воздух в попытке взять себя в руки.

– Но неважно… ты здесь из-за Бенни? Я могу кое-что смешать, чтобы помочь ему с кашлем.

– Да, мэм, – вклинился Майло. – Стоит ему кашлянуть, и весь город трясет. У всех морская болезнь развивается.

Я будто к месту приросла. В голове рой вопросов, а я только и могла, что наблюдать за тем, как хозяйка носилась по магазинчику, собирая баночки с полок. Она подошла к стойке и, открыв крышки баночки, начала смешивать что-то в мраморной чаше, а потом принялась мять и толочь.

– Чай поможет успокоить горло. На вкус он сладкий, словно мед, но послевкусие на языке горькое, как патока. Бенни – тот еще упрямец, так что тебе придется за ним следить.

Майло облокотился на стойку одной рукой и повернулся ко мне.

– Слышала, Фэллон? Мисс Агата знает, что делает. Она куда лучше скучного тупицы доктора Морли.

Мне удалось сдвинуться с места и подойти к Майло. Агата Блэквелл натянуто улыбнулась.

– Вы же знаете, что я прав. – Майло указал на Агату. – Зачем держать лицо, когда дело касается правды.

– Никогда не меняйся, Майло, – пропела Агата, покачав головой. Просеяла новую смесь в отдельную банку и положила ее в подарочный пакет.

– Сколько я вам должна? – спросила я, когда язык наконец решил меня послушаться.

Агата с нежностью на меня посмотрела.

– Первый заказ – за счет заведения. Я так рада увидеть тебя вновь после стольких лет! В прошлый раз ты была совсем малышкой… я даже не думала, что этот день настанет, если честно. Надолго ты здесь?

– Спасибо. И нет – только прослежу, чтобы Бенни поправился.

Что еще я могла сказать?

На этот раз улыбка у мисс Блэквелл получилась совсем уж искусственной – она скрестила руки и положила их на стойку.

– В любом случае мы очень рады, что ты здесь! Дай знать, поможет ли Бенни чай.

Мы попрощались, вышли из аптеки и спустились на тротуар. Туман усилился: он нависал над мокрыми улицами, пока мы продирались сквозь него в сторону моего скутера. Сейчас был только день, но солнце уже сгорело: будто бы все это время оно пыталось вырваться из-за облаков и потерпело неудачу.

Добравшись до перекрестка, Майло остановился – что-то привлекло его внимание. Я проследила за его взглядом: дальше по улице, там, где дорога исчезала в тумане, темнели очертания леса. И сквозь сырой туман проступили четыре силуэта. Они проявились один за другим: четверо мужчин в черных плащах, поношенных штанах или джинсах и ботинках. Они смотрели вперед, но маски скрывали их лица от окружающего мира. На одном красовалась бандана, на втором – хэллоуиновская маска кролика, на третьем – обычная черная. Но на том, что шел впереди, был надет череп антилопы, и длинные пепельно-коричневые рога устремлялись к укрытым облаками небесам.

– Кто это? – почти прошептала я, наблюдая за тем, как они приближаются.

Майло положил ладонь мне на плечо и притянул поближе.

– Бек, Зефир и Феникс. Последние четыре – из пяти – подлинных потомка ковена Северных Лесов.

– А четвертый?

Между нами оставалось метров пять, когда мужчина в зверином черепе замедлил шаг, и меня пронзил взгляд знакомых серебристых глаз, уверенный и завораживающий. Я задержала дыхание, не в силах отвести собственного взгляда. А потом он отвернулся, и я оказалась на свободе.

– Тот, что в центре? Это Джулиан Блэквелл. Сын Агаты.

Джулиан. Парень со скал.

Они прошли мимо, не обратив на нас никакого внимания. Они шли целенаправленно и уверенно. Их будто бы закрывало щитом – загрубевшим и недосягаемым.

Пальцы Майло сжались на моем плече.

– Они – Грешники Лощины.

## 3. Фэллон

У самого входа в Плачущую Лощину, там, впереди, где кладбище усеивали деревья, надгробия и мавзолеи, стоял Похоронный Дом Святого Кристофера. Главную дорогу пересекали заброшенные железнодорожные пути: они уходили за здание и исчезали в лесу.

Сегодня была среда, и я шла за Джоной Святым Кристофером Четвертым по сужающемуся коридору, пока мы не уткнулись в винтовую лестницу. Джона оказался куда моложе, чем я ожидала: на вид лет тридцать пять, в джинсах по размеру и чистой белой рубашке с тонким черным галстуком. И прическа стильная, короткая.

– Твой офис – там, в подвале, – пояснил он, пока мы спускались.

Джона замер на полпути, схватился за изогнутые перила и подергал их.

– Осторожней тут, надо бы починить.

Не успела я сойти с последней ступеньки, как из-за стола вскочила девушка: офисный стул на колесиках прокатился назад и ударился о бетонную стену. Губы девушки растянулись в улыбке.

– О, урашечки! – воскликнула она, подойдя поближе.

На ней были желтые вэнсы, а за ухом виднелась ручка с радужным помпоном. Незнакомка была самым цветастым существом из всех, что я встречала в Плачущей Лощине: под черным рабочим халатом виднелась облегающая водолазка с неоново-желтыми, ярко-розовыми и электро-голубыми полосками. Девушка протянула руку, и ее ярко-красные волосы качнулись в такт движению.

