Башкина Е.В.
Медик из гетто

МЕДИК ИЗ ГЕТТО

Башкина Е.В.

Редактор: Мария Никитченко

Сюжетный редактор: Роман Ерыкалов

Иллюстрации: Башкина Е.В. / myneuralnetworks

Бета-ридеры: Александр Валетов,

Екатерина Ястребкова, Ярослава Ерыкалова

Все права на произведение юридически заверены и принадлежат Башкиной Е.В. (включая текст, названия и изображения).

All rights reserved by Bashkina E.V. (including text, titles and images). ©

ДИСКЛЕЙМЕР

Все происходящее является художественным вымыслом. Все имена и события в данном произведении также являются вымышленными. Любые совпадения с реальными людьми, будь то живыми или мертвыми, и с реальными наименованиями случайны. В книге содержатся нецензурная брань, сцены насилия, преступлений, суицида, употребления алкоголя, табачных изделий и запрещенных веществ. Автор и редакторы не поддерживают данное поведение. Не рекомендуется к прочтению лицам младше 18 лет.

Глава 1. Посреди Пустоши

Закинув руки за голову, Медик решил, что только прикроет глаза – взять минутную передышку от разбора выписки приболевшего двоюродного племянника. Таких документов от родных и знакомых ему поступало немало, что было вполне естественным, учитывая специфику профессии. Он всегда внимательно просматривал их, а после подробно комментировал, даже если валился с ног от усталости, как, например, сейчас.

Но в этот раз веки тяжелели безудержно – что сопротивляться было невыносимо. Они словно наливались свинцом, и каждое движение давалось все сложнее. Медленно открывая и закрывая глаза, Медик обвел взглядом мутнеющие потолок и комнату. Он пытался зацепиться за мысль, что его ответа ждут, и сделать над собой усилие, чтобы победить неотступно накатывающую дремоту. Но мягкий флисовый плед обволакивал и никак не отпускал из своих объятий.

Взгляд задержался на перебинтованной ноге. Из-под шорт виднелась наскоро наложенная перевязка. Травмы травмами, а пациенты ждут, и кто-то должен ими заниматься. Благо дело, без нагрузки боль отступала.

Медик подумал о тех, с кем работал накануне, но мысли ворочались все неповоротливее, будто каменные жернова. В нить размышлений стали вкрапляться посторонние фразы, образы и воспоминания, и она рвалась, рассыпаясь на звенья. Те, в свою очередь, перекликались с гипнагогическим голосом – что иногда начинает вещать отдельно от сознания, когда оно находится на самой грани погружения в сон.

Последним, что зафиксировал мужчина перед тем, как совсем уснуть, стал висевший на стене плакат в жанре низкобюджетных спагетти-вестернов – еще от прежних жильцов. На нем была изображена пустыня, а по центру – девушка, одетая в пыльную дубленую кожу. Ее образ навеял Медику какую-то смутную мысль – о кино, которого он в общем-то даже не смотрел. Но засыпающий мозг имеет особенность пускаться в бесконтрольный пляс, развивая ерундовую ассоциацию в целое представление – то оторванное от реальности, то являющееся ее прямой проекцией. Как бы там ни было, вскоре незримый режиссер полностью захватил власть над мышлением, и, уносимый вихрем видеоряда, Медик погрузился в беспокойный сон.

***

В тот день N.N. тоже была вымотана. Разметав распущенные волосы по подушке, она уткнулась в нее лицом – и моментально отрубилась. Но не как Медик незадолго до этого, а сразу, без сопротивления.

Когда она проснулась, солнечные лучи уже били в окно. Девушка открыла глаза и сощурилась. Ей показалось, что вместо свежего морского бриза в комнате стоит духота, а солнце припекает необычайно сильно для зимней поры. Что-то тут было явно не так.

Стянув покрывало, девушка приподнялась на локте и нахмурилась. Вокруг она увидела обшарпанные деревянные стены и покрытую слоем пыли мебель старого образца. Пол устилал нечищеный ковер неясного цвета, с вытоптанным персидским рисунком. На потолке медленно, со скрипом вращался вентилятор. В углу на тумбе стоял старый телевизор с электронно-лучевой трубкой, а на столе – тихо шипел радиоприемник.

Опустив взгляд, N.N. удивилась еще больше: вместо пижамы она была одета в странные кожаные вещи, натянутые поверх промасленной майки и грязных джинсов. А покрывало, укутывавшее ее посреди ночи, оказалось и вовсе соткано из грубой шерстяной ткани.

Девушка повернула голову и вздрогнула, увидев торчащее из-под подушки черное дуло дробовика.

С непривычным проворством – N.N. скинула с себя покрывало и вскочила на ноги. В голову ей ударил приступ легкого головокружения, в глазах потемнело. Она невольно шагнула в сторону и оперлась рукой о стену, и с той посыпалась облупившаяся краска.

Когда она наконец пришла в себя, то обнаружила перед собой зеркало в коррозийной раме.

Стерев рукавом налет с мутного стекла, девушка уставилась в свое отражение. На нее в упор смотрели большие ясные глаза, во взгляде застыло удивленно-настороженное выражение. Эти глаза, живые и внимательные, медленно осмотрели знакомое лицо в обрамлении копны распущенных волос – почему-то сухих и спутанных, а не густых и пушистых, как обычно.

Девушка перевела изучающий взгляд на руки. На ладонях виднелись въевшиеся следы мазута, под короткими ногтями – ободок грязи. И как только она, всегда такая ухоженная, могла допустить подобное?

Без сомнения, это была одновременно она и не она.

Постояв с минуту в раздумье, N.N. справедливо рассудила, что ей снится сон. Все выглядело необычайно реалистично, но ничем иным быть просто не могло.

– Ну, и куда я попала? Притом в своей же голове, – пожала плечами девушка.

Она осмотрелась еще раз и обратила внимание на тумбочку около кровати. На ней лежали потертые байкерские гловелетты, кожаный мешок и старый, зачитанный том. На темно-синей обложке стертыми позолоченными буквами значилось какое-то заглавие.

– Интересно, о чем она?

N.N. раскрыла книгу, вдохнула запах разложившегося лигнина и пролистала пожелтевшие страницы. Но прочесть текст она не смогла: язык был ей не знаком.

– Ладно. Возьму с собой. Даже не знаю зачем. Но.. возьму.

Девушка кинула книгу в мешок и надела гловелетты. Предпочитая рациональность, она старалась рассуждать здраво и логично – даже во сне.

– Судя по состоянию рук, перчатки не помешают.

Взгляд ее упал на дуло дробовика.

– И раз уж она спит с ним.. Значит, и это не лишнее.

Сделав такой вывод, N.N. осторожно приподняла подушку, взяла в руки прохладное, непривычно тяжелое оружие и попыталась понять, как им пользоваться. Разобраться так и не получилось, и вскоре терпение ее покинуло.

– Ну его. По ходу разберусь. Все равно это сон, так что какая разница?

Она повесила дробовик через плечо, закинула мешок за спину – и распахнула скрипящую дверь.

N.N. сощурилась от яркого света и резкого порыва ветра, ударившего пылью ей в лицо. Она стояла посреди пустоши около заброшенного деревянного дома. Все вокруг, куда хватало глаз, устилал раскаленный песок с редкой растительностью, и где-то вдали виднелась темная каемка скал. Небо над головой было бескрайне прозрачным, с редкими перистыми облаками и еще не поднявшимся в зенит, но уже обжигающим солнцем. Высоко под синим куполом, широко расправив крылья, кружила пара золотых орлов.

Девушка сделала глубокий вдох, но ей не хватило кислорода. Воздух был в точности как в пустыне – непривычно сухим и пыльным. Казалось, он выжжен этим зноем.

Она прошла вперед, по направлению к разбитой асфальтированной трассе. Вокруг не было ни души.

– Что же это за место? – удивленно подумала N.N. – Такое ощущение, что я тут совсем одна.

Ступив на развалившуюся дорогу, девушка, недолго думая, свернула направо и побрела по ней.

Она шла и шла, и было ощущение, что вокруг ничего не меняется. Вдоль трассы тянулись покореженные столбы линии электропередач с оборванной проводкой, периодически встречались брошенные заржавевшие автомобили. Растительность выглядела скудно и однообразно и состояла в основном из кактусов и редких древовидных юкк. Скалы вдали так и оставались на том же уровне, нисколько не увеличиваясь в размере, и только солнце медленно меняло свое положение на небе.

– Что здесь произошло? – в недоумении размышляла девушка, утирая рукавом пот со лба. – Видимо, что-то нехорошее. Раз больше никого не осталось.

Но тут на горизонте что-то зачернело. Стали вырисовываться какие-то объекты. Подойдя поближе, N.N. различила в них здания.

Дорога пролегала через абсолютно призрачный, опустошенный поселок.

N.N. стояла посреди развалившихся деревянных домов с прохудившимися крышами и стенами. От каких-то из них и вовсе остался один лишь каркас.

– Здесь тоже никого нет.. Совсем никого, – в растерянности подумала девушка.

Чтобы убедиться в своей правоте, она обошла бывший населенный пункт. Все в нем было настолько обветшалым и непригодным для жизни, что сомнений у нее не осталось.

– И что я здесь вообще забыла, среди этих развалин? Чего ищу? – не понимала N.N.

Но что-то подсказывало ей, что в пустом поселке – этого точно нет.

Девушка вернулась на трассу и зашагала дальше.

Она шла посередине, по остаткам разделительной полосы, переступая через развороченные куски асфальта и осторожно обходя ржавые канализационные люки. Через трещины в бетоне пробивались креозотовые кусты. Рекламные щиты вдоль дороги выглядели настолько облезлыми и выцветшими, что было трудно разобрать их содержание.

– Какой одинокий мир, – N.N. с грустью смотрела по сторонам. Лучи солнца, покинувшего зенит, просвечивали насквозь ее живые глаза, и, казалось, они являлись самым ярким объектом во всей окру́ге.

Впрочем, это было обманчиво. Через какое-то время солнце стало клониться к закату, и небо окрасилось в золотой оттенок – в тон песку пустоши. Разрушенные объекты инфраструктуры зардели теплыми тонами.

– Мрачная, но атмосферная картина, – мелькнуло в голове у девушки.

Вскоре солнце село, и начало смеркаться. Позолота сошла, уступив место синеватой серости.

– Но что же я должна найти здесь?

N.N. никак не давал покоя этот вопрос. Она чувствовала, что собственное подсознание хочет ей что-то сказать. Будто она непременно должна куда-то прийти и что-то отыскать, чтобы вернуться из этого сна обратно в реальность, узнав что-то новое о себе самой. Да, она хорошо понимала, что это только сон, и потому не испытывала ни жажды, ни голода, ни усталости. Лишь всеобъемлющее желание найти причину, по которой она оказалась в этом опустошенном мире.

С наступлением темноты окружающая действительность сделалась тревожнее. Девушка стала острее различать звуки: завывание ветра, скрип старой ЛЭП, шуршание растительности. Она всегда хорошо видела в темноте и давно не боялась ее, но в данный момент ночь в ее глазах действительно могла таить в себе опасность. Хоть и эфемерную – но на подсознательном уровне самую что ни на есть настоящую.

– Похоже, скоро это все просто перерастет в ночной кошмар, –подумала N.N. с подкатывающим приступом страха и беспокойно оглянулась. Ей совсем не хотелось убегать и прятаться от жутких созданий, которые могли обитать в этом омертвевшем мире.

Но не успела она по-настоящему испугаться, как заметила вдали свет. Тусклый, желтый электрический свет, бивший из окна одной из небольших построек, контурами сливавшихся с ночью.

Это было еще одно поселение. И судя по всему, на этот раз обитаемое.

Обрадовавшись внезапной возможности спастись от ночных напастей, N.N. ускорила шаг и поспешила к источнику света.

Она миновала подвешенную на двух столбах вывеску. Белой краской, крупно и кривовато – на ней была выведена надпись «Гаритлар». Под названием значилось что-то похожее на схематическое изображение рудников на фоне восходящего солнца.

Девушка прошла дальше и оглянулась по сторонам.

В блеклом свете фонаря, освещавшего центральную улицу, можно было различить, что дома вокруг обшарпанные, но уже не заброшенные: одноэтажные, обитые некрашеными досками, с уцелевшими крышами. Ставни и двери были заперты на ночь, но всюду виднелись следы быта. То и дело встречались нагромождения деревянных ящиков, пузатых бочек и холщовых мешков. Здесь явно ощущалось присутствие человеческой жизни.

– Значит, все-таки кто-то выжил, – N.N. с любопытством разглядывала жилища, не представляя, что за люди могли там обитать.

Дом, в котором горел свет, находился чуть поодаль от остальных, на холмистом возвышении с краю поселения. Облицованный грубым деревом, он выглядел массивнее других. Но с крыши слезала черепица, а колья невысокого заборчика вокруг были покорежены. Крыльцо слабо освещала подвешенная к скату лампа. Неподалеку стоял заржавевший пикап, без стекол и шин.

За домом чернели возвышающиеся скалы – теперь они вдруг оказались совсем рядом. Но, притягательные днем, в ночи эти горы навевали лишь страх, и туда N.N. совсем не хотелось. Она желала только одного: войти в этот дом, где горел свет и кто-то жил.

Девушка медленно поднялась по ступеням и коснулась дверной ручки. Оказалось не заперто. Мгновение помедлив, N.N. осторожно открыла дверь и вошла внутрь.

В прихожей царил полумрак. Обои на стенах были рваными, деревянный пол потемнел от старости, а потолок – от табачной копоти. На вешалке висела пыльная восьмиклинка, засаленное серое пальто и пожелтевший халат. Тумба оказалась завалена запачканными бинтами и скомканными марлевыми салфетками.

– Здесь живет врач? – мысленно предположила девушка. Она была насторожена и старалась вести себя тихо.

В комнате в конце коридора был зажжен тот самый свет, который она видела издали. Оттуда же слышалось тихое звучание радиоприемника, из которого с шипением доносился гитарный блюз прошлого века.

N.N. медленно прошла вперед и остановилась в дверном проеме, тотчас же встретившись взглядом с человеком, сидевшим за письменным столом. Будто он все слышал – и заранее ожидал ее появления.

Черты его выглядели неоднозначно: по-дворянски благородные, но с наложенной на них печатью жесткости, какая встречается у людей с непростой жизнью. Выражение было недружелюбным; пожалуй, даже складывалось впечатление связи с криминалом. В свете керосиновой лампы выделялось бледное лицо с впалыми щеками и обтянутыми скулами, чуть сбитый набок нос с небольшой горбинкой и непроходящие синяки под бессонными глазами. Стриженные темные волосы, какое-то время назад разделенные пробором и зачесанные, сейчас были взлохмачены и падали на лоб. На гладко выбритом подбородке виднелся свежий порез. Одет незнакомец был просто и старомодно: в мятые брюки, замызганную рубашку с закатанными рукавами и полинявший жилет поверх; на шее висел какой-то деревянный оберег.