– Мандей Митчелл! А ты, должно быть, Фэллон! И не переживай, – она подалась вперед, но радостный голос не перешел на шепот, – Джона мне вчера рассказал, что ты с семьями дел не ведешь. Тут я тебя помогу!

Джона сунул руки в карманы джинсов.

– Ага, я обрадовался, когда Бенни позвонил. Нам тут лишние руки пригодятся. – Он повернулся к Мандей и кивнул. – Мандей тебе все расскажет. На тебе – одежда, косметика и гробы для ДУ.

Я выгнула бровь и перевела взгляд с Мандей на Джону.

– ДУ?

– Дорогие усопшие, – прошептала Мандей и подмигнула Джоне.

Тот сжал губы в тонкую линию и добавил:

– А еще следи за оборудованием и чистотой в комнате для подготовки. Она наверху.

– Конечно. Звучит здорово. – Я в последний раз оглядела подвал.

Стол Мандей был усыпан фотографиями почивших и походил на алтарь для фигурок, в том числе с качающимися огромными головами. На другом конце подвала стоял пустой стол с древним компьютером, а у задней стены высились двухъярусная кровать и шкаф.

– Это круглосуточная работа, 24/7, по вызову, – напомнил мне Джона.

Будто я раньше этого не делала. Но в последние пять лет я только этим и занималась: похоронными делами. Я знала о поздних сменах, внезапных звонках и случаях, когда приходилось бросать все и мчаться на работу, чтобы позаботиться о покойном.

Джона подошел к столу и поднял какую-то черную штуку.

– Вот этот бипер всегда держи при себе.

Он передал его мне. Я перевела недоуменный взгляд на Мандей и приподняла бровь.

– Бипер?

Пока я подписывала в офисе Джоны договор о неразглашении, он не переставая твердил о том, что бумажная волокита и сообщения о смерти в Плачущей Лощине отличались от того, что делали во внешнем мире.

Он сразу же окунул меня в гущу работы: остаток утра я провела за уборкой комнаты для дополнительной обработки и выставочного зала, где стояли гробы и примеры внутреннего убранства, которые предлагало бюро ритуальных услуг. Я не возражала: я уважаю любую работу, даже если это означает, что придется драить туалеты или стирать с кафеля различные человеческие выделения.

К холодильнику на кухне были приклеены разноцветные буквы «В ВАШЕМ РАСПОРЯЖЕНИИ». Мандей забила холодильник сэндвичами из кафе Мины. Я схватила один с пометкой «итальянский», решив, что мне не повредит подышать свежим воздухом – пусть даже на кладбище.

Утренний туман рассеялся, и под рабочей обувью захрустели листья. Я пробиралась сквозь лабиринт надгробий, над которыми сплетались ветки деревьев – они будто бы готовились схватить любого прохожего. В воздухе застыла сырость. Пахло историей.

И смертью.

Где-то здесь, в этой священной земле, лежала моя мать. Мысль эта не покидала меня ни на секунду, пока я без особой цели слонялась меж расколотых и покосившихся надгробий. Я не стала читать надписи на них… ко встрече с матерью я готова не была. Ее дух никогда меня не навещал, и какая-то часть меня всегда верила, что это оттого, что я была повинна в ее смерти.

Я откусила кусок холодного бутерброда. Из-за огромной березы показалась огненно-красная шевелюра. Подойдя поближе, я увидела Мандей: она сидела на пожухлой траве, а рядом с ней лежала жестяная коробка для еды с нарисованным на ней сахарным черепом. Изо рта Мандей торчала морковка.

– Так вот куда ты сбежала.

Кроме нас двоих – и мужика, копавшего неподалеку могилу, – на кладбище никого не было.

– Типичный гробовщик… ест на кладбище…

– Звучит как начало плохой шутки. – Мандей улыбнулась и похлопала по земле, приглашая меня присесть.

Она даже отодвинула свою коробку. И сама тоже чуть подвинулась.

– Присядь-ка, – попросила она. – Лучшее место в городе.

Я опустилась рядом, скрестив ноги.

По мне скользнул изучающий взгляд Мандей, но стоило мне самой поднять голову, как девушка поспешно отвернулась.

В детстве дети относились ко мне по-доброму лишь потому, что боялись меня. Я походила на призрака: платиново-белые волосы, бледная, словно кость, кожа, тусклые голубые глаза… они словно два хрустальных шара – надолго в них никто не заглядывал. Дети боялись слухов – друзей у меня не было. Как бы то ни было, эта проблема показалась совсем мелкой после того, как школа закончилась и началась реальная жизнь. Тогда у меня появились другие, куда более важные проблемы: деньги, выбор карьеры и социальный статус, который приходилось зарабатывать в одиночку, без родителей.

Я доела сэндвич, наблюдая за тем, как мужчина выкидывает лопатой комья земли. Лицо его скрывала черная бандана. Колено Мандей чуть задело мое бедро, и я отвела взгляд.

– Ты как раз вовремя появилась, знаешь ли. Скоро День Вызова Суевериям, потом Мабон, Самайн…

Я вытянула ноги и скрестила лодыжки. Про Мабон я знала: это что-то типа Дня благодарения, только для викканов. Самайн приходился на Хэллоуин, тогда чествовали мертвых. Но…

– Что за День Вызова Суевериям?