Человек не мигая смотрел на девушку. Глаза его казались черными из-за зрачков, укрупненных при тусклом освещении. В его тяжелом, пристальном взгляде сквозили одновременно негостеприимство и интерес.

Не выдержав, N.N. отвела глаза и быстро осмотрела комнату. Это был кабинет. Посередине стоял большой письменный стол из темного дерева, на нем – керосиновая лампа, какие-то бумаги, печатная машинка и улыбающийся во весь рот головотряс. По правую – книжный шкаф и кушетка с рваной обивкой, по левую – сервант с лекарствами и медицинскими инструментами. На стене, покрытой драными обоями в цветочек, висел изогнутый меч со множеством царапин.

N.N. снова взглянула на уставшего врача. Вид у него был такой измотанный, что она невольно ощутила жалость к нему. А он как и прежде не отрывал от нее взгляда и не шевелился.

Девушка не понимала, кого видит перед собой и где находится. Она ощущала что-то до боли знакомое – но осознание того, что именно, находилось словно за глухой стеной. Ясно ей было лишь одно: она оказалась в мире этого человека.

Выжженном, пустынном и заброшенном, но все еще подающем признаки жизни.

N.N. почувствовала, как лямка дробовика врезалась ей в кожу, а мешок за спиной внезапно потяжелел – как и все у нее внутри. Она взглянула на человека, сидящего перед ней, на этот раз приняв в себя его пронзительный взгляд. Всю жизнь, и теперь здесь, в этом сне, она чувствовала себя одиноко и потерянно. Она все что-то искала, давно искала. И нашла именно его, в этой разрухе посреди пустыни. Неужели в этом и было заключено то, чего ей так недоставало?

Не отдавая себе отчета в своих действиях, девушка сделала шаг навстречу незнакомцу и протянула к нему руку. Его брови поползли вверх, но он не шелохнулся.

Едва коснувшись лежавшей на столе жесткой руки, N.N. открыла глаза и поняла, что лежит у себя в кровати и касается пальцами холодной стены.

***

Снова уснуть никак не получалось. Даже если и удавалось ненадолго провалиться в сон, то разве что в поверхностный и прерывистый – тот, что не дает ощущения отдыха, а лишь изнуряет. N.N. уже смирилась с мыслью о том, что в город придется ехать в разбитом состоянии после бессонницы.

Посреди ночи она в который раз беспокойно открыла глаза. Но по сухому воздуху, грубой шерсти, коловшей подбородок, и очертаниям старой мебели – сразу поняла, что все же уснула. Это было то же самое место, тот же брошенный дом. Только теперь в комнате было темно и оттого более тревожно.

N.N. уже довелось побывать посреди Пустоши в темное время суток – и опыт этот был не из приятных.

Пошарив рукой по стене, девушка наткнулась на выключатель, и спустя мгновение комнату залил свет болтавшейся под потолком электрической лампочки.

– Я снова здесь, – со смесью досады и любопытства подумала N.N.

Она поднялась с кровати и, как и прежде, первым делом подошла к зеркалу. Убедившись, что ее внешность в этом мире не изменилась, девушка оглядела комнату.

Все вокруг было точно таким же, на тех же местах.

– Здесь мне нечего делать, – решила N.N.

Она уже знала, куда должна пойти и кого обнаружить.

Но на дворе стояла глубокая ночь, и это пугало.

– Может, подождать до утра? – предположила девушка. Однако внутренняя тревога от этой мысли лишь усилилась. Будто ей следовало поспешить.

Она зашагала по комнате, размышляя, как лучше поступить. Время словно остановилось.

– Если я выйду из дома, этот сон может перерасти в ночной кошмар. Но.. Плевать. В конце концов, это просто сон. И скоро я проснусь. К тому же есть чем стрелять.

С этой мыслью N.N. повторила те же самые действия, что и в тот раз, перекинув через плечо тяжелое оружие и мешок с книгой.

Едва коснувшись дверной ручки, девушка остановилась, понимая, что чего-то не хватает.

Она еще раз окинула взглядом комнату и заметила рассыпанные по столу патроны крупного калибра – набитые дробью латунные гильзы.

– Точно. Ружье же надо заряжать. Но.. Получается, в тот раз я была без патронов?

Усмехнувшись обнаруженной нелепости, N.N. умелым движением зарядила дробовик – хотя сама не знала, как это делается. Оставшиеся патроны она собрала в ладонь и набила ими пристегнутый к поясу патронташ.

– Вот теперь все.

Девушка решительно толкнула дверь и вышла навстречу ночи.

В этот раз ее обдало не жаром, а холодом. Несмотря на духоту и солнцепек днем, в темное время суток температура в пустыне резко падала.

– Не зря она носит эту косуху, – мелькнуло в голове у N.N.

Девушка съежилась и, обхватив себя за плечи, быстрым шагом устремилась в знакомом направлении.

Идти по неосвещенной разбитой магистрали было довольно сложно. N.N. то и дело спотыкалась, задевая разломы в бетоне. Однако она не сбавляла скорости, не желая задерживаться посреди дороги.

И это было не зря. Скрипы покореженных столбов линии электропередач, шипение провисшей проводки, шуршание сухих клочьев травы и прочие звуки непонятного происхождения, что ее окружали, – в мертвой ночной тишине звучали зловеще. А многочисленные черные силуэты угрожающе шевелились, смыкаясь по обе стороны.

То и дело N.N. резко поворачивала голову и тянула руки к оружию, когда в очередном темном очертании ей мерещилось пугающее движение. Но вскоре она убеждалась, что это лишь очередной столб или рекламный шит, и, выдохнув, шла дальше.

N.N. и забыла, что такое детские приступы никтофобии, но сейчас она была одна посреди черной заброшенной пустыни, таящей в себе неведомые опасности, и это рождало в ней самый настоящий страх.

– Это сон. Это всего лишь сон, – повторяла про себя девушка, пытаясь таким образом успокоиться.

Но когда она дошла до призрачного поселка, неприятное чувство лишь усилилось.

Ступив на территорию покинутого населенного пункта, N.N. машинально сняла со спины оружие и выставила перед собой.

Скрипы и шорохи становились все более отчетливыми и давящими. Нервы девушки были на пределе, и она замедлила шаг, переводя ствол дробовика с одной развалившейся постройки на другую. Ей чудилось, что в каждом заброшенном доме кто-то затаился и сейчас выскочит на нее. Тем не менее она понимала, что должна просто пересечь это место и идти дальше.

Преодолевая все сильнее сковывающий страх, N.N. продолжала продвигаться вперед.

Вдруг ее передернуло – и она вскрикнула от испуга. Теперь ей точно не мерещилось, как что-то, шурша, приближалось к ней из тьмы, со стороны одного из покореженных домов.

Это что-то ползло по земле и выглядело как черное пятно размером с человеческую голову. Присмотревшись, можно было разглядеть три пары мельтешащих конечностей и вытянутую морду с длинными жвалами.

Не размышляя ни секунды, девушка вскинула дробовик и спустила курок.

В плечо ударила мощная отдача, и N.N. получила синяк. Не видя, куда наступает, она зацепилась о выбоину и повалилась на землю.

Не обращая внимания на падение, девушка цепко сжала в руках оружие и пристально всмотрелась в темноту. Никакого движения больше не было слышно. От непомерно разросшегося членистоногого осталась лишь темная склизкая лужа и разбросанные хитиновые останки.

– Все хорошо, – с облегчением подумала N.N. и тут же сморщилась от отвращения. – Я его убила.

Девушка уже подтянула к себе ноги, чтобы подняться, как вдруг до ее слуха донеслось возобновившееся шуршание. Только на этот раз оно приближалось к ней со всех сторон.

N.N. закричала, но крик оборвался, сделавшись беззвучным.

Не мешкая ни секунды, девушка вскочила на ноги и что есть мочи побежала в том направлении, которое помнила.

Гигантские тараканы поползли за ней, смыкая круг.

N.N. пару раз пальнула наугад, но это ничем не помогло и нисколько не уменьшило количества преследователей.

Одно из огромных насекомых было не столь крупным, а оттого более проворным. Оно нагнало девушку и зацепилось ей за брючину. На что она, подавив в себе неистовое желание завопить, пинком отшвырнула членистоногое. И сломя голову понеслась дальше.

Она даже не подозревала, что способна бегать так быстро, а различать дорогу в темноте – так хорошо. Быть может, дело было лишь в том, что действие происходило во сне. А может, у ее alter ego, оказавшегося в этом суровом заброшенном мире, просто были привычные к подобным пробежкам ноги и приспособленные к ночи глаза. Как бы то ни было, вскоре девушке удалось оторваться от роя остервенелых насекомых и вырваться из зловещего поселка.

Хоть все вокруг на деле было бутафорским – но выглядело весьма правдоподобно, и N.N. почувствовала самый настоящий упадок сил. Она отчаянно хватала воздух ртом, задыхаясь от одышки, а сердце сокращалось так часто, что, казалось, готово лопнуть от нагрузки.

Ноги подкосились сами собой, и девушка повалилась на дорогу.

С минуту она просто лежала на разбитом ледяном асфальте, пытаясь отдышаться, а затем перевернулась на спину и подняла к небу измученный взгляд. Радужка ее глаз при отсутствии освещения и сильных, почти звериных эмоциях – сузилась, и остались одни зрачки.

Темное небо, нависшее над пустошью, выглядело необъятным. По нему не проплывало ни облачка, зато оно было затянуто какой-то полупрозрачной дымкой, будто куполом – сквозь который пробивалось тусклое мерцание звезд.

При виде этого масштабного, размеренного зрелища чувство ужаса постепенно отступало, и N.N. успокаивалась. Дыхание выравнивалось, сердце уже не стучало так остервенело.

– Я знаю, что должна делать, – размышляла девушка, и время в этот момент будто остановилось. – Я должна снова прийти туда, к нему. Добраться до того дома. Только вот.. что мне ему сказать?

N.N. ощутила смятение от предстоящей встречи. После чего нахмурилась, в очередной раз пытаясь понять, чего хочет от нее этот сон. Как ей быть дальше, после этой встречи, она не знала.

– Ладно, разберусь на месте, – решила девушка и с этими мыслями поднялась на ноги.

Силы были восстановлены – и она быстрым шагом двинулась дальше.

Каким-то чудесным образом во всем произошла резкая перемена. Окружавшая ее ночь – вдруг перестала казаться такой страшной. Глаза уже настолько приспособились к темноте, что мир вокруг стал выглядеть гораздо светлее и четче, чем какое-то время назад. А когда картина ясна – воображению нечего додумывать. Столбы линии электропередач теперь были просто столбами, стоящими неподвижно, а шорохи и шелест травы – безобидными звуками ночи.

– Это всего лишь сон, – еще раз повторила себе N.N., но уже тверже. – Со мной ничего не может случиться.

Движимая этим новым настроем, уверенная в собственной правоте, она смело направила дробовик прямо по курсу – на выползшего из-под камня таракана. И без дрожи спустила курок. Мутировавшее насекомое разнесло на куски, дорога вновь оказалась свободна.

Она не знала, что ее ждет, но шла сквозь мрак уверенным шагом. Шла под дымчатым небом, хранимая тусклым светом никогда не светивших звезд.

Поселение спало мирным сном, когда нога N.N. ступила на его территорию. Все было точно таким же, как и в прошлый раз. Те же обшарпанные, запертые на ночь дома, те же корыта и верстаки, та же слабо освещенная улица, тот же салун. Здесь, как и прежде, жили люди. А значит жил и он.

Не задерживаясь, девушка направилась к знакомому дому на отшибе. В нем, как и в тот раз, горел свет. Кажется, местный врач не знал, что такое сон.

– Он там. Отлично, – промелькнуло в голове у N.N. И в этот момент она почувствовала, как на нее снова накатывают страх и переживания – но уже иного характера.

У двери она остановилась и помедлила. Но кроме как открыть – больше ничего не оставалось.

С нарастающим волнением девушка распахнула дверь и вошла в прихожую. Все вещи врача были на тех же местах. Из его кабинета все так же струился свет керосиновой лампы, и не было слышно ничего, кроме блюза сквозь шипение радиоприемника.

Сердце девушки вдруг сжалось и заколотилось, ноги сделались ватными.

– Что это еще со мной? – в недоумении подумала она и одернула себя. – И с чего это я волнуюсь из-за какого-то сна?

Пересилив накатившую волну слабости, N.N. сделала несколько уверенных шагов и встала в дверном проеме – уже готовая вновь ощутить на себе этот взгляд.

Но первое, что она ощутила, был ступор. Вместо запомнившегося ей тяжелого, прожигающего взгляда в упор – ее взору предстала совсем иная картина.

Врач валялся на полу посреди комнаты. Он был без сознания и мертвенно бледен. Под задранной штаниной виднелась пропитанная кровью перевязка.

Какое-то время девушка стояла неподвижно, скованная действием нахлынувшего оцепенения. Но вскоре сквозь все ее тело и разум пробежал электрический разряд осознания происходящего.

N.N. бросилась к мужчине и склонилась над ним.

– Боже. Что случилось? Ты меня слышишь? – она обхватила его за плечи.

Доктор не отозвался.

N.N. побледнела вслед за ним. Широко распахнутыми глазами она смотрела в обескровленное лицо. Страх и ужас, которые она ощутила, были сильнее тех, что застали ее посреди пустоши. В этот миг она забыла, что спит, и больше всего на свете хотела лишь одного: чтобы этот человек оказался жив.

– Очнись. Прошу. Очнись, – повторила несколько раз N.N., встряхнув врача за плечи. Но ответа так и не последовало.

– Нет, нет.. Я не дам тебе умереть, – отчаянно проговорила девушка, и к горлу ей уже подступили слезы. – Не позволю!

Почему-то именно сейчас, в такой важный момент, все правила оказания первой помощи, которым ее когда-то обучали, напрочь вылетели из головы. Она растерянно пыталась хоть что-то вспомнить, но ничего не приходило на ум.

N.N. вцепилась пальцами в изношенную рубашку врача и, закрыв глаза, попыталась сосредоточиться.

Вспомнить не получалось. Но нельзя было терять время, следовало что-то предпринять.

Недолго думая, девушка сбросила со спины мешавшие оружие с мешком, наклонилась еще ближе и прижала голову к груди мужчины.

Под грудной мышцей частыми неровными ударами стучало.

– Ты жив, – с облегчением прошептала N.N., обхватила руками его туловище и замерла, слушая аритмическое сердцебиение. Пусть с перебоями, но в этой груди еще билась жизнь.

Приподняв голову, девушка наконец вспомнила, что помимо кровообращения нужно также проверить и дыхание.

Сдвинув брови, она всмотрелась в бледное лицо врача. Голова его была запрокинута набок, рот чуть приоткрыт, а влажные от холодного пота волосы – всклокочены.