– Никогда о таком не слышала?

– Не припомню.

– Глупый праздник, как по мне. Нельзя доверять празднику, который изобрели в 99-м. В чартах тогда LFO гремели, еще бы! А ты ведь знаешь, что с ними случилось… – Мандей замолчала, а затем заметила, что я приподняла брови и покачала головой.

Я понятия не имела, о чем она. И Мандей раскрыла от удивления рот.

– Ты шутишь? Рич погиб, чувиха! И это даже не самое жуткое. Группа распалась, а потом стоило им снова сойтись, и БАМ! Еще одна смерть! Говорю же. Су-е-ве-ри-е.

Мандей покачала головой и вгрызлась в морковку.

– Ты ведь в такое не веришь, да?

– Думаю, верить в такое – только удачу отводить, – пошутила я.

Между нами повисла неловкая тишина. Мандей смотрела на меня, я – на нее. Ну же, давай, пойми шутку!

А потом она приподняла уголок губ. Похоже, у Мандей был пинг секунды в три. Мне такие люди нравились.

– Теперь поняла! – Она кивнула.

На лице ее расцветала медленная улыбка.

– Откуда тебе вообще об этом известно? Я думала, что Плачущая Лощина от всего остального мира отрезана.

– Мне нравится музыка 90-х. – Она пожала плечами. – А когда тебе что-то нравится, ты найдешь способ до этого дотянуться. Но давай-ка лучше вернемся ко Дню Вызова Суевериям. Фестиваль ночной, там соберется весь город.

Я тут же вспомнила Джулиана – парня, которого встретила на скалах. Грешника Лощины, как назвал его Майло. Утром я возвращалась к скалам: проверить, нет ли там Джулиана. Но его там, конечно же, не было.

– Может, и стоит сходить, – протянула я безучастно.

Но думала я совсем о другом: о камнях, темно-синих волнах, зверином черепе и серебристо-серых глазах…

Мандей резко повернула голову и округлила глаза.

– О, ты просто обязана! Тебе стоит выбраться в свет, поучаствовать в жизни города… иначе все будут считать тебя плоскоземелицей. – Мандей не глядя откусив морковку. – К тому же мои друзья хотят с тобой познакомиться. Я рассказала им, что ты теперь тут работаешь.

Похоже, обо мне тут уже все знали. Я не привыкла к такому вниманию. Конечно, люди всегда на меня пялились, но при этом держались подальше. Махали мне рукой и улыбались, относились разве что как к знакомой. Но Мандей не только заговорила со мной, не только завалила вопросами, но и пригласила на праздник. Невероятно как-то. Большую часть жизни я держалась особняком, а в последние шесть лет меня интересовала лишь карьера. Я только и делала, что работала. Все мои друзья были мертвецами. Я готовила их к погребению и пересказывала сумасшедшие сны призракам. Делилась с ними тем, что не сплю ночами, потому что пара в квартире номер 7901 постоянно ругается из-за измен. Рассказывала, что пиво-понг не стоит считать спортом. А уж когда на «Нетфликсе» выходило мое любимое шоу… а потом я вдруг осознала.

Вот черт. Я превратилась в дедулю.

– Священное море… – продолжала Мандей. – Ну, то есть сестры Салливан, Майло, Маверик, Кир и Кейн. Вам нужно познакомиться до Дня Вызова, ты быстро вольешься в тусовку. В целом ты и так уже в ней. Оу!

Она подпрыгнула на месте, будто восторженная чудесной идеей, пришедшей ей в голову.

– Давай как-нибудь на следующей неделе после работы по магазинам прошвырнемся, – продолжила она. – Найдем тебе платье и маску. Маска обязательна.

– Если к тому моменту я еще не уеду, то сходим, – согласилась я, услышав имя Майло.

По крайней мере, я была знакома уже с двумя людьми. Может, пойти на вечеринку – не такая и плохая идея. Майло говорил, что когда-то мой отец был частью ковена Священного моря. Во мне проснулось любопытство: хотелось нырнуть в этот мир с головой, узнать, кто я такая, где вырос отец и прав ли Майло в том, что мои предки были ведьмами.

Отец всегда был где-то далеко: он ведь служил своей стране, и я уважала его выбор. Может, он не просто так держался подальше от собственного прошлого? И тем более не зря меня от него ограждал? И так ли уж я хотела узнать почему?

Откинувшись назад, я снова посмотрела на гробокопателя. Он пил из бутылки, горлышко которой поддел под бандану. Немного худоват, но в форме, с бритой головой. Он посмотрел на нас и тут же напомнил мне о Джулиане и Грешниках Лощины.

– А что насчет Грешников? Они на праздник придут?

Мандей тоже перевела взгляд на мужчину с лопатой.

– Они обычно на фестивали не ходят. Лучше тебе держаться от них подальше. – Она кивнула в сторону наблюдавшего за нами гробокопателя.

Он был одним из них. Я отвела взгляд и сосредоточилась на Мандей.

– Почему это?

– Бек тихий и не тронет тебя. Никто из них не станет к тебе лезть, если ты не сделаешь этого первой. – Мандей подалась вперед. – Но всем известно, что они практикуют черную магию. А с такой лучше дел не иметь. Священное море милые, но Грешники – нет. Ривер Харрисон убеждена, что это они прокляли Джаспера Эббота и свели его с ума.

– Прокляли… – повторила я, улыбнувшись безо всякой радости.

Не то чтобы я не верила в магию и колдовство: к такого рода вещам я всегда подходила без особого скепсиса, ибо и так видела больше, чем обычные люди. Знала, что в складках мира прячется сверхъестественное. Но я также прекрасно понимала, что люди могут надумать себе всякого и решить, что ты совсем не такой, каким кажешься. Сделать тебя центром жутчайших городских слухов.

– А ты не думала, что… ну, этот Эббот сам с ума сошел? У них что, была причина с ним так поступить?

– Они наказали его за то, что болтал лишнее. Так говорят. – Мандей замолчала, хотя я ждала продолжения истории.

Она хрустнула морковкой и обвела кладбище туманным взглядом.

– Встретимся здесь сегодня в полночь. Хочу тебе кое-что показать.

– Почему в…

Мандей помахала перед собой рукой.

– Просто приходи. И сама все увидишь.


До полуночи оставалось полчаса. Дедуля заснул на сине-зеленом клетчатом кресле. После работы я забежала в магазинчик за углом, купила все необходимое и приготовила большую кастрюлю чили, понадеявшись на то, что кайенский перец поможет дедушке с запорами… и с его кашлем тоже. Вдобавок к чили испекла еще хрустящий сладкий кукурузный хлеб. Мариетта всегда готовила мне чили, когда я болела: а бывало это довольно часто, иммунитет у меня слабенький.

Я нависла над спящим дедушкой, уже одетая для ночной прогулки. Надела черные леггинсы, большой серый свитер и оверсайз-джинсовку к нужному времени скорее из любопытства. Подогрев остывший чай, я оставила его на столе рядом с дедушкой – выпьет, когда проснется. На том же самом столе лежала черно-белая фотография, которая привлекла мое внимание. Страница из утреннего выпуска «Дневной Лощины». В груди кольнуло. Я прочла заголовок.

> Фэллон «ЛУННЫЙ ЛУЧИК»

> МОРГАН ВЕРНУЛАСЬ В ПЛАЧУЩУЮ ЛОЩИНУ

> СПУСТЯ 24 ГОДА, ВОЗМОЖНО,

> С КУЧЕЙ СЕКРЕТОВ ЗА ПАЗУХОЙ

> Статья авторства Майло Эндрюса.

– Да вы шутите!

Майло? Я подняла плохо сложенную газету, скатала ее в трубку и заправила за пояс. А потом накрыла дедулю шерстяным одеялом и пошла к гаражу.

В восточной части города стояли красивые традиционные прибрежные дома: все в оттенках коралла, водорослей и – в случае домика дедушки – светло-синие, словно яичная скорлупа. Лишь в конце улицы, там, где скалы поднимались над всем нарушающий гармонию преогромный особняк, изъеденный разрухой и природой. Окна разбиты, повсюду ветки, по скелету – иначе не скажешь – дома вились, будто ядовитые вены, лозы.

Я объехала его кругом на скорости пятнадцать километров в час: по тротуарам в лунном свете бродили жители города. Даже в такой час все магазины были открыты. За стеклянными витринами внутри фонарей мерцали свечи, тыквы улыбались с перил беседки. Люди пили из серебряных кубков, маленькие девочки в платьицах первопоселенцев с лентами в волосах прогуливались в самом сердце города под льющиеся из колонок жуткие мелодии.

Люди смеялись и общались так, словно сейчас была не обычная ночь среды.

На одной из скамеек сидел Майло и рядом с ним расположилась темноволосая девушка. Она гладила своими длинными пальцами его ключицу и казалась совсем юной – лет восемнадцати.

Завидев парня, я почувствовала, как в груди ширится что-то неприятное. Я вспомнила о заголовке – том, что прятался в газете за поясом. Нужно было поговорить с ним… и у меня как раз нашлось десять лишних минут. Я развернула скутер и притормозила только тогда, когда колесо наехало на бордюр у самой беседки. Группа слегка пьяных подростков подпрыгнула и разбежалась – нужны они мне, переезжать их еще! Я оставила скутер и направилась в сторону парня.

– Майло! – гневно крикнула я, сжав газету в кулак. – Какого черта?

Отец никогда не впадал в ярость, и я винила в своих эмоциональных всплесках мать, которую никогда не знала. Или луну, кто ж его знает.

– Ты зависишь от луны, дитя, – вспомнились слова Мариетты.

Как бы то ни было, комок в груди превратился в целую тыкву и рухнул вниз, прямо в желудок. Подумать только, здешние жители уже могли придумать себе что-то из-за этой статьи!

Меня провожали взглядами: я прошла по лужайке у беседки прямо к Майло – тот вскочил с места и отмахнулся от пальцев девушки. Я остановилась у их ног и затрясла газетой так, чтобы она раскрылась.

– «Единственный потомок Тобиаса Моргана вернулся, но что несет это возвращение Плачущей Лощине…» – прочла я, а потом вперила в Майло угрожающий взгляд.

Тот стащил с головы кепку и зарылся пальцами в пушистые кудри, сжав губы.

Я продолжила:

– «Но вот в чем я точно уверен: невиновных не бывает, даже если так кажется на первый взгляд».