N.N. коснулась его прохладной шершавой щеки, поднесла ухо вплотную и внимательно прислушалась.

Вскоре она услышала поверхностное учащенное дыхание и почувствовала на своей щеке теплый воздух. Без сомнения, он еще дышал.

N.N. и сама не поняла, как это произошло, но что-то в данном открытии так обрадовало ее, что заставило прильнуть щекой к щеке. Прошло совсем ничего, и она прижалась губами к его пересохшему синеющему рту.

Но ответная прохлада и бесчувственность заставили ее опомниться. Оживление поцелуями по отношению к этому сну оказалась неприменимым. N.N. отстранилась и встряхнула головой, не понимая собственного поведения. Она еще раз оглядела тело доктора. Ее взгляд остановился на его правой ноге.

К ней возвращалась собранность, а вместе с ней и навыки.

– Так. Похоже, сильная кровопотеря, – сделала вывод девушка. – Поэтому он без сознания и так бледен.

Не медля, N.N. закатила штанину выше колена и внимательно всмотрелась в ногу врача.

Та была наспех перевязана. Бинты насквозь промокли от темно-вишневой крови.

– Венозное.. Ты не остановил его, дурак, – с грустно-ласковым укором произнесла девушка.

Она подумала о том, что нужен новый перевязочный материал. Поспешно поднялась и осмотрелась, отметив, что как нельзя кстати находилась в кабинете медика.

В серванте нашлось все необходимое: чистые марли, вата, бинты, склянки с водой и спиртом, хирургические ножницы. Наконец можно было вымыть и продезинфицировать грязные руки – что она сразу и сделала, уже не разделяя сна и яви.

Вернувшись к доктору, N.N. осторожно разрезала старую перевязку и отложила в сторону. Ей было страшно и непривычно видеть свои ладони перепачканными в чужой крови, но думать об этом было некогда. Все внимание девушки привлекла открывшаяся взору рана.

На N.N. накатила смесь жалости и отвращения, и она невольно сморщилась.

– Что же с тобой произошло?.. – в недоумении спросила она его. Но доктор как и прежде был без сознания и рассказать этого не мог, поэтому пока она могла только догадываться.

Колено было разбито, и с рваной раны сбоку равномерно стекала кровь, образуя вишневую лужу.

Понимая, что промедление опасно, девушка пересилила естественные человеческие чувства, возникшие в ответ на неприятное зрелище. Предельно аккуратно промыла и обработала рану, сложила марлю в несколько слоев, придавила поврежденное место. Поверх положила ваты и перебинтовала настолько туго, насколько смогла.

– Теперь нужно поднять его, – решила N.N., и тут же нахмурилась. Она была не уверена, хватит ли ей сил переложить взрослого мужчину с пола на кушетку, но считала необходимым это сделать.

Не без труда – девушка приподняла доктора за плечи. Он не был крупным, но имел атлетическое телосложение. К тому же поднимать обмякшее тело в бессознательном состоянии всегда было значительно труднее, нежели когда человек осознанно способствовал процессу.

N.N. крепко обхватила врача, собралась с силами, сделала рывок – и волоком перетащила его на кушетку. К ее удивлению, это все же оказалось проще, чем представлялось на первый взгляд. Видимо, во сне она и правда была сильнее, чем есть.

Уложив его, N.N. присела рядом – отдышаться и еще раз осмотреть. Давящая повязка на ноге оставалась сухой, значит все было сделано правильно. Пульс присутствовал, дыхание восстанавливалось. Убедившись, что все в порядке, девушка убрала влажные волосы ему со лба и накрыла своей разгоряченной ладонью его ледяную руку.

Какое-то время она сидела неподвижно. Уже светало, и сквозь запыленное окно пробивались лучи восходящего солнца, заливая кабинет позолоченным сиянием. N.N. с удивлением отметила про себя, что в рассветный час это странное место выглядит почти уютно. Все словно обрело особое значение: этот заброшенный, опустошенный мир, это поселение выживших среди пустоши, этот бесхозный дом и этот раненый, обессилевший человек рядом, которого она только что спасла. Оказание помощи дало ей прочувствовать собственную силу. У нее мелькнула мысль о том, что она могла бы приложить руку – и изменить здесь вообще все. Починить и разукрасить этот бесцветный поломанный мир, пролить и напитать эту пустыню, взрастить в ней плоды, преобразить, вернуть к жизни – как вернула только что доктора. Почему-то именно эта опустелость в данную минуту заполнила до краев ее собственную пустоту – будто она сделалась грозой, которой наконец было, куда разразиться. И пока девушка рисовала в голове картину нового преображенного мира, на нее нашло чувство приятного умиротворения. Оно так резко контрастировало со всеми острыми ощущениями прошедшей ночи, что ей расхотелось просыпаться.

Теперь спокойно, уже без спешки, N.N. могла рассмотреть рабочее место врача. Она взглянула на дубовый письменный стол, заваленный бумагами. Все они были испещрены печатным машинописным шрифтом вперемешку с каракулями. Затем перевела взгляд на пол. Старые доски, отполированные вытертым лаком, укрывал слой пыли. Посреди комнаты валялись брошенные впопыхах дробовик и мешок с тем зачитанным томом.

– Книга! – вспомнила девушка, и лицо ее приняло задумчивое выражение. – Я ведь зачем-то взяла ту книгу. А он что-то пишет тут. Наверное, она ему пригодится.

Она уже собиралась подняться, но ее мысль была прервана. Девушка почувствовала, как пальцы, согретые в ее руке, зашевелились и слабо обхватили ее ладонь.

Не отнимая руки, она взглянула в приоткрывшиеся глаза – и невольно улыбнулась. Это была та горько-счастливая улыбка, какой улыбается человек, узнавший, что операция близкого прошла успешно.

– Значит, так выглядит рай, – медленно произнес врач. Голос его звучал низко, глухо и ослабленно.

– Вряд ли. Если честно, я не знаю, где мы, – ответила N.N., узнавая свой мягкий живой тембр. И тут же отвернулась – как бы изучая, что находится вокруг.

– Мы у меня дома, – мужчина приподнял голову и тут же опустил обратно. – Я не умер.

– Нет, нет, – не глядя на доктора, N.N. крепче сжала его руку.

– Это ты? – болезненные глаза раскрылись шире и всмотрелись в девушку. – Ты не дала мне умереть?

N.N. бросила быстрый взгляд на врача и кивнула.

– Что мне еще оставалось, – тихо ответила она.

Брови врача поползли вверх, и его лицо на мгновение приняло выражение растерянного замешательства. Но вскоре он расслабился и провел по ее ладони пальцами – что внутри у нее кольнуло.

– Но что ты здесь делаешь? Ты же..

N.N. пожала плечами и покачала головой, не найдясь с ответом.

Краем глаза она заметила, что доктор не мигая смотрит на нее. На этот раз его зрачки сузились в свете солнца, и глаза на деле оказались голубыми, цвета неба в безоблачную погоду. Взгляд его теперь был безмятежным, как у ребенка.

Ей захотелось полюбоваться. Склонившись над ним, она ответно взглянула ему в глаза. Смятение сменила нежность, и девушка стала погружаться в небесную бездну его взгляда – снова в шаге от того, чтобы не прильнуть к нему и не укрыть собой.

Но тут он сдвинул брови и изменил выражение лица.

– Постой, – на его лице проступило удивленное непонимание, тоже будто детское. – Кто ты?

Она замешкалась, но не успела ответить. Совершенно внезапно и не к месту – все заволокло густым туманом. Обшарпанная комната, мединструменты, пустошь за окном, солнечные лучи, лежащий рядом врач и его рука в ее руке – все расплылось и исчезло.

N.N. открыла глаза, обнаружив, что за окном завывает метель, а сама она лежит в своей постели, вцепившись в мокрую подушку.

Глава 2. Медик из гетто

Под тошнотворный визг будильника Медик открыл глаза. Как обычно, пять утра наступило слишком быстро.

Смутно соображая, мужчина сел в кровати и рефлекторно потянулся к треклятому телефону. Какую мелодию не ставь, а акустической пытки хлеще этого звука не выдумать. Совсем другое дело – просыпаться под пение птиц и шелест листвы, да еще по собственной воле. Но большинство жителей многомиллионной Москвы, включая медицинское звено, вынуждены были жить по законам сурового ритма бетонных джунглей.

Поспать Медику удалось от силы часа четыре – и то только благодаря тому, что он вырубился, не дочитав выписку, не то и того бы не наскреблось. В любом случае состояние было разбитым, хоть и лучше, чем вовсе без сна. А часто бывало и так.

Мужчина опустил на руки ватную голову, сердце аритмически стучало с недосыпа.

– Нет, – сонно произнес он. – Определенно надо менять режим.

Впрочем, так он говорил себе часто, но это было некоей идеализированной абстрактной мыслью. На практике день ото дня все заканчивалось тем, что менять образ жизни непременно стоило – но не сегодня.

Каменные жернова мыслей, заторможенные перед тем, как уснуть, снова начинали свое вращение – в обратном порядке, постепенно разгоняясь.

Медик все яснее осознавал действительность и даже вспомнил, что ему что-то снилось.

Вернее, кто-то. Во сне он отчетливо видел себя раненым – где-то посреди пустыни, – и над ним склонилась какая-то девушка. Но лица ее он не мог вспомнить, и кем она была – тоже, хоть убей. Запомнил он только ее глаза.

– Наверное, из-за ноги, – решил Медик.

Он приоткрыл плед и обнаружил, что уснул как прилег, не раздевшись. Перевязка была на том же месте, не съехала за ночь.

Сморщившись от прострела боли, мужчина стянул ноги на пол. И как его только угораздило не заметить выступа и так долбануть колено? А потом, не щадя, добить беготней по отделению. Впрочем, после смены в реанимации – и не такое бывало.

Но предаваться размышлениям было некогда. Это могло стать одной из самых страшных ошибок, допущенных Медиком с утра. Ведь ему предстояло ехать в городскую клиническую больницу на другом конце Москвы, и нельзя было опоздать. А размышление, пусть даже такое ерундовое, как о каком-то мимолетном сне, здорово способствовало задержке.

Прихрамывая, мужчина подошел к окну. Улица еще спала крепким сном – и в этот миг ему показалось, что не спал лишь один он. Но это ощущение было обманчивым. Столбы света с лестничных пролетов панельных домов напоминали: Moscow never sleeps. (Прим. ред. Москва никогда не спит). В частности, это касалось заснеженного двора, вид на который открывался из окон квартиры Медика. Вернее, токсодвора, как его саркастически прозвали местные.

Залитый тусклым светом желто-оранжевого фонаря, этот двор был вдоль и поперек засажен деревьями и кустарниками средней полосы – от берез и яблонь до ольхи и сирени, а прямо за окном рос раскидистый пятидесятилетний дуб. Наряду с развитой инфраструктурой Чертаново считалось одним из самых озелененных районов мегаполиса, что являлось редкостью среди килотонн железобетона. Но вместе с тем район возглавлял список самых криминальных в столице. В совокупности это и привлекало население, и наводило страх на проживавших в более «цивилизованных» местах. Ни для кого не было секретом, что во дворах – в этих уголках природы, заключенных между муравейниками многоэтажек, – по ночам орудовали чудомены. Прятали под деревьями и в прочих укромных местах токсу́ – так, чтобы вышло как можно неприметнее, – а торчки, получив заветные координаты, приходили на поиски «чуда». Нередко под ломкой или уже в невменяемом состоянии – шатаясь, падая, ползая кругами, роя землю и распугивая прохожих. Заметить вторых было, разумеется, проще, чем первых, но бессонный, внимательный глаз Медика – замечал всех. Замечали их и другие, но мало кто ввязывался в попытки борьбы с токсоконгломератом, а если и ввязывался, смысла это приносило немного. Да, отлавливали часто и поголовно, но с той же частотой плодились новые убийцы и жертвы в одном лице, жаждущие легкой красивой жизни. Без ежедневных подъемов под тошнотворный визг будильника в пять утра.

Медик зажег настольную лампу и сощурился, давая глазам привыкнуть к свету. Вскоре перед ним предстала уже не даль пустоши и не отдельный дом на отшибе, а до боли знакомая жителям спальных районов картина: коробка панельной девятиэтажки, четыре стены. Одновременно таких давящих при длительном пребывании внутри – и таких желанных в разгар утомительного рабочего дня.

Комната, в которой Медик одновременно и спал, и работал, была совсем небольшой и притом краевой. Из-за того, что сразу за стеной мерзла улица, помещение сырело и вещи в шкафу мокли. Обои в цветочек плесневели, отклеивались и кое-где были завешены холостяцкими плакатами. Иногда Медик принимался пересчитывать цветочки на стенах, но так и не смог определить их точного количества. Сразу рядом с кушеткой стоял письменный стол, и за ним мужчина сидел лицом ко входу. Царапанный письменный стол с облупленной настольной лампой, стареньким ноутбуком, блокнотом и той самой фигуркой улыбающегося, смотрящего вдаль головотряса. Стол с кроватью занимали полкомнаты, а в оставшейся половине – взгромоздился кленовый шкаф с собранием русской литературы. В нем также была отдельная полка с медицинскими учебниками, инструментарием и макетом черепа, ящики с препаратами, раздобытыми всеми правдами и неправдами, секция под одежду, антресоль, заваленная отжившей техникой и прочим хламом, содержание которого было одному лишь Богу известно. Больше свободного пространства в комнате практически не оставалось, и негде было развернуться.

Оставалось место лишь для одного: для оружия. Его в комнате было предостаточно: пара китайских мечей на одной стене, кинжал на другой, металлическая бита в углу, выкидной нож на тумбе и пистолет Макарова в сейфе. Такому арсеналу способствовало и прошлое Медика, и неугасшее в нем увлечение единоборствами, и криминогенная среда обитания, причислявшая его к детям «белого гетто», и, в конце концов, сидящая где-то глубоко внутри детская беззащитность.

Порвав с прошлым, мужчина решил измениться и изменить мир вокруг, помогая слабым и больным. Хотя в тот момент он и сам нуждался в помощи как никто другой. Такой уязвимый и незащищенный, он решил защитить весь мир. С тех пор он боролся за жизнь каждого, и в этой борьбе – был весь его смысл. Но вместе с тем самого его некому было защитить, потому он попросту нашпиговал свою комнату оружием.

Бросив взгляд на клинки, Медик решил, что сегодняшнее утро проведет без тренировки. На спинке стула висели застиранные халат и хирургичка, и их еще предстояло успеть привести в подобающий вид. Так что, выйдя в коридор, или точнее его подобие, мужчина лишь пару раз ударил по груше – просто чтобы проснуться.

Там же стоял черный велосипед с крупными покрышками. Но массивная рама была покрыта слоем пыли: состояние ноги и погодные условия давно не позволяли сесть за руль. Хотя мужчина скучал по бьющему в лицо ветру, свободе выбора дороги, а главное, отсутствию давки в общественном транспорте.