– Но это ведь факт, – заметила сидящая рядом с Майло девушка, и я тут же перевела свой укоряющий взгляд на нее.

– Чего? – Уверенный голос сменился шепотом – девушка отвела глаза. – Не бывает невиновных людей.

– Ривер, не сейчас, – пробормотал Майло.

Я прищурилась.

– Это клевета.

Майло опустил руку на вытянутые ноги и устроился поудобнее.

– Не думал, что тебя это так расстроит. Подумаешь, статья.

Я бросила в него газетой, но он успел поймать ее до того, как та ударила его по лицу.

– Найди себе другой объект для сплетен!

Я высказала все, что хотела, и хватит. Развернулась и понеслась к скутеру: кожа горела, мысли путались.

– Люди хотят о тебе узнать! – крикнул Майло мне вслед. – Я лишь подарил им то, чего они хотели.


Пара воронов сидела на гигантском мавзолее Блэквеллов. И их резкие крики резали уши, а черные глаза-бусины неотрывно наблюдали за каждым моим шагом. Скользящий туман вернулся и накрыл надгробия: они исчезали в сырой пустоте. Я задрожала.

Мандей ждала у кирпичной стены за углом похоронного бюро, одетая в черный махровый спортивный костюм. Края штанов она заправила в красные охотничьи сапоги – словно отказываясь одеться полностью в черное. Лучик цвета в этом печальном городе – потому Мандей и было так легко любить. Так легко, что это казалось наигранным: совсем как с девчонками в старшей школе Джонсона. Именно из-за них я поняла, что не отказалась бы от опыта в дружеской сфере: чтобы различать ложь.

– Не думала, что ты придешь, – призналась Мандей, вздохнув.

Я поплотнее закуталась в джинсовку и скрестила на груди руки.

– Я ведь пообещала, что приду. Что мы тут забыли?

Уже темно и так поздно. Что Мандей хотела сделать так далеко от главной городской площади?

Она оттолкнулась от стены и пошла к лесу.

– Хочу тебе кое-что показать. Стоит тебе это увидеть, и приближаться к Грешникам Лощины совсем расхочется.

Тропы не было, но Мандей, похоже, знала, куда идти, – а я старалась не отставать. Под ногами ломались ветки. мы заходили все глубже и глубже в лес. Деревья качались, словно в пляске смерти, их ветки извивались над нашими головами. Единственным источником света оставалась будто бы обожженная луна, проглядывающая сквозь изогнутые темные ветки. А если прислушаться, можно было услышать их разговоры: неугомонные листья делились в ночи секретами.

Я смотрела прямо перед собой, на красную ленточку в высоком хвосте Мандей.

Где-то вдалеке темнел большой круглый объект, нависающий над линией деревьев.

– Это что, колесо обозрения?

– Колесо обозрения? – Мандей повернулась и посмотрела туда, куда указывал мой палец.

Луна осветила лишь половину ее лица.

– Я ничего не вижу.

– Да вон там! – Я снова махнула пальцем. – Что колесо обозрения забыло посреди леса?

– Тише, мы почти пришли. – Мандей снова развернулась и зашагала вперед, но уже медленнее.

После еще пары ярдов меж деревьями полыхнуло что-то яркое. Красные и оранжевые искры поднимались над ветвями прямо в ночное небо. Валил дым. Мандей схватила меня за запястье и утянула за поваленное дерево. Она пригнулась, и я последовала за ней.

Перед костром стояли двое: их непокрытые торсы блестели в свете пламени. Трещало дерево. Огонь отражался в пустых глазах, блестевших из двух дыр в черных масках. Штаны их едва висели на бедрах. Я выглянула из-за дерева и подошла поближе. Мне нужно было подобраться поближе. Нужно было все хорошенько рассмотреть.

– Нет, не надо! Ты куда собралась? – с паникой в голосе зашипела Мандей.

– Мне ничего не видно. – Я подняла руку за спиной и замахала – мол, оставайся на месте.

Согнувшись, я подобралась поближе. Жар костра коснулся моего лица.

Я увидела остальных мужчин: их было четверо. Они стояли кругом с покрытыми головами и обнаженными торсами. Все, кроме одного.

Лицо его закрывала звериная маска: я видела часть его рта. Лишь расстояние и пламя разделяло меня и Грешников Лощины… меня и Джулиана Блэквелла.

Я не могла оторвать взгляда от того, как двигался в тенях под черепом его рот: медленно, точно, завораживающе. Жуткие слова тонули в ревущем пламени. Изо рта с каждым выдохом вырывались облачка пара и мешали моему обзору. Ночь-то ледяная.

На запястье Джулиана была повязана веревка. Он чуть повернулся и аккуратно потянул за нее: к нему вышла коза. По груди его катились капли пота, исчезая в изгибах живота. Я проследила за ними до самых черных штанов, свисающих с бедер.

Джулиан провел ладонью по спине козы и что-то прошептал ей на ухо. Он на мгновение замер с распахнутыми губами, а потом склонил голову в мою сторону.

За маской я не видела его глаз, но уверена: он увидел мои. Я чувствовала на себе его взгляд так же, как почувствовала бы прикосновение пальцев. По спине пробежался пот. Я замерла на месте, прямо за деревом. Дыхание перехватило: воздух начал медленно выходить из груди в такт шепоту, вырывающемуся изо рта Джулиана. Его длинные пальцы гладили медно-коричневую шерсть, успокаивали животное.