Тоскливо взглянув на простаивавшего железного коня, он направился в ванную – тесный параллелепипед с обколотым грязно-белым кафелем и подернутой ржавчиной сантехникой. Из нечищеного, покрытого налетом зеркала на него смотрело заспанное небритое лицо с прямым болезненным взглядом, устремившимся из-под низко посаженных бровей. Губы саркастически искривились, и Медику вспомнилась строчка «Короля и шута», панк-рок группы его юности.

– Страшен в зеркале мой вид, – хрипловато, мимо нот напел он. – Да уж, и врагу не пожелаешь, чтобы такое лицо было последним, что он видит перед смертью.

На скорую руку Медик привел себя в порядок: умылся, побрился, зачесал взлохмаченные волосы. И, несмотря на вечные синяки под глазами, удивительным образом помолодел сразу на несколько лет. Хоть ему было немного за тридцать, он все еще слышал в свой адрес на кассе: «Молодой человек, покажите паспорт». Женщины, узнавая его возраст, не раз жаловались, что природа распределяет свои ресурсы нелогично, заставляя их тратиться на различные средства и часами корпеть ради достижения подобного эффекта.

Единственное, что выглядело изъяном на натянутой коже его гладковыбритого лица – морщина в углу рта. Расплата за щит неизменной саркастической усмешки.

Пора было завтракать, и желательно плотно – так, чтобы сил хватило надолго. Где-где, а в отделении интенсивной терапии сложно отлучиться не то что для перекуса и прочих нужд – подчас за полдня можно ни разу не присесть.

Невзирая на то, что Медик принадлежал к врачебному сословию, его кухня была грязной, захламленной, с расползшимися по потолку пятнами от потопа, а по полу – от чего-то давно пролитого и въевшегося.

Мужчина зажег лампу, и из-под ног у него разбежались тараканы, верные и неистребимые спутники его одиночества. Сколько Медик не пытался с ними бороться, они все равно ползли полчищами от соседей-алкашей. Спустя какое-то время он свыкся и был уже даже рад тому, что помимо него в этой квартире кто-то есть.

– Доброе утро, чертановские фавелы, – поприветствовал он насекомых и включил телевизор.

С минуту мужчина пристально смотрел в экран, а затем, не найдя в текущей новостной сводке ничего занятного, снова выключил.

– Новости – лучшее телешоу, – усмехнулся он. – Но к сожалению, не сегодня.

Медик не выносил абсолютной тишины, она давила на него, казалась пыткой. Потому всегда что-то звучало фоном для эффекта присутствия – будь то музыка, телевизор или даже просто уличный шум, доносившийся через приоткрытое окно. Но в то утро мужчина счел новости утомительными, а на улице стоял мороз. Потому он просто включил радио, настроенное на волну с шипящей меланхолией виски-блюза, – Нукфолл FM.

Под треск замысловатого, приятно-тоскливого мотива Медик зажег газ, поставил на плиту турку, разбил три яйца. По кухне разнесся аромат пережженного кофе и топленого масла.

Закончив с завтраком, Медик достал «Красный Чад» и закурил. Он не раз пытался бросить, но никак не получалось. Избавление от ядовитого никотинового блаженства наряду со сменой режима было для него недостижимым идеалом, к которому он, как асимптота, постоянно стремился, но никогда не достигал. Снова и снова он смаковал сигарету, запивая кофе, и кухня раз от раза наполнялась табачным дымом. В этот миг на его жизнь будто накладывался аудиофильтр «slowed & reverb», замедляя и углубляя происходящее.

Но, как бы ни хотелось растянуть этот момент, пациенты ждали, и рассиживаться было некогда.

Мужчина наскоро ополоснул посуду и стал собираться. Погладил дешевую хирургичку – хлопковую, изумрудную, напоминавшую кимоно. Она немного вылиняла, быстро мялась и сидела слегка бесформенно, но ему в ней было комфортно.

– Ну, привет, мой супергеройский костюм.

Халат в экстренном отделении лишь мешал – и в итоге Медик решил не брать его.

Медформу, сменную обувь и документы мужчина сложил в потертую заплечную сумку – когда-то порезанную и грубо залатанную. Застегнул на запястье десятилетние японские часы в стальном корпусе, с царапаным стеклом и сломанным хронометром – тоже побывавшие в передрягах, но до сих пор выглядевшие эффектно. Предпочитая классику, переоделся в брюки и свитер, зашнуровал дерби, накинул черное пальто. И запер дверь.

Лифт уже несколько дней не откликался, потому Медик пошел пешком. Хромать ему пришлось всего четыре этажа, в полной мере раскрывающие все прелести подъездной романтики. Когда-то выкрашенные в бело-зеленый, но давно обшарпанные, исписанные матом стены, разбитый, не знавший швабры кафель, засохшая лужа крови в одном из пролетов, шприцы за мусоропроводной трубой, дохлые тараканы, полиэтиленовые пакеты, окурки, перегоревшая лампа и сорванный с входной двери замок – такова была картина среднестатистической действительности панельных трущоб. На жженых, помятых почтовых ящиках стояла маленькая иконка – выставленная за ненадобностью, чтобы кто-то забрал. Но никто ее не брал, и она так и продолжала стоять – как последний оплот, хранивший эти места.

Выйдя на улицу, Медик вдохнул ледяной воздух и запахнул воротник. Было еще темно и на редкость холодно, даже для январской поры. Ветви дуба, едва ли не упиравшиеся в окно, заиндевели, загадочно блестя коркой льда в свете желтого фонаря.

Мужчина помедлил и поднял голову.

– Везде свои сказки, – задумался он.

Это дерево, когда-то вдохновившее Толстого на известную сцену, точно так же домертва иссыхалось зимой и кардинально преображалось весной. Наверное, как и все дубы. Вспомнив об этом с иронией, Медик подумал о том, как среагировал бы Лев Николаевич, узнав, что каждый второй школьник теперь приводит его дуб в качестве литературного аргумента на экзаменационном сочинении.

В снегу возле дерева валялась пара замерзших ботинок. Медик нахмурился. То ли их притащили с помойки вороны, то ли снова кого-то грохнули и разули. Там, где он жил, подобное случалось нередко.

– В Чертаново без перемен, – философски рассудил мужчина.

Из-под ботинок разлетелся в стороны рассыпчатый, бежевый от загрязнения снег, будто песок пустыни, – и, прихрамывая, Медик направился к метро.

Окраины потихоньку просыпались. Редкие прохожие торопились, обезличенно натянув на лицо шарфы и капюшоны в тщетной попытке согреться. Для большинства москвичей, не знавших, по мнению северян, настоящей зимы, температура в районе минус шестнадцати была шоковой. Дубак пробирал и Медика, но он старался игнорировать это. Как в целом среди медиков, радеющих о других, принято игнорировать все неприятные ощущения, связанные с собственным здоровьем.

Ждать автобус он не собирался – это было слишком долго и холодно, – но у остановки все же замедлил шаг. Кто-то разбил ее ночью вдребезги. От нее остался лишь каркас в обрамлении раскрошенного стекла и порванный баннер с изображением счастливой семейной жизни в коттедже на природе. Впрочем, и тут не было ничего удивительного. Пожав плечами, мужчина пошел дальше.

С возвышения открывался вид вдаль – на промзону с дымящими трубами и громоздкими производственными цехами, действующими и заброшенными. Угрюмое небо над ними уже начинало преображаться, окрашиваясь в рыжие тона. Вокруг, насколько хватало глаз, распростерся повседневный урбанистический пейзаж: серые коробки панельных домов, архитектурный стиль которых даже не имел названия. Те, что были близки многим и вызывали как теплое, ностальгическое чувство меланхолии, так и унылую хандру. Их переоборудованные первые этажи светились оледенелыми неоновыми вывесками точек быстрого питания, табачек, алкомаркетов, аптек, цветочных лавок, салонов красоты, ломбардов, букмекерских контор и секс-шопов – словом, всего того легального, что нужно было жителю окраин для счастья. Жилые бетонные блоки перемежались со второсортными торговыми центрами, заполонившими столицу в нулевых, и с пережитком эпохи ларьков в виде сохранившихся кое-где палаток с печатью. Теперь уже одиноких и безочередных, но в которых, судя по всему, кто-то еще покупал бульварные романы. По обочинам коричневел пропитанный выхлопами снег, а вдоль озелененных тротуаров чернели деревья – и искореженные пальцы их голых ветвей казались в это время пугающе безжизненными.

Медик спустился в переход, миновав ряд пустующих стеклянных киосков – их то сносили, то заново монтировали, то открывали и наполняли ширпотребом, то снова сворачивали и закрывали. Бросил косой взгляд на светящиеся рекламные объявления о работе в метро: уборщики технических помещений улыбались с плакатов во весь рот. Звеняще топнул по металлическому листу, по бокам которого располагались массивные створки. В случае ядерной угрозы они должны были герметично закрыться, образовав под городом колоссальных размеров бомбоубежище. Проходя мимо них, Медик каждый раз думал о том, что постапокалипсис атмосферен лишь на бумаге и на экране, а в действительности представлял бы собой крайне жестокую и тяжелую жизнь. И лучше было бы так и оставить резню в борьбе за существование на долю произведений, а этим створкам – никогда не смыкаться.

«Южная», в отличие от центральных станций, была заложена неглубоко и не представляла собой архитектурного шедевра, ограничившись белыми полукругами потолочных сводов и грязно-коричневым мрамором под ногами. Достаточно сложно было проследить идею авторов, заявивших, что дизайн станции вдохновлен природой Подмосковья. Сильнее «Южка» прославилась в нулевых дилерами в тонированных жигулях и скоплением подъездных токсотусовок.

На платформе было не протолкнуться, но с третьего раза Медик все же втиснулся в обновленный и навороченный, но по-прежнему переполненный вагон. В этот ранний час ехала зарабатывать на кусок хлеба преимущественно рабочая прослойка мегаполиса. Одетые в черный нейлон, с самого утра все уже были измученные и озлобленные, с болезненными взглядами и печатью неблагополучия на лицах – что казалось, никакое высокотехнологичное развитие метрополитена не могло в данный момент улучшить жизни этих людей. Чуть позже, часам к девяти, ехала следующая прослойка – офисно-административная. Те уже выглядели приличнее, не были настолько замотанными, как первые, а в вагонах было посвободнее. К двенадцати, по меркам ездивших в час пик, поезда были почти пустыми, и в них можно было наблюдать разношерстную фривольную публику – от состоятельных лиц в костюмах до творческой богемы. Словом, подземный город жил своим распорядком.

На Медика со всех сторон навалилась плотная стена давки, зажимая его в тиски, – что невозможно было даже пошевелить рукой и вытащить из кармана телефон. Такое количество человеческих тел прогревало воздух, и, несмотря на уличный мороз, в вагоне было жарко и душно. За одну поездку в час пик рубашка могла оказаться насквозь мокрой, будто после марафона, а ощущение вымотанности – как после тяжелого стрессового дня. Что же удивительного в том, что среди москвичей были так модны психические расстройства – если большинству из них приходилось проводить в таких условиях по крайней мере пару часов в день?

Один пассажир рядом все же нашел способ высвободить руку и – вольно или невольно – толкаться. Другой вскоре выругался на него. В Медике и самом нарастало раздражение, но он решил сдержаться, понимая, что разборка в переполненном вагоне ему сейчас ни к чему – слишком уж частое и глупое это было явление.

«Что ж, как нас учили, главное качество врача – терпение», – промелькнуло у него в голове, и он закрыл глаза, пытаясь абстрагироваться от этой неизбежной утренней пытки.

***

Четвертый корпус городской клинической больницы представлял собой семиэтажный прямоугольный блок с желтыми стенами, внешне не отличавшийся ничем примечательным. Наземный коридор соединял его рукавом с третьим и далее с остальными корпусами – для быстрой транспортировки пациентов. Окна второго этажа были наглухо занавешены, поскольку именно там расположилось сразу два реанимационных отделения.

В одном из технических помещений подвала, облепленного трубами и шлангами, находилась раздевалка медперсонала. В этот ранний час она не пустовала: переодевались как вышедшие с ночного дежурства, так и только заступавшие на смену. Те, что уже отпахали сутки, выглядели помятыми и разбитыми и плелись, тяжело переставляя ноги. По сравнению с ними заспанные новоприбывшие были бодрыми и полными сил.

– Ну чего, как там, гололедица-то есть? – обратилась к Медику ковылявшая с дежурства немолодая дородная санитарка, на каких от года к году держалась чистота российских больниц. Она была вся какая-то кривая, с подвернутой внутрь ступней и обожженным, как после аварии, лицом, но неизменно натирала коридоры до блеска. – Чего там счас снаружи, ума не приложу.

– Так же, как вчера. Вы осторожней.

– Да я просто думаю – заказывать такси или сама допрусь до метро. Ноги и так не держат, а если еще лед..

Медик остановился и участливо взглянул на женщину.

– Лучше закажите.

– Да вот тоже думаю. Расхреначиться еще не хватало, когда отпуск на носу.

– Перед отпуском грех.

– Было у меня тут уже, в гололед. Два месяца нога срасталась, до сих пор хромаю.

– Оно того не стоит, Ольга Петровна.

– Ну, а чего мне, я ж сверхурочных в этом месяце набрала. По переработкам трындец выходит, конечно. Зато жить можно, на такси кататься вот. Как королевишна!

Медик переоделся в хирургичку, без которой не имел доступа в экстренные и операционные отделения, спрятал волосы под шапочкой и натянул на подбородок самый утомительный элемент медформы – медицинскую маску. Вообще, он должен был надеть ее еще на КПП, поскольку на территории действовал масочный режим, но решил дать себе небольшую поблажку, ведь в маске предстояло пробыть еще целые сутки. Неприятнее всего после ее длительного ношения была не гипоксия и даже не раздражение кожи, а болезненное ощущение натертости за ушами. Но ходить без маски по больнице в данный момент категорически запрещалось, так что оставалось терпеть. По крайней мере, было в ней и нечто визуально значимое: акцент на глазах каждого медработника. На таких разных – от добрых, внимательных и умных до безразличных, отупевших, пустых. Причем подчас на одном и том же лице, в зависимости от обстоятельств.

На втором этаже было оживленно. По коридору поспешно перевозили каталки с инфарктниками и инсультниками, торопливо сновали сестры. На скамьях сидели в тревожном ожидании родственники пациентов и нервно вскидывали голову в ответ на каждое движение – все с одинаково озабоченными, удрученными лицами. То и дело кто-то из них пытался добиться прохода внутрь, но неизменно получал отказ. Друг напротив друга, за раздвижными герметичными дверьми, располагались кардио– и нейрореанимационные отделения интенсивной терапии – наглухо закрытые от этих людей и от всего прочего мира.

Где бы то ни было, реанимация представляет собой отдельную реальность – настолько отличающуюся от привычной действительности, что после выхода оттуда повседневность кажется странной и неестественной. Это место в прямом смысле слова является промежуточным пунктом между жизнью и смертью. Словно залитый белым перрон из киносцен, где герой лежит на спине обнаженный и решается его судьба – забрать или оставить. И наяву можно наблюдать, как неумолимая властная рука хватает и тянет к себе жизнь. А те, что в медформе, цепляются ответно, обычными человеческими руками, держат, перетягивают в свою сторону – и либо таки вырывают, либо нет.

Медик свернул к дверям, над которыми значилась аббревиатура «ОРИТ ОНМК». Попасть туда без спецпропуска было невозможно, но его пока не выдали по причине дефицита. Согласно занятной традиции, русскому человеку свойственно сохранять эти карты как сувенир, увозя с собой аж в другие города и области. Поэтому мужчина набрал номер Амана, попросив открыть изнутри.

Двери распахнулись, и перед Медиком предстал широкий светлый коридор, уставленный передвижной аппаратурой со смотанными проводами. По бокам виднелись проходы в палаты без дверей. Отовсюду доносилось тревожное пиканье приборов, мониторивших жизненные показатели, и почти не стихала ругань между медсестрами и врачами. В реанимации не существовало другого языка, кроме мата и крика. И это ясно: некогда подбирать слова, ведь на кону человеческая жизнь. Все пребывало в динамике движения, будто посреди поля брани. Реанимационные сестры – женщины боевого склада в бордовых хирургичках – остервенело носились туда-сюда, не стесняясь спорить с врачами и поступать по-своему в вопросах лечения. А реаниматологи в синих футболках – элитные командующие медицинских войск – в свою очередь, не стеснялись в выражениях, гремя на все отделение в попытке их приструнить.

– Сегодня смена Довлатовой, – протянул Медику руку Аман, обрусевший туркмен ростом на голову выше и вдвое шире. – Шмонает тут уже жестко всех. Илю чуть не мордой об пол.

– Эта сучка недотраханная изведет каждого, неймется ей всех вылечить, – взвизгнула пролетевшая мимо сестра.

– Понял, – протянул Медик и пожал мясистую руку. – Тебя-то не трогала?

Аман, его напарник, принял возмущенный вид.

– Не. Меня другая лужу блевоты хотела впрячь убирать. Но ее отвлекли, и я слинял. Вот тебя ждал. Санитарки им на что?

Медик хлопнул парня по плечу.

– Идем. Проведаем подопечных.

Среди воцарившихся хаоса и суеты они заглянули на сестринский пост. Тот отличался от обычного наличием мониторов, на которых транслировалось все происходящее в палатах и дублировались жизненные показатели. Получив указания о своих ежедневных обязанностях, Медик взял стопку карт и в сопровождении Амана неторопливо направился по палатам. Тот катил следом передвижной аппарат снятия ЭКГ.

Все реанимационное отделение представляло собой, по сути, аквариум – все под камерами, прозрачно и на виду, будто за стеклом. Всего палат было семь, и пациенты размещались в них в зависимости от степени тяжести. Где-то было тише и спокойнее, а где-то сюрреализм происходящего зашкаливал.

С одной из таких палат они и начали.

Их встретили стоны, скорченные от мук лица и страдальческие взгляды. Пациенты, и мужчины и женщины вперемешку, лежали обнаженные, увешанные трубками и привязанные к койкам. Почти все находились под ИВЛ, со стомой в горле, и не могли нормально говорить.

Одна худосочная женщина протянула к Медику руки, исколотые венозными катетерами, и все же попыталась что-то сказать. Но речь вышла невнятной, нечленораздельной.

– Доброе утро, Лидия Степановна, – он подошел к ней. – Что такое?

Она снова попыталась что-то изобразить, заламывая руки и ослабляя привязь.

Мужчина бросил взгляд на мониторы. Показатели были стабильны.

– Да забей, – махнул рукой Аман. – У нее же мозг поврежден.

Медик взял руки женщины в свои и аккуратно положил обратно на кровать, вдоль туловища.

– Тише, тише, Лидия Степановна. Сейчас вам сердце проверим, надо полежать спокойно.

Внезапно она успокоилась и закивала в знак согласия.

Они наложили ей электроды и запустили прибор, который начал сразу же выдавать миллиметровку с кардиограммой и заключением. В экстренных условиях не было времени на ручное исследование.

Пока Аман снимал и сворачивал провода, Медик оперся о прикроватный столик и принялся за заполнение карты. Подписал дату, время, фамилию пациентки и аббревиатуру ОРИТ ОНМК, что расшифровывалась как «Отделение реанимации и интенсивной терапии. Острое нарушение мозгового кровообращения». Затем пощелкал реанимационные мониторы, вывел и перенес значения пульса и давления за последние часы.

В четыре руки они измерили сахар и температуру, снова внесли – и повторили это с каждым из четырех пациентов, находившихся в палате.

Только они собрались перейти к следующей, как заорал аппарат ИВЛ – подавая сигнал об остановке дыхания.

– Ребят, кто там, просанируйте! – донеслось раздраженно с коридора.

Медик бросил карты и, хромая, рванул к задыхавшейся женщине.

Включив систему санации, он ввел ей в легкие трубку через нос и твердой рукой зажал кнопку выкачивания содержимого. Это была одна из самых неприятных для пациентов, но крайне необходимых процедур. Прибор забурлил, отсасывая в емкость скопившуюся мокроту. Женщина, хоть и пребывала в коме, скорчилась, выпучила глаза и задергалась, будто под пыткой.

Медик прервался на пару секунд, перевел дух, и затем и сделал еще пару подходов – пока на мониторе не отобразилось восстановленное дыхание.

Они пошли дальше.

В следующей палате их ждал новый сюрприз.

Один из пациентов лежал развязанный, с сорванными трубками. Он держал в руках окровавленную простынь и в недоумении смотрел на вошедших.

– Что произошло, Александр Дмитриевич? – Медик нахмурился и подошел к нему.

– Я уже встаю и иду. Потоки эти.. Надо это, в туалет. Лучше дома. Прямо домой сейчас иду.

– Вы в реанимации, отсюда нельзя так домой, – Медик крепко надавил на плечи приподнявшегося пациента и заставил его лечь обратно.

– Так и знал, что выдерет, – сморщился Аман, приоткрыв простынь.

На кровати болтался вырванный мочевой катетер, вся область паха была в крови.

– Ну, что вы наделали? – Медик вздохнул. – Я же говорил, что не нужно вам в туалет. Наташ!

Александр Дмитриевич смотрел непонимающе и все пытался объяснить ситуацию.

– Так из-под меня это, потоки прям текли. Надо было срочно, срочно. А через этот поссать не вышло.

И он указал на катетер центральной вены.

Медик пошел за сестрой. Вместе они вымыли пациента, перестелили постель, заново установили все трубки и привязали крупного мужчину покрепче, пока Аман помогал держать его.

– Что ты мне там..? Что ты делаешь там? – ворчал пациент на медсестру.

– Как что делаю? – бодро отвечала женщина. – Письку тебе мою!

– Не надо мне там ничего, отстань..

– И что же ты, с грязной писькой будешь лежать? Ну-ка не капризничай давай.

– Кто ты такая? – не унимался пациент. – Уйди.

– Хорошая женщина, вот кто я такая, – отвечала сестра. – Видишь, какая я хорошая, письки тут мою. Куда же я уйду?

В десятый раз обработав руки и сменив перчатки, Медик с Аманом отправились снимать ЭКГ дальше.

Когда с этим было покончено, напарника послали в биолабораторию, а Медик принялся за введение препаратов по назначениям. В процедурной он имел полный доступ к ним, в том числе к сильнодействующим. Набирал, толок в ступе и смешивал в необходимых дозировках. Потом подписывал, разбавлял и вводил – через зонд, внутривенно, подкожно или внутримышечно – кому как требовалось. Это была особо ответственная часть работы, требующая повышенной концентрации внимания, независимо от усталости и всех прочих чувств. Права на ошибку Медик здесь не имел.

Помимо дополнительной вязки – Лидии Степановне досталась противосудорожная вальпроевая кислота, а Александру Дмитриевичу нейролептик кветиапин – как буйным. Остальные получили свои адреноблокаторы, антикоагулянты, антибиотики, глюкозу и все остальное, что было нужно для стабилизации жизненно важных функций. А заодно и питание – бутылочки с коричневатой смесью питательных веществ, которую Аман ласково прозвал «говнокашей». Медику не раз приходилось отстирывать ее с хирургички после неудачной установки.

Пациенты были разными. Кто-то уже месяц боролся за жизнь и имел неоднозначный прогноз, у кого-то состояние улучшалось и его радостно переводили из этого закрытого отделения в обычные палаты, а кто-то находился откровенно на последнем издыхании.

Одного такого Медик навестил на пару с врачом и помог сменить перевязку. При снятии бинтов он увидел, что у того не хватало буквально половины верхней части черепа.

– Какие у него шансы? – тихо спросил он доктора.

Тот покачал головой.

– Не думаю, что дотянет до завтра.

Лаборанту Медик помог приподнять пациентов и сделать рентген легких. После этого он, хоть и был физически развит, каждый раз срывал спину. Большинство пациентов с инсультом имели массивное телосложение, и подчас было затруднительно даже просто подвинуть их.

Другой врач позвал его ассистировать на люмбальной пункции. Тому очень рвалась помочь одна из сестер, но он выслал ее за дверь. Та давно пыталась закадрить доктора, а он – носил кольцо.

Медик исправно подавал инструментарий, но недосып уже начинал сказываться. Он чувствовал, что остро нуждается в перерыве и чашке кофе, но пока не получалось даже присесть.

Судя по всему, доктор испытывал нечто похожее. Ему не с первого раза удалось попасть в субарахнаидальное пространство позвоночника. Он задел сосуд, и они долго провозились, утирая кровь со спины. Пока пытались уложить коматозного сподручнее, у того вырвалась одна из трубок и пошла кровавая пена со рта. Пришлось разбираться и с этим. Наконец, спустя несколько неудачных попыток, таки удалось заполнить пробирку прозрачным ликвором. Пациенту сменили постель и оставили в покое.

Медик отупело смотрел на таблицу в изголовье сорокалетнего Назира Давыдовича. На ней значилась дата поступления месячной давности.

– А у этого какой прогноз? – снова поинтересовался мужчина, но голос его уже был будто чужой.

– У этого – вполне себе, – бросил с порога такой же потерянный невролог.

Мимо прошла медсестра, сделавшая вид, что обижена его невниманием к ней, и добавила:

– Вы при них беседы осторожнее ведите. Они хоть в коме, но все слышат.

Картина происходящего мазалась, время теряло счет даже с часами на запястье. Но мозг давал строгую команду – и, несмотря на измотанное состояние, мужчина продолжал работать без лишних мыслей и эмоций. Пальцы сами собой поправляли трубки, настраивали скорость подачи лекарств, сортировали оставшиеся после манипуляций принадлежности, и, удивительное дело, ничего не падало из рук. Тем не менее он понимал, что нужно прерваться, иначе в лучшем случае вскоре потерял бы сознание, а в худшем – что-нибудь перепутал.

Закончив дела по палате, он предупредил на посту и свернул в сестринскую.

Там уже распивал чай с печеньем Аман. Медик с облегчением стянул маску и шапочку, снова став помятым и лохматым. И присоединился к напарнику. Стопы, обутые в белую прорезиненную обувь, гудели, а больное колено молило о пощаде – и он с наслаждением вытянул ногу.

– Не спеши, посиди отдохни, – Аман придвинул к нему первую подвернувшуюся булочку.

Медик кивнул, заваривая сублимированный кофе.

Какое-то время они молчали, наслаждаясь выпавшей минутой покоя. В сестринской в этот момент больше никого не было, и никто не гнал их оттуда.

Наконец Аман прервал тишину.

– Ну что, как там у тебя?

– Помогал с взятием ликвора. Через задницу вышло.

– Спинномозговая жидкость вышла через задницу? – нахмурился напарник.

– Да нет, – устало улыбнулся Медик. – Просто не получилось сразу. Искололи мужика зазря, потом кровь убирали.

– А-а, – протянул Аман. – Ну, бывает. Ему уже хуже все равно не будет.

– Это-то да, но.. – мужчина на мгновение задумался, но вскоре неприятная мысль его отпустила. – Сам как? Чем занят был?

– Все это время по территории круги наматывал. Туда сходи, сюда сходи. Это отнеси, то принеси. Задолбали.

– Ну, что ты хочешь, такая работа. Как тут иначе.

– И то верно, – согласился с неопровержимым фактом Аман.

Они снова помолчали, думая каждый о своем. В окно било заходившее морозное солнце – совсем не гревшее, но заливавшее оледенелый больничный двор и захламленную сесринскую теплым сиянием. Подсвеченный, из чашек струился горячий пар и растворялся причудливыми волнами. Отчего складывалось впечатление все-таки более теплой погоды, чем она на самом деле была.

Аман глянул в окно, на вид северной окраины, и достал телефон.

– Я тебе ролик один показать хотел, смешной.

– М?

– Ну, ты, помню, про киберпанк что-то затирал. Тут в тему.

Напарник запустил видео, пародирующее заставку популярной футуристической игры. Только вместо выдуманного антиутопического Night City – действие происходило в Москве. Под голос диктора быстро сменялась нарезка документальных кадров – неадекватной околокриминальной направленности.

Медик усмехнулся своей кривой ухмылкой.

– Метко.

– Знал, что тебе понравится, – Аман убрал телефон обратно в карман хирургички.

– Да, я помню Москву другой, – задумчиво произнес Медик.

– А я не помню, – ответил напарник. – Всего год тут. Но у нас в Туркменистане тем более все по-другому.

– Раньше и здесь было иначе. Буквально недавно все стало стремительно обновляться. И теперь нашпиговано технологиями. Помню, школьником читал гибсоновского «Нейроманта». Прародителя жанра. И я тогда размышлял, фантазировал про этот мир – каково было бы в нем оказаться? Не то что на улицах Токио и в тому подобных местах, а вот так, чтобы прямо жить в этом мире. Но прошел без малого десяток лет – и нас окружила эта новая реальность. Вся Москва теперь воплощение киберпанка.

Аман дослушал, не перебивая.

– Ну, это же хорошо, наверно. Смотри, как тут людей спасают, с этой техникой. Метро у вас вон какое, всегда доедешь куда надо.

– Хорошо-то хорошо, – Медик отхлебнул кофе. – Только вот не знаю, к чему все идет. Я сейчас вообще обо всем и обо всех, в глобальном масштабе. Пугают такие перемены, что ли. Подчас мне даже кажется, что древние люди поумнее нас были.

– Так про это еще Цой пел. Сами требуете перемен, а как получите – сомнения берут, страшно.

– Что-то вроде того.

– У нас вот все проще, по старинке. Без всей этой новизны, но и без страха.

– Да тут пугает знаешь что, Аман.. Ты девиз киберпанка слышал?

Тот сдвинул брови, припоминая. Но ответить не успел.