Слова зазвучали громче, напористее и быстрее, будто пытаясь догнать мое сердцебиение. Джулиан отвел руку назад и достал длинный острый клинок: адское пламя отразилось от металла.

Он поднес его к шее козы. Мне хотелось кричать. Плакать. Но я ничего не сделала. Меня будто бы парализовало. Я только и могла, что впиваться ногтями в ствол дерева.

Джулиан снова бросил на меня взгляд, и я знала, что последует за этим.

– Нет… – выдохнула я и закачала головой, а затем зажмурилась.

Тело упало на землю не сразу. Я задержала дыхание и вцепилась в дерево… и ждала. Прошло всего несколько секунд, а казалось, что вечность. Иногда вечность в самом деле длится несколько секунд. Особенно если ты коза.

Напевы стихли, но я отказывалась открывать глаза. Отказывалась верить в то, что случилось всего в метре от меня, в то, что сделал Джулиан. В то, что он отнял жизнь.

Лицо обдало порывом прохладного ветра.

Кончики прядок защекотали щеки.

Пылающая ночь беззакония вновь стала холодной и мирной.

Жар костра пропал.

Я открыла глаза и замерла: белый череп и широкая грудь оказались всего в нескольких сантиметрах от меня. Сначала я зацепилась взглядом за свисающий с его шеи серебряный медальон. А потом подняла голову и разглядела нависшего надо мной Грешника. Он был высоким, плотным, будто бы изваянным Микеланджело. Бледная кожа покраснела, взмокла и блестела после костра. Прежде я и не заметила, что его торс и бока пересекают бесчисленные белые и розовые шрамы – совсем как кора дерева. С его пальцев на лесную подстилку капала кровь. Я слышала каждую каплю. Слышала, как яростно вздымалась и опадала его грудь. Знакомый взгляд холодных стальных глаз поймал мой сквозь отверстия в черепе.

Джулиан Блэквелл… оставляющий после себя холод везде, где бы ни побывал.

И мне стоило бы испугаться. Может, какая-то часть меня так и поступила. Но другая моя часть… та, которая хотела вытянуть руку и коснуться его, убедиться, что он мне не приснился, что это не иллюзия… та часть не давала мне пошевелиться.

Губы его слегка раскрылись: яркие, дразнящие, алые. Лес затих. Во мне боролись страх и очарование… мысли куда-то неслись. Что с ним случилось? Что он со мной сделает? Куда делся нож?

На самом деле, все это умещалось в одно слово.

– Почему? – вылетело из моего рта шепотом, с придыханием.

Джулиан дернулся. Позади него задвигались тени: это остальные трое подходили к нам все ближе, ближе и ближе…

Они уже почти здесь. Страх расцвел в пустотах моих костей, прорезал путь к спинному мозгу, пробрался в позвоночник. Воздуха не хватало, горло сдавило паникой. Дышать становилось все тяжелее. Безликие маски поглощали луну, закрывали собой свет.

Инстинкты взяли надо мной вверх: я повернулась и припустила прочь из леса.

Позади раздались еще шаги – должно быть, Мандей, а может, и сами Грешники Лощины. Я прибавила скорости. Легкие горели, под ботинками трещали ветки. Темнота леса искажалась, показывая мне лица, закрытые черепами, – и они насмехались надо мной, но я не посмела оглянуться. Не вернулась за Мандей. Я не остановилась до тех пор, пока не пересекла железнодорожные пути и не ударилась ладонями о кирпичи похоронного бюро.

## 4. Фэллон

Внизу раздался звон дедушкиных часов. Я сунула в чемодан очередной комок одежды и принялась расхаживать от гардеробной до скрипучей кровати. Продержалась три дня: меня загнал в угол город, заголовки и Грешники. Я семнадцать лет не чувствовала себя такой… загнанной. Будто я оказалась в ловушке. И мне нужно было выбираться отсюда.

Я оставила дедуле записку у кофейной машины. Когда он ее увидит, я буду уже на полпути в Коннектикут. Но дедушка наверняка обрадуется: он ведь не хотел, чтобы я приезжала.

Во тьме ночи я закинула сумки в «Мини Купер». Вещей у меня мало, и я даже и не подумала переодеться. После уговоров и мольбы двигатель наконец завелся, и машина заревела. Из старых колонок раздалось «Я тебя заколдую». Я поставила айфон на зарядку и дождалась, когда экран оживет.

Жители города провожали мою тачку взглядами: я катилась по залитым туманом улицам, огибая беседку. Майло поднялся с парковой скамейки, детишки замерли в головокружительном танце, Мина из кафешки поднесла руку к груди… рядом с ней стоял разочарованный Джона.

Но они все целы и невредимы. А мне остается только оторвать от них взгляд и ехать вперед – пусть и на черепашьей скорости. Агата Блэквелл показалась в дверном проеме своей аптеки: ветер вытаскивал шелковые черные пряди из ее пучка, и она чуть ли не падала на крыльце с болью во взгляде. Она качала головой, будто не могла поверить.