Дверь распахнулась – и с грохотом захлопнулась, обвалив штукатурку над проемом.

Мужчины забыли, о чем вели разговор, и в недоумении подняли головы на вошедшую.

Перед ними предстала молодая женщина – красотка-блондинка в сестринской форме, с не по правилам распущенными волнистыми волосами длиной по плечи. Внешностью она походила на киноактрис двадцатого века, однако вид имела далеко не кокетливый, а разъяренный: подведенные черные брови приняли воинственное выражение, голубые глаза в обрамлении густых ресниц горели яростью, длинные пальцы с винным маникюром побелели, со всех сил сжимая медицинскую шапочку.

– Грымза! Просто грымза! – крикнула она, энергично пронеслась через помещение и швырнула шапочку на стол. Та угодила прямо в тарелку с печеньем.

Медик с Аманом переглянулись.

Девушку не особо волновала их реакция. Она уселась между ними, будто у себя дома, и затрещала пулеметной очередью. Ее живой, эмоциональный голос звучал вместе с тем довольно-таки низко и властно.

– Все злые как собаки! На нас полдня орали. А я только кормила двух бабушек. Врачам вообще пофиг, что мониторы кричат, подходят минут через десять. Женщина с циррозом умерла и весь день простояла в коридоре за ширмой. А старшая просто.. Просто грымза! И кстати ту даже спасать не стали. Списали адреналин, который должны были ввести, чтобы попробовать запустить сердце. Но они этого и не пытались сделать. Не говоря уже о реанимационных действиях, которые должны проводиться при остановке. Их, конечно, тоже не было.

Она достала плотно сбитую сигаретку, разогрела в бордовом мундштуке и взяла паузу затянуться.

– Ясно, – понимающе ответил Аман. – А почему старшáя грымза-то?

Девушка агрессивно выпустила клуб пара и посмотрела на него, как на дурака.

– Заставила ехать снимать маникюр.

– Ну, так тут ж по ГОСТу не положено.. – начал было Аман, но был тут же перебит.

– Да мне глубоко плевать, что там у нее положено, а что не положено! Поехавшая на всю голову. Сама тигриные когти отрастила и ходит так, а мы якобы снимать должны по ее прихоти.

– Ну, начальство есть начальство.

– В жопу такое начальство недотраханное! А самое интересное, что я даже пошла навстречу. И четко ей объяснила, в какое время могу снять этот сраный маникюр. Потому что мастер может только в определенное время, а мне еще с учебой надо состыковать. Но нет! Ее, суку, не устроило это. Говорит, давай завтра снимай, у кого хочешь, и не днем позже. Охренела в край.

– Тяжелая ситуация, – прокомментировал Медик.

Девушка сделала вид, что не заметила сарказма, и продолжила.

– Она была бы не настолько тяжелая, если бы не ПРОБЛЕМА С ЭЛЕКТРИЧКОЙ.

– Что еще за проблема? – лениво поинтересовался Медик. Перед глазами у него невольно встали тошнотворные утренние поездки.

– Мне надо уйти прямо сейчас, чтобы успеть на электричку! Потому что, если я поеду на следующей, мне придется торчать два часа на вокзале с бомжами. А эта грымза отказалась меня отпускать!

– Так ты же на дежурстве, – удивился Аман. – Куда ты собралась?

– Мало ли куда, ситуации разные бывают. Я попросила сделать сегодня исключение и поменять меня с кем-то, но эта мразь пошла на принцип. В итоге я высказала ей все, что думаю, и мы совсем разосрались.

От упоминания проблемы с электричкой девушка завелась еще больше. Она нервно вскочила и зашагала туда-обратно.

– Да сядь ты, успокойся. Выпей чайку с нами, – мирно пригласил Аман. – И дальше за работу. Шут с ними, с электричкой и со старшо́й.

– Что?! – красотка взглянула на него так, что, казалось, готова была убить за такой вывод. – Какой на хрен чай? Ну уж нет. Я ей это так не оставлю. Она у меня еще получит.

– Как знаешь, – согласился тот, понимая, что спорить с такими женщинами бесполезно.

– Всех к черту, я поехала, – тон девушки был непререкаемым. – Я сказала, что опаздываю на электричку и мне очень нужно на нее. Значит, поеду именно этой электричкой. И ПОШЛА ЭТА ГРЫМЗА НА ХУЙ!

С этими словами девушка выкинула в окно сигарету, подобрала шапочку, небрежно сунула в карман и, ни с кем не попрощавшись, так же феерически покинула сестринскую, как и ворвалась в нее.

– Эх, тоже так хочу, – мечтательно произнес Аман. – Домой посреди смены, за сериалы и вкусняшки.

Медик непонимающе посмотрел на напарника.

– И тут никакого покоя. Это кто такая вообще?

Тот махнул рукой.

– Да с кардио напротив, Сашка. Все время быкует на всех, на ножах с половиной больницы. Говорят, с ней лучше не связываться. Ее всё уволить хотят..

– Так что ж не увольняют?

– А хрен знает. Боятся, видать. Она им угрожала, вроде, чем-то. Связи, что ль, какие. Не знаю. Сплетен много, а где правда не ясно.

– Интересно, – Медик почесал подбородок. – А что она тут вообще забыла, с кардио?

Аман пожал плечами.

– Это у нее надо было спрашивать. Наверное, снова там переругалась со всеми и надо было кому-то высказаться. А тут, в нейро, у нее нейтральная территория.

Только Медик прикрыл дверь сестринской, как увидел сбегающийся персонал. Бегать в реанимации было запрещено, поскольку бег являлся спецсигналом, который мог ввести других в заблуждение. Он означал остановку сердца.

Мужчина прошел в палату, где столпилось пол-отделения, и встал у стены.

Мониторы мигали и пищали, показывая попеременно то асистолию, то фибрилляцию. Высокая, спортивного телосложения реаниматолог в синей футболке ритмически продавливала грудную клетку престарелой пациентки. Ее напарник в той же форме держал электроды дефибриллятора и с определенной периодичностью наносил разряды.

Через какое-то время женщина попросила подменить ее. Эстафету перенял такой же высокий и мускулистый врач. Телосложение реаниматологов было неудивительно: подобная работа требовала недюжинной физической силы и колоссальной выносливости.

По указанию сестра несколько раз вкалывала эпинефрин. Но результата не было.

– Да дайте уже человеку умереть спокойно, – высказался заглянувший доктор. – Заслужила она этого в конце концов или нет в девяносто четыре года?

– Полчаса ждем, – ответила врач. – И все.

В течение этих тридцати минут кто-то шутил, кто-то обсуждал насущные проблемы, а у кого-то был роман в самом разгаре, словно любовь во время холеры – но ни для кого из медперсонала происходящее не являлось драмой. Это была всего лишь работа, механические действия по спасению жизни. Как и субъективное ощущение их значимости. Чувство окрыленности героической профессией имело место лишь первое время – а затем очень быстро приедалось, и его замещала своего рода новая повседневность.

Так смотрел на прощание с жизнью и Медик – тоже не чувствуя ничего, кроме пустоты. По крайней мере, она действительно уже отжила свое и заслужила покоя, разве что ребра перед отходом на тот свет переломают. Да и лишние эмоции при подобной работе лишь мешали рассудительности, решения требовалось принимать хладнокровно.

Полчаса истекли. Врачи констатировали время смерти, отключили системы жизнеобеспечения и разошлись по своим делам. Медик в последний раз взглянул на ту, которой только с утра снимал ЭКГ, мерял сахар и кормил. Ее лицо уже не искажала гримаса муки. Черты разгладились и выглядели умиротворенно, будто она просто спала. Мужчина натянул ей на голову простынь, которой та укрывалась, и вышел.

Спустя некоторое время женщину выкатили в коридор, и на ее место положили недавно поступившую инсультницу с перекошенным ртом.

– Ребят, кто там! Откатите труп мужикам, ждут с морга.

Медик с Аманом ухватились за каталку и повезли умершую к выходу из отделения, ногами вперед.

Ее перехватили мужчины в мятых серых хирургичках. Губы одного скривила типичная для тяжелых профессий саркастическая усмешка:

– О, спасиб, ребят! Услужили. Ну, вы это, если что тоже заглядывайте в гости.

– Благодарю, пока и тут неплохо, – парировал Медик и зашагал обратно.

– Ну, как хотите. А то мы всем рады!

И санитар зычно рассмеялся, дергаясь от тика.

Снаружи уже давно стемнело. Но в палатах были плотно задвинуты жалюзи, горел электрический свет, и большинство пациентов пребывали в глубокой коме – так что разницы, какое время суток, собственно, не было. Однако к ночи свет все равно тушили, и единственным его источником оставался лишь синеватый полумрак мерцающих мониторов.

Медик стоял в их сиянии, нажимая на кнопки и снова внося в карты вечерние показатели. Он хорошо видел в полутьме, потому не тревожил пациентов включением ярких белых ламп.

В этот момент он был один, в отделении почти никого не осталось: реанимационный персонал похватал экстренные чемоданы и понесся разбираться с еще одной остановкой этажом выше. Пространство, преисполненное суеты, вдруг превратилось в необычайно умиротворенное, где тишина прерывалась лишь ритмичными сигналами техники, сопящим дыханием и скрипом шариковой ручки.

Но тут один из пациентов открыл глаза, уставился на Медика и прохрипел:

– Брат, сигареты не будет?

– Это реанимация, здесь не курят, – невозмутимо ответил Медик. И тотчас вспомнил мундштук блондинки, ворвавшейся в сестринскую. С появлением паровых заменителей больничный персонал принялся поголовно курить на рабочих местах, как в двадцатом веке повсюду дымили сигаретами.

– Да ладно тебе, не дрейфь. Всего одну, – тон пациента стал умоляющим. – Только одну и все.

– Нет, – голос мужчины потвердел. – Вам нельзя.

И его самого предательски кольнуло чувство никотиновой голодовки. С завтрака он старался держаться и больше не закуривать.

– Эх, – пациент разочарованно махнул рукой, но тут же забыл о своей просьбе. – Как обстановка-то?

– Где? – не понял отвлекшийся Медик.

– Где-где! На фронте!

Мужчина взглянул на сиплого пациента с зияющей в горле дырой.

– На каком фронте-то? На этом или на том?

– На всех фронтах! – гортанно хрипел тот.

Медик призадумался и произнес:

– Делаем, что можем.

Казалось, такой ответ полностью удовлетворил пациента, и он замолчал, снова погрузившись в сон.

Медик в очередной раз подписывал «ОРИТ ОНМК», когда услышал за спиной негромкие шаги. Обернувшись, он напрягся и заранее приготовился к крику.

В палату вошла Анна Николаевна Довлатова, статная и строгая женщина-невролог с собранными в хвост черными волосами. Как оказалось, она тоже осталась в отделении – следить за порядком. Среди всех врачей она больше остальных кричала, командовала и требовала, за что сестры ее единодушно ненавидели.

Но к удивлению, она не повысила голоса, а ласково обратилась к Лидии Степановне. Та, увидев своего врача, снова пыталась что-то объяснить.

– Ну что ты, Лидия Степанна! Не тревожься так. Сделаем, сделаем все, что можно. Все восстановится, и будешь говорить снова.

Пациентка посмотрела на нее с надеждой во взгляде.

Анна Николаевна взяла ее за руку и погладила сморщенную ладонь.

– Не переживай, не переживай.. Вылечим.

Женщина закрыла глаза и перестала совершать беспокойные телодвижения.

Анна Николаевна бросила взгляд на экраны, удовлетворенно кивнула и затем перешла к местному «хулигану» Александру Дмитриевичу, учинившему с утра бунт с катетером и перевезенному с той палаты. Всех пациентов она называла исключительно по имени и отчеству.

– Александр Дмитрич, добрый вечер! Вы как?

– Вот лежу, жду, когда домой, – почти бодро отвечал тот.

– Погоди чуть. Поедешь, поедешь. Полежишь тут у нас немного еще, и поедешь.

– В туалет бы, течет уже. Женщины не дают.

– Вы об этом не переживайте, Александр Дмитриевич. Пускай течет.

– Но как же так?

– Засыпайте, скоро мы вас вылечим и домой отправим в туалет.

Мужчина покивал ей и откинул голову на подушку.

Анна Николаевна поправила на нем трубки и с усталым видом обернулась к Медику – словно ища у него поддержки. Сейчас, в этом тусклом свете экранов, перед ним предстала вовсе не гроза нейрореанимации, а всего лишь замерзшая вымотанная женщина, закутавшаяся в накинутую на плечи толстовку поверх халата. Так же как и у него, под ее ввалившимися глазами были очерчены синяки, верные спутники бессонницы. Каждые пятнадцать минут она отходила в санитарную перекурить, и по палате разносился шлейф ароматизированного табака. Горящая идеей всех вылечить, сама она сгорала дотла.

– Как я устала, – тихо и уже совсем не властно произнесла она. – Конечно, я знала, на что иду. Что будет трудно. Но чтоб настолько! Тогда и представить было нельзя. Только на своей шкуре ясно. Когда не видишь ни родных, ни жизни в принципе. Кроме них вот. А саму хоть на эту койку клади.

– Понимаю, – горько улыбнулся Медик. – Красиво с виду, для остальных. Восхищаются. Но об изнанке белого халата знает лишь тот, кто его носит.

– Что верно то верно, только медик поймет медика, – констатировала Анна Николаевна. – Сам тут недавно? Учишься?

Медик кивнул.

– Пошел работать параллельно с учебой, как сертификат получил. Пытался выбраться из ямы, хотел изменить жизнь к лучшему. И вот уже хорошо понимаю, о чем вы.

Врач сощурила глаза, выразив ответное понимание.

– Несложно догадаться, изменилось ли что-то к лучшему. В итоге зарылся еще глубже, да?

Тот неопределенно развел руками.

– Ну, по крайней мере теперь в моей жизни есть какой-то смысл.

Услышав это, Анна Николаевна гордо вскинула голову – будто ее задели эти слова – и вновь стала собой.

– Смысл есть в любой жизни. Даже в самой, казалось бы, безнадежной, – она подошла к Лидии Степановне и снизила скорость подачи физраствора в перфузоре. – Иначе зачем мы тогда так себя изводим тут? Зачем цепляемся за каждого?

По опустевшим ночным переходам Медик добрался до фойе административного корпуса. Днем там царил полный бедлам, а теперь воцарилась тишина, и лишь охранник дремал на посту. Там же продавались кофе и фастфуд. Свет был приглушен, и в зеркальной поверхности автомата отразилась темная глубина уставших пристальных глаз с крупными зрачками.

Мужчина сунул пару сотен в купюроприемник, подставил бумажный стаканчик и нажал на кнопку. Под шум автомата зерновой черный кофе стал медленно капать, едва прикрыл дно – и на этом прекратил подачу.

Почувствовав легкий укол разочарования, Медик сделал драгоценный глоток и выкинул стаканчик.