Ей не стоило удивляться такому исходу – особенно после того, что написал Майло. Местным бы порадоваться, что им удалось так быстро от меня избавиться. Вместо этого их будто бы оскорбили. Неужели это потому, что я бросила дедулю? В сообществе его любили и уважали. Они знали его куда лучше, чем я, так почему же именно я должна за ним приглядывать?

Я добралась до арки с вывеской «Плачущая Лощина»: машина проползла под ней. Я вдавила педаль газа в пол и понеслась по узкой, извилистой дороге. Видимость была плохой: я куда лучше видела отражающееся в зеркале заднего вида место моего рождения, чем то, что творилось впереди.

Интуиция твердила мне развернуться. Но здравый смысл велел двигаться дальше. Я прибавила громкость радио, чтобы утопить мысли в музыке.

Снова появился металлический знак: на этот раз на нем была надпись «Вы покидаете Плачущую Лощину. Не оглядывайтесь».

Над словами сидела пара воронов, орущих в ночи.

По обе стороны от Арчер-авеню деревья становились плотнее: на фоне черного полотна ночи они казались белыми. Казалось, что они изворачиваются и… двигаются!

Я покачала головой. Должно быть, привиделось.

Но, проехав пару километров, я поняла, что мне не показалось.

Я остановила машину и уставилась на въезд в Плачущую Лощину.

Над дорогой аркой поднимался знак.

– Что? – просочилось сквозь зубы словно туман.

Я обернулась: позади меня во тьме исчезала дорога.

И я повернула обратно. Из колонок доносилась новая жуткая песенка с местного радио. По спине пробежались мурашки. Я крепко сжала руль, надавила на газ и развернула машину.

– Ты меня здесь не запрешь, – прошептала я, выпрямив руль.

Я не торопилась поднимать взгляд на зеркало заднего вида, но когда подняла… Не знаю, чего я ожидала. Не мог же город двигаться! Я, должно быть, схожу с ума.

Я снова нажала на газ, нервно косясь то на зеркало, то вперед… а потом радио зашипело статикой и двигатель затих, руль перестал поворачиваться, и я не справилась с управлением. Машина отправилась в кювет.

В панике я повернула ключ зажигания, выплевывая проклятья, забила ладонью по рулю – попыталась сделать хоть что-то, пока мой «Мини Купер» съезжал с дороги прямиком в лес.

И в ближайшее дерево. Заскрипел металл, из-под капота повалил дым, лениво поднимаясь к звездам.

Из глаз хлынули злые слезы, и я ударилась лбом о руль.

Мариетта была права.

Плачущая Лощина не хотела меня отпускать.

Она не отпустит меня до тех пор, пока не закончит со мной.

У меня не было выбора: я должна была вернуться. Втянув ртом воздух, я распахнула дверцу: металл снова скрипнул. Ноги коснулись асфальта.

Я достала сумки с заднего сиденья. Позади меня из леса выскочил белый, словно жемчуг, кот и уселся посреди улицы. Один глаз у него был зеленый, а второй – голубой, и оба неотрывно за мной следили. Над нами нависал знак с названием города.

– Ты с ним заодно? – полуутвердительно спросила я у кота, а потом уронила чемодан на асфальт. – Ну вот, теперь я с кошками говорю.

Я в самом деле потеряла рассудок.

И вороны смеялись надо мной всю дорогу до дома дедули: пока я ползла с чемоданом вперед в компании белого кота.


– Доброе утро, викканы! Сегодня четверг, и сентябрь подходит к концу! Полуночные улицы уже пылают преддверием праздника. Но в центре этого праздника… растет и количество усопших. Наши мысли с семьей Гордонов – и давайте поблагодарим их за пришедшую вслед удачу! С вами был Фредди Смертеутром, и помните… после трех утра никто не в безопасности. – Из кухонного радио раздался мрачный голос утреннего ведущего.

Я заворчала и еле-еле спустилась по лестнице.

К дедушке я вернулась уже ближе к пяти утра, и поспать мне почти не удалось. Все, что я видела ночью, – Грешники Лощины, огонь, лес, коза… эти мысли мне тоже спать не давали.

– Потрясающе, ты всейщо десь? – саркастично пробормотал дедуля со своего стула на кухне.

Она все так же сидел там, разложив кроссворд на столе.

– Я уж подумал, те надоело, и ты свалила. Как Тобиас, бросил мя тут с дурацким письмом. Не смог в лицо се сказать, а, – прорычал он, зажав карандаш меж пальцев.

– Прошу тебя, дедуль, у меня была длинная ночь. – Я потерла виски и поволочилась к кофемашине.

Кот, который увязался за мной прошлой ночью, потерся о ноги: он вообще от меня теперь не отходил.

Он дошел со мной до дома дедули, забрался по наружной лестнице ко мне в спальню и орал под дверьми до тех пор, пока я его не впустила.

Вот так просто сдалась. И назвала его Каспером.

Старое радио снова хрипнуло статикой. Дедуля стукнул по нему кулаком.

– Чертова вещица, – прохрипел он и снова закашлялся.

Я повернулась: дедушка достал из коробки салфетку и прикрыл рот. Плечи его приподнялись. Наконец он прочистил легкие.

– Чо с тобой случилося? Выглядишь, словно тя переехали. И где твой мусоровоз? На улице нету.

Я проигнорировала его тираду. Меня больше беспокоила едва заметная дрожь, которую дедушка явно пытался скрыть. Я подошла к нему и прижала ладонь ко влажному лбу.