– Что ж. К двум ночи немудрено, – рассудил он и выкупил оставшийся бутерброд. Но всухомятку жевать не хотелось, и, неспешно прихрамывая, мужчина зашагал обратно в отделение. Решил, что заварит растворимого в сестринской. Нога, про боль в которой он забыл за интенсивной работой, в ее отсутствие остро напомнила о себе.

Под воздействием прострелов в колене он невольно вспомнил свой сон. Аккуратные женские руки, заботливо накладывавшие перевязку, и темные глаза, встревоженно и ласково смотревшие на него. В них светилась смесь сильного чувства и теплой нежности, делавшая взгляд настолько выразительным, что черты лица смешались и забылись на его фоне. Пожалуй, за всю свою жизнь он ни разу не видел таких глаз. Воспоминание о них то и дело всплывало в течение всего дня под пиликание мониторов, когда он на пару секунд прикрывал веки.

– Кто же она была.. – задумался Медик.

Он перебрал в памяти всех темноглазых сестер отделения, но ни одна из них не была похожа на ту девушку. Тогда он перешел к сокурсницам и вообще всем знакомым женщинам, встреченным в течение жизни. Но снова не обнаружил ни одного совпадения. И уж тем более она не походила ни на его бывшую жену, ни на первую любовь.

– У тебя просто фантазия во сне разыгралась. Такой женщины ты определенно не знаешь. И вряд ли она вообще существует, – объяснил он сам себе и встряхнул головой, сгоняя навязчивый образ.

Когда Медик разобрался с очередными нескончаемыми поручениями контроля показателей, введения препаратов и прочими поздними делами, его отпустили вздремнуть на пару часов. Сутки сутками, а все-таки поочередно немного спали. Иначе можно было совсем рехнуться.

Он зашел в сестринскую – там уже храпели свернувшаяся калачиком Наташа и свесивший ноги, не помещавшийся на тахте Аман. Медик с блаженством скинул маску с шапкой и, не раздеваясь, прилег на свободный диван. Организм требовал глубокого полноценного сна, а нога – обезболивающего. Но он понимал, что, если примет сейчас, совсем ее не побережет, и продолжал терпеть. Закинув руки за голову, мужчина стиснул челюсть и закрыл глаза.

Зачастую он нуждался в поддержке и заботе как никто другой, но после неудачного брака не верил, что может их где-то найти. И боялся снова связывать жизнь с женщиной. Настороженно относился к кокетливым взглядам в свою сторону, избегал новых знакомств. Опасался, что ко всем его тяготам добавится еще одна – в виде истеричной и требовательной особы, а так можно совсем погибнуть. Вместе с тем он погибал, закапывая себя в могилу одиночества.

И чем сильнее Медик в него погружался, тем чаще сравнивал свое физическое сердце с образным. Первое было поражено блокадой: имело нарушенную проводимость. Оттого генерировало нервный импульс с перебоями и в меньшем количестве, билось слабее и медленнее, а при излишней нагрузке сбоило. Так и его сердце в переносном значении – было уже не способно к чувствам и их избыток переносило тяжело. Потому отказывалось реагировать, даже когда стоило бы, и, наоборот, реагировало слишком остро, когда это было не нужно.

Тут будто нарочно – его снова прожег этот взгляд.

– Да кто же ты.. – пробормотал Медик, и вскоре задремал.

К пяти чья-то рука растолкала его. Мужчина приподнял отяжелевшую голову и вгляделся в темноту. Остальных уже не было видно. Он обнаружил, что кто-то укрыл его простыней, пока он спал.

– Вставай, – сказал Аман. – Немного осталось продержаться.

Медик умылся, умял свой бутерброд с растворимым кофе, и, чувствуя себя немного лучше, отправился дальше заниматься пациентами.

Остаток смены прошел не менее интенсивно, но без особых происшествий. И к восьми утра Медик с Аманом, еле переставляя ноги, ввалились в раздевалку.

Как бы ни хотелось поскорее покинуть больницу, тело уже не слушалось, движения непроизвольно становились вялыми и заторможенными. Как только Медик выходил за порог реанимации – вся собранность, до последнего сохранявшаяся в условиях экстренного режима, моментально покидала его, уступая место естественному физическому и моральному истощению. Голова делалась чугунной, глаза – пустыми, а мышление – имбецильным, и со стороны нельзя было подумать, что такой человек незадолго до этого носился как угорелый, принимал мгновенные решения и совершал непростые действия ради спасения жизней.

Когда они наконец доплелись до метро и спустились в переход, сотрудники полиции остановили их для проверки документов. Настолько «мутные» были лица и в целом вид у сотрудников реанимации после суточного дежурства.

Медик молча протянул паспорт, и у него даже не хватило сил сострить по поводу этой ситуации.

Трясясь в вагоне, медбратья апатично перекинулись парой фраз по поводу того, как расстроили метро за последние годы. Но даже говорить было трудно, и диалог быстро сошел на нет.

Распрощавшись на кольцевой, они разъехались – каждый в своем направлении.

В утреннее время было непривычно возвращаться обратно, но в каком-то плане гораздо приятнее, чем вечером. Снова толкотня час пика, обозленные невыспавшиеся лица, мельтешащие к метро толпы прохожих – но им только предстоял трудовой день. А Медика ждал заслуженный выходной.

Только он присел, поджав ногу, чтобы ее не задели, как в вагон зашла девушка с костылем. Мужчина взглянул на нее и поднялся, ухватившись за поручень. Та поблагодарила и села на уступленное место.

– Все ради пациентов, – подумал Медик. Но самому ему, с помятым моложавым лицом, никто никогда не уступал. Даже если он сутки спасал жизни и сам едва держался на ногах. Ведь об этом просто никто не знал. И те же самые пациенты так же пихали и обзывали его, как и всех остальных. Впрочем, в этот момент оно было ему уже глубоко безразлично.

Под конец дороги Медик отключился и проехал свою станцию, потому пришлось возвращаться обратно. Все плыло, и, выйдя наружу, он уже не разглядывал, изменилось ли что-то за сутки. Единственное, что бросилось ему в глаза по пути – обнесенный красно-белыми лентами, опечатанный фитнес-клуб «Пенопласт».

– Разборка в качалке? В Чертаново без изменений.

Задерживаться зазря у места преступления было ни к чему, и он прошел дальше, в «Три лотка» по соседству.

Там уже шерудили по хлебным полкам пенсионерки, приходившие в магазин с утра пораньше, чтобы выбить скидку. Консультанты лениво раскладывали товар и меняли местами ценники, авось кто-то не заметит и возьмет подороже. Хмурые кассирши натяжно говорили покупателям слова вежливости, которые их обязали произносить. Из динамика играла музыка в стиле релакс. Словом, супермаркет жил своей самой обыкновенной жизнью.

Но все это после выхода из ОРИТ казалось Медику настолько необычным и беззаботным – будто он попал в параллельный мир, удивительно мирный и спокойный. Где не было этих нестихающих тревожных сигналов, властных криков, нечеловеческих воплей, стонов о помощи, растерзанных болью лиц, ежеминутных команд о смене лечения – и всего прочего, что сопутствует непрекращающейся борьбе со смертью.

Мужчина взял пива и еды быстрого приготовления. Утомленный организм отказывался тратить силы на готовку, и Медик не стал сопротивляться. В конце концов, ни для кого не секрет, что отчаянно сражающиеся за здоровье других представляют собой самое нездоровое сословие.

Ввалившись в пустую квартиру, он переоделся, в очередной раз заварил кофе и закурил под треск радио.

В крепком сигаретном дыму ему вновь померещились те самые карие глаза – но они уже смотрели на него пристально и укоризненно, чуть ли не с обидой.

Медик хмыкнул и сбил пепел.

– Да-да. Определенно надо это прекращать.

Из приемника вновь играл винтажный блюз, доносились какие-то слова о непростой судьбе и одиночестве. Но он не имел сил вникать.

– Пора уже выспаться. А то у самого неврологическая симптоматика.

Затушив сигарету, Медик доковылял до своей каморки и там глотнул обезболивающего. Наступать на ногу стало совсем невыносимо, каждый шаг отдавался резким прострелом боли.

Мужчина повалился на кровать и, подтянувшись на руках, перевернулся на спину.

– А может, если б ты существовала, все и правда наконец изменилось бы.

Это было его последней сознательной мыслью. Дальше в голове у него завертелся бесконтрольный вихрь обрывочных фраз, услышанных за минувшие сутки, и калейдоскоп лиц людей, пребывавших на грани жизни и смерти. Но длилось это как обычно недолго, и вскоре его накрепко вырубило.

Так в жизни Медика продолжалось изо дня в день годами – круговорот помощи и беспомощности, смысла и бессмыслицы, насыщенности и пустоты. В бесконечной надежде вырваться из этого круга и обрести лучшее, но вместе с тем невозможности это сделать.

Глава 3. Ретроградный Меркурий

Порядком выведенная из себя, Александра Макарова-Шихалиева, или просто Саша, наконец ехала домой, в областные Химки. В электричке было не протолкнуться, и столпотворение людских тел действовало удручающе. Сидевшая рядом громоздкая женщина уснула, навалилась всем телом и – не со зла – прижала ее, да так, что невозможно было двинуться ни на сантиметр. Это злило девушку еще больше, вызывая у нее неистовое желание наорать вместо будильника той прямо в ухо. День и без того выдался тяжелым, так еще и придавило жировой массой к запотевшему окну.

Саша хотела записать голосовое и кому-нибудь нажаловаться, но физически не смогла даже пошевелить рукой и дотянуться до сумки с телефоном. Потому она просто закрыла глаза, пытаясь не взорваться еще и здесь.

Она высказала старшей сестре все, что хотела – честно, прямо в лицо. Она всегда предпочитала такой способ, хоть именно это в основном и служило главным источником ее проблем.

А проблем у нее всегда было много. И она не имела понятия, почему постоянно является их сосредоточением. Может, дело было в каком-то странном стечении обстоятельств, а может, всего лишь в личном восприятии происходящего – как бы то ни было, число проблем день ото дня не уменьшалось. Но главное, что она все их решала. Более того, в итоге даже получалось, что только и делала, что решала. Все проблемы – и с домом, и с родственниками, и с мужем, и с детьми, и с работой, и с учебой. Тем не менее это будто ни на что не влияло, и, выматываясь, она продолжала жить днем сурка.

Если старшая – незамужняя одиночка – ей этого было не понять. И конечно, она не отпустит по какому-то «домашнему пустяку». Но для Саши сообщение от бабушки по поводу опрокинувшегося холодильника – было словно красной тряпкой на быка. Заставило вскочить, сорваться с дежурства в реанимации, нагрубить руководству – и мчаться домой, выяснять, что там. От бабушки, генерала в отставке, она так и не смогла добиться ничего внятного кроме «все путем, не переживай» – и потому понимала, что переживать стоит. Да шут с ним с холодильником! А вдруг он кого пришиб, придавил? А что с продуктами? Чем теперь кормить на ужин? Как его поднимать вообще, пока Насир на работе? Все эти вопросы не давали Саше покоя, и она нервно дергала ступней, вымещая все свои чувства в этом единственно доступном красноречивом движении.

Наконец толпа, включая зажавшую Сашу женщину, вывалила наружу, и девушка вздохнула с облегчением. Впрочем, оно было мимолетным.

Топчась на остановке в ожидании автобуса, она проклинала лютый мороз и вновь и вновь думала о том, сколько на нее навалилось. В том числе эта непогода.

Доставшийся от деда коттедж, в котором постоянно что-то ломалось и всем приходилось заниматься ей одной; двое трехлетних близнецов; муж, который сам, по ее мнению, был ребенком не меньше, чем она; выпивающая бабушка, за которой глаз да глаз; мать – копия ее самой – и их сложные взаимоотношения; прочая родня и проблемы со здоровьем всех и вся – кто как не она, сотрудник кардиореанимации и студентка меда, сможет лучше проконсультировать и разобраться, если скакануло давление и дошло до гипертонического криза? Словом, все от и до – было на ней.

Единственным примером и самым близким человеком для нее был дед-дипломат. Она и названа была в его честь. Его не стало, когда ей было шестнадцать. Именно тогда она резко повзрослела. В то время как сверстницы упивались первой любовью, ей пришлось разбираться с вопросами вступления в наследство, банковскими счетами и всем, что осталось после деда. А заработал за свою жизнь он столько, что их семейство до сих пор безбедно жило на те средства. Но как известно, богатые и бедные плачут одинаково.

Когда он лежал при смерти, она пообещала ему, что исполнит свою давнюю мечту, которой грезила с детства, – обязательно станет врачом. Потому, в сотый раз сокрушаясь по поводу выбранной специальности, она вспоминала данное слово – и, несмотря на желание послать все куда подальше, скрепя зубы продолжала идти по медицинской стезе к своей цели. А уж если она намечала какую-то цель, то всегда упрямо шла к ней. Не придумывая обходных путей, а прокладывая свой собственный. Подчас приходилось прорывать его, прогрызать – собственными руками и зубами.

Околевшая, она ворвалась на кухню и остолбенела от открывшейся взору сюрреалистической картины. Что называется, писанной маслом. Или вернее, залитой им.

Поперек кухни распластался громоздкий навороченный холодильник. По всему полу были разбросаны продукты и блестели баночные осколки, кругом виднелась пролитая жидкость разного рода – от солений до молочных продуктов. Закатанные помидорчики не по предназначению закатились под стол, и кругом стоял непередаваемый аромат мешанины залежавшегося съестного.

– Как? Это? Произошло?! – закричала на весь дом Саша, выпучив глаза.

В противоположном дверном проеме показалась статная женщина семидесяти с небольшим лет – с короткими седыми волосами, в домашнем халате. Взгляд ее все еще казался властным, но уже слегка заплывшим.

Разумеется, при генеральских чинах не выпивать не получится, но до того ее контролировал любимый муж. Держал вредную привычку в узде, так сказать, и она оставалась всего лишь привычкой на уровне гурманских изысканий в шампанском. Но вот его не стало, и не только хозяйство перевалилось на плечи Саши, но и присмотр за бабулей. Однако ни у кого, даже у нее – не менее властной и пылкой внучки – не получалось повлиять на данную ситуацию, и аристократическое хобби постепенно перетекало в самый что ни на есть настоящий алкоголизм.

– Да ничего особенного, – как ни в чем не бывало ответила Лариса Михайловна и пожала плечами. – Потянула за ручку, видать сильней чем надо, а он взял и грохнулся..

– Видать, ты с утра выпила больше чем надо?

– Да нет, как обычно, – бабушка отвела мутный взгляд. – Бутылек шампусика и всё.

Саша схватилась за голову и грубо выругалась. После чего почувствовала облегчение и готовность разобраться с этим. Благо дело, детей накануне забрала к себе мать.

– Так. Скажи мне, тебя не задело? Не ударило нигде?

Пожилая женщина махнула рукой.