– О господи, дедуль! Да ты горишь!

Дедушка отпихнул мою руку.

– Да в порядке я.

Он часто задышал, выругался и качнул головой.

– Если сейчас же не отправишься в постель, я сюда Мину приведу, – пригрозила я.

Дедуля округлил глаза и невидяще уставился в газету.

Я знала, что имя Мины, той престарелой леди с косой из кафешки, возымеет на него эффект. Не просто же так он не хотел, чтобы я туда ходила. Он порекомендовал мне «Бин»! Дедушка не хотел, чтобы я говорила с Миной.

– А ежели подумать, звучит заманчиво ващет, лунный лучик, – пробормотал он, поднимаясь на ноги. – Заваришь чайку, а? Я сам дойду, не носись.

Губы мои растянулись в ухмылке, но я тут же спрятала ее, когда дедуля оперся на стол, собираясь уйти.

Он устроился на кровати, и я вернулась в собственную спальню, подняла с пола чемодан, положила его на матрас и открыла. Каспер наблюдал за мной с гардеробной: длинный белый хвост качался из стороны в сторону, пока я доставала одежду. Нужно бы принять душ.

Он чуть хрипнул, когда вода полилась на спину и волосы: прядки прилепились к коже. После я оделась, схватила из шкафа бипер и вдруг заметила, что пропустила сообщение.

Меня еще никогда не увольняли, и у Джоны было на это всякое право: он ведь своими глазами видел, как я вчера пыталась умотать из города. Но раз я осталась, то и работа мне была очень нужна.

Глянув на часы на комоде, я поняла, что и на смену опоздала. Да еще как. Придется объясняться.

Солнце поднялось над скалами у моря, и моя потрескавшаяся кожа радовалась его теплу всю дорогу по тихому городку. Лампы внутри фонарей потускнели, музыка смолкла, и от вчерашних гуляний остался только мусор у беседки: на перилах стояли кубки, ветер разносил обертки конфет.

Я остановила скутер у знака выезда из города и посмотрела на извилистую дорогу – туда, где разбилась моя тачка.

Вот только «Мини Купера» там больше не было.

Он исчез.

Скутер подался вперед, и какая-то часть меня захотела проехать по Арчер-авеню и убедиться в том, что мне не привиделось. Но я схватилась за ручки и повернула скутер к похоронному дому.

Джона оторвал взгляд от своего компьютера и с удивлением уставился на меня, когда я вошла в дверь. Он откинулся на спинку стула и скрестил руки.

– Прежде чем вы начнете говорить, – начала я, прикрыв за собой дверь. – Я очень хороша в этой работе. Я никогда не хожу на вечеринки, у меня не было друзей. И парня тоже. Я посветила всю свою жизнь школе и своему ремеслу. Это все, что у меня есть, и все, чем я хочу заниматься. Да, я опоздала сегодня и не ответила на звонок ночью, но это вовсе не означает…

Джона вздохнул и попытался прервать меня.

– Фэллон…

– Дайте мне второй шанс! Я не могу просто так торчать тут и не заниматься тем, что умею лучше всего. Я так с ума сойду. Мне нужна эта работа.

– Фэллон, – повторил Джона, и на этот раз я умолкла. – Я думал, ты уехала.

– По правде сказать, я попыталась уехать. Но потом моя машина врезалась в дерево на Арчер-авеню.

– Ты в порядке?

– Да, в порядке. Просто ночка выдалась та еще.

– А теперь… что? Ты останешься?

Я кивнула.

– Я остаюсь. Я перенервничала, но больше такого не повторится. Я обычно так не делаю. У меня в голове все… – Поднеся руки к вискам, я изобразила взрыв. – Давайте забудем о том, что случилось этим утром? Начнем с чистого листа?

Художник должен рисовать, певец – петь, а я… я должна быть в бюро ритуальных услуг. Это моя страсть, мое призвание. То единственное в этом мире, что никогда не покинет меня. Не умрет.

Джона ударил кончиком пальца по подбородку, делая вид, что глубоко задумался. Я надула губы, и он облокотился о стол.

– Ладно, но это лишь потому, что ты нужна мне куда больше, чем я тебе.

Он поднялся с места, обошел стол и присел на его край.

– И я не настолько высокомерен, чтобы в этом не признаться.

– Спасибо-спасибо-спасибо! – Я рванула вперед и заключила Джону в объятья.

В нос ударил запах сельского одеколона, и я тут же осознала, как это непрофессионально с моей стороны.

– Черт, – выдохнула я, медленно разжимая руки. – Прости. Это…

– С чистого листа, – он прокашлялся и выпрямился. – Ничего не было.

Мы обменялись натянутыми улыбками. Я сделала шаг назад.

– Все окей?

Джона пригладил черную рубашку и поправил кроваво-красный галстук.

– Да, все окей. Почему бы тебе не взять выходной? Отдохнешь, а завтра начнешь все с начала?

– А Мандей со всем справится? Я чувствую себя просто ужасно. Я заметила бипер, и…

# Примечания

1

Hell (англ.) – ад.

2

Одноименный роман Стивена Кинга

3

Московский мул – коктейль из водки и имбирного пива.

4

Из одноименной книжки Стивена Кинга.