– Да чего мне.. – она икнула. – Солений жаль только!

Саша прожгла ее взглядом, скинула с себя одежду и принялась убираться – ведь это дело, конечно же, дожидалось ее прихода.

С горькой мыслью о том, что только закупилась, она выкинула испорченные продукты, принесла швабру и склонилась над лужами.

– Прям как на той всратой санитарской практике, – с раздражением высказалась девушка.

Лариса Михайловна, пошатываясь, топталась на месте и оценивающе наблюдала.

– Ну, так давай я тебе, хоть это.. помогу, – предложила она.

– Спасибо, ба, уже помогла! – строго ответила Саша. – Что ты тут вообще застряла на проходе? Иди ложись!

– Да ведь вдвоем быстрее будет, – заключила бабушка.

– Я кому сказала: ложись. Сейчас ведь завалишься!..

Пришлось-таки проводить ее до постели и уложить лично, потому что она все равно отказалась повиноваться и осталась стоять в проходе.

Когда с бабушкой решилось, Саша домыла пол и стала думать, что делать с холодильником. Одной ей было не поднять его. В итоге она оставила все как есть, решив подождать Насира, а пока – подумать, что готовить на ужин. Вопросами кормления семьи кроме нее, разумеется, тоже никто не занимался.

На столешнице стояла кастрюля с холодными, слипшимися в комок макаронами и сковорода, полная сгоревших котлет.

– Ничего нельзя поручить, – процедила сквозь зубы девушка и затем крикнула. – Я сколько раз повторяла: обдать ледяной водой!

Со стороны спальни послышалось невнятное бормотание и храп.

Делать было нечего: надо было как-то сварганить ужин, хотя бы относительно правильный. Она заботилась о домашних и, даже будучи до предела уставшей, едва стоя на ногах, не допускала ситуаций, когда ее семье пришлось бы питаться полуфабрикатами.

Вывалив не доведенный до ума ужин в миску обрадовавшегося пуделя Тишки, она уселась за стол и заказала доставку фарша. Пусть не полностью свой, но лучше чем ничего. Времени на прокрутку мяса все равно не оставалось.

Саша достала сигаретку и собиралась выйти на веранду успокоить нервы, но ее планы были бесцеремонно нарушены.

Во всем доме вдруг погас свет.

Одновременно пиликнул телефон: пришла рассылка от управы садового товарищества о том, что неподалеку от СНТ произошла авария в связи с ремонтными работами.

Саша всплеснула руками.

– Ну конечно, как же без этого!

Отключение тока было частой и надоедливой проблемой загородной жизни. Не имелось электричества – невозможно было ничего сделать в принципе. Потому многие «дачники» на этот случай предусмотрительно приобретали бензиновые генераторы.

Запахнувшись в бежевый пуховик, девушка прошла через заснеженный двор к бытовке. За день прилично намело, следовало расчистить. Ворота на метр завалило сугробом, и Насир не то что не завел бы машину внутрь, а попросту не открыл бы их. Но затягивать, ожидая его подмоги, не хотелось: как настоящая русская женщина, она привыкла все решать сама.

Саша снова и снова дергала веревку, силясь запустить генератор. У нее долго не получалось – не хватало резкости и силы движения, требовавших мужской руки, – но она упрямо продолжала. В конце концов, ободрав маникюр и исчерпав запас брани, девушка справилась: послышался гулкий рык двигателя. А значит, дом был обеспечен подачей электроэнергии – и можно было готовить ужин. Да и бог с ними, с ногтями – все равно в реанимации требовали снять.

Но прежде, как и планировала, она решила почистить двор от снега. Делать это вручную, лопатой, было бы слишком долго, а она любила решать проблемы быстро и эффективно. Потому предстояло завести еще и небольшой японский трактор.

Это не выходило у нее еще дольше, и она уже было отчаялась плюнуть на все, но в итоге тот тоже подался этой изящной, но такой настойчивой руке.

Молодая женщина, выжимая из себя остаток сил, катала желтый трактор по участку и разгребала снежные завалы. Одно ее радовало: мышечное напряжение хоть как-то согревало от стужи.

Саша ненавидела зиму и холод, равно как и летнюю жару. Как она любила говорить, русскому человеку все не так. Потому сейчас, терпя колкие, бьющие в лицо снежинки и проклиная стужу, она уносилась мыслями куда-то вдаль, в мечты о солнце и зное. Впрочем, как только холода уступали место жаре, женщина проклинала ее и вновь погружалась в грезы о живительной прохладе.

Уже давно стемнело. Ветер утих, приближалась морозная ночь. Наконец двор был расчищен, ворота освобождены от снежной баррикады – и можно было возвращаться домой.

Подходя к крыльцу, Саша краем глаза, что у одного из окон второго этажа наискось обвалился отлив. Сорвало скопившимся снегом. Она сделала глубокий вдох в попытке успокоиться – и решила, что уж это, пожалуй, точно подождет до завтра.

Не успела она раздеться, как позвонила мать, Екатерина Александровна, и сообщила, что скоро завезет детей.

Молодая женщина разразилась гневом.

– Только не сейчас! Мам, вот вообще не к месту! Ты же обещала еще несколько дней!

В трубке послышался раздраженный голос – такой же твердый и насыщенный бранью, но более низкого тембра.

– Это мне оно ни хрена не к месту. Мы с Серегой собираемся к друзьям. Уже говорила.

– Тебе кроме тебя самой и твоего Сереги хоть что-то важно в жизни? Почему родную дочь с внуками ты каждый раз шлешь на хер?

– Саша, это твои дети! Которых ты на меня повесила! Чтоб кайфовать с Насиром. Че бы и нет? Ведь есть мать, на нее можно все скинуть.

Саша агрессивно перемещалась по кухне, и внутри у нее накипало.

– Ты в курсе вообще, что здесь происходит? Это ты повесила на меня весь коттедж и палец о палец не стукнешь, чтобы хоть чем-то помочь тут! Даже не интересуешься и понятия не имеешь, сколько я здесь пашу. Пока ты там кувыркаешься с вштыренным Серегой и на бабки деда покупаешь ему..

Раздались гудки. Мать бросила трубку.

– Ну, спасибо хоть на этом. А не на двухчасовом сраче, как обычно, – высказалась вдогонку дочь и ответно швырнула телефон.

И чем ей кормить детей, если мать эгоистично привезет их прямо сейчас?

Тут она наконец вспомнила про заказанный фарш. И, поторапливаясь, выскочила наружу. Обычно курьер оставлял мешок с продуктами прямо за воротами, вешая на ручку.

Распахнув калитку, девушка обнаружила то, на что у нее уже просто не осталось эмоций.

На ручке действительно висел мешок, а вернее то, что от него осталось. Сам он был разодран в клочья, кое-где на снегу виднелись мясные ошметки и собачьи следы.

С минуту Саша обескураженно глядела на снег, не в силах больше реагировать ни на что.

– Не понимаю, что за день сегодня такой.. – только и выговорила она. – Ретроградный Меркурий какой-то!

Когда молодая женщина с отсутствующим выражением лица готовила бутерброды из того, что осталось после инцидента с холодильником, на пороге показался ее муж, Насир Шихалиев.

Высокий, борцовского телосложения красавец-метис, округлив глаза, подбежал к холодильнику. Он поднапрягся и враз поднял его, после чего ловко подвинул на место. Затем подошел к жене, жарко обнял и принялся целовать.

Она, чувствуя себя изнуренной и опустошенной за минувшие сутки, вяло ответила, вынырнула из объятий и безразлично отвернулась.

Он вскинул брови и обиженно взглянул на нее.

– Ты чего ж, не рада мне? Муж много работал сегодня, устал. Вернулся на ночь глядя, деньги принес в семью. Заказы эти по сугробам развозил весь вечер. Этот ваш долбанный холодильник на место поставил. И как вы только умудрились.. А ты и обнять не хочешь.

– Насир, давай хоть сегодня без претензий, – она утомленно посмотрела на него в ответ. – Я тоже устала.

– Снова эта твоя медицина? – разочарованно спросил он. Мужчина знал, что это ее мечта и данный деду обет, но то количество времени и сил, которые отнимал путь врача, неизменно досаждали ему, заставляли ревновать к работе и вечно приводили к конфликтам. Ему остро не хватало внимания со стороны жены. Практически каждый вечер его ждала одна и та же приевшаяся сцена, одни и те же надоевшие объяснения.

– Не только, – в женщине ответно вспыхнула досада. – Ты вот по городу катался. Я бы тоже сейчас с удовольствием покаталась. Но я готовлю, вошкаюсь с детьми, с родными и разбираюсь со всеми проблемами этого дома. Параллельно херачу в реанимации и пытаюсь вытянуть мед. А ты приходишь на все готовое. Пойми, я слишком устала!

– Я знаю, – холодно ответил он. – Да-да. Ничего кроме гребанного меда, пациентов и бесконечных дел. Что ж, не лезу. Как и весь прошедший месяц.

Сашу это обвинение добило.

– Да пошел ты! – крикнула она, и с глаз хлынули слезы.

Вспыльчивый муж – наполовину азербайджанец, не уступавший по горячности жене, – вышел и хлопнул дверью.

Хоть они любили друг друга и в здравом уме не помышляли расставаться, недопониманий и бытовых скандалов у них возникало много, и подчас эти выяснения накалялись до предела. Особенно острой была тема мединститута, который истощал Сашу настолько, что мужу вместо ласки перепадала лишь нервная грубость. Несомненно, быть вместе с будущими, да и действующими врачами – непросто. Из-за нагрузки так или иначе страдает личная жизнь. Все это понимают, признают на словах и, кивая, запросто соглашаются потерпеть, только вот когда сталкиваются лично, на деле все оказывается куда сложнее.

В итоге они по обыкновению обиделись друг на друга и не разговаривали остаток вечера. Несмотря на то, что, как правило, вскоре все налаживалось, такое времяпрепровождение давно вошло у них в привычку – как раз с ее первого учебного дня.

Саша утерла нос и глаза, в который раз за вечер накинула пуховик и вышла на веранду. Тучи, принесшие снегопад днем, куда-то разбрелись, и двор окутала морозная январская ночь с ее ясным темно-синим небом. Сопли быстро принялись стыть в ледяном воздухе, и плакать дальше расхотелось само собой.

Пальцы уже начинали мерзнуть, и она надела кожаные перчатки. Наконец достала сигаретку, о которой даже не успела помечтать за этот вечер, вставила в мундштук и раскурила.

Жадно затягиваясь и успокаивая разбереденные нервы, женщина стояла в клубах дыма и размышляла о прошедшем дне.

По приезде домой она планировала сесть за подготовку запущенных коллоквиумов по анатомии. Но все, как обычно, пошло не по плану – и домашнее задание вновь осталось неподготовленным. Сколько бы ее ни обвиняли, она всегда ставила в приоритет дом и семью – в ущерб себе, учебе и работе. И это неизменно приводило к проблемам в меде. Хотя сегодня, видимо, не удалось ни то ни другое. Какая там анатомия! Никто так и не поужинал нормально, не поблагодарил за вымытую кухню, не заметил очищенного участка, а за утреннюю попытку спасти жизнь – ей и вовсе сделали выговор. А ведь она каждый раз так вкладывалась. Впрочем, женщина привыкла к тому, что все ее старания воспринимались как должное. Может, ее и ценили – где-то глубоко внутри она это, конечно, знала – но в такие моменты все внутри словно притуплялось, прижигалось, и уже ничего не чувствовалось. В то время как следовало радоваться тому, что мать таки не привезла детей на ночь глядя.

Саша понимала, что ей наверняка следует вернуться в тепло, перекусить и как следует выспаться – не то самой до проблем со здоровьем недалеко, – но что-то заставляло ее стоять на этой веранде и вглядываться в ночное небо еще и еще, пока не начала бить дрожь. Она проживала недалеко от Шереметьево и обзавелась привычкой каждую ночь смотреть на звезды, на взлетающие и заходящие на посадку самолеты, различая, где пассажирский, где грузовой. Тем самым и успокаивая нервы, и предаваясь тому романтическому флеру – единственно возможному в рамках ее образа жизни. Ежедневно она смотрела в небо и надеялась на то, что когда-то все будет по-другому – легче и лучше. Но эта желанная жизнь так и оставалась где-то там, вдали, за горизонтом, где сама Саша никогда не бывала. А реальность по-прежнему оставалась совсем другой, причем без малейших намеков на какие-либо перемены.

Несмотря на имевшихся мужа и родных, в этот момент она чувствовала себя невероятно одинокой. И лишь холодная ночь обнимала ее за плечи, молча внимая выпавшим тяготам.

Вскоре женщина совсем продрогла, и ледник вышиб из нее последние остатки чувственных реакций. Тогда она вяло поплелась внутрь, сжевала бутерброд с чаем, не ощущая никакого вкуса, и в кои-то веки отправилась спать.

Было уже далеко за полночь, когда они с Насиром молча, повернувшись друг к другу спиной, уснули – тем неприятным, болезненным сном, в который погружает смесь перегруженности и досады.

***

Первое, что Саша подумала об увиденном: это определенно ночной кошмар.

В глаза ей бил слепящий фонарь, и в его отблеске нельзя было не заметить, как на них в упор уставились два дула автоматов Калашникова.

Женщина инстинктивно натянула одеяло до горла, прикрывая полуголое тело, и широко раскрыла глаза от ужаса.

Насир мигом вскочил, принял боевую стойку и заорал:

– Вы что здесь забыли?!

Люди в шлемах и бронежилетах опустили оружие. Один из них зажег свет.

– У вас сработала сигнализация, – будничным тоном произнес омоновец. – Вам нужно предъявить документы и подтвердить, что вы здесь проживаете.

Какое-то время Саша в недоумении хлопала глазами, пытаясь осознать происходящее. Действительно ли их посреди ночи разбудили вооруженные, облаченные в броню сотрудники правоохранительных органов, что само по себе являлось ситуацией нечастой – свойственной скорее снам или боевикам, нежели реальности.

Впрочем, не зря она пошла в медики и, более того, сразу в кардиореанимацию. Не зря имела взрывной, холерический склад, помогающий быстро сориентироваться в непростых обстоятельствах. Так что буквально через пару секунд все встало на свои места.

Девушка закуталась в простыню и принялась рыться в сумочке в поисках паспорта. Насир последовал ее примеру, и даже нашел документ быстрее.

Омоновец, проверив паспорта, удовлетворенно кивнул.

Девушка назвала номер матери как владелицы коттеджа. Мужчина набрал ей и переговорил с ней, как оказалось, во второй раз. Информация подтвердилась, и можно было сообщить разбуженным о положении дел.

– Весь ваш участок и дом прочесали, – отрывисто сообщил омоновец. – Но никого не обнаружили. Никаких следов.

Саша, вмиг став собой и не постеснявшись чужих людей, выругалась.

– Ебаная сигнализация на окнах!

– Может, Тишка или ветер? – предположил Насир.

– Какой к черту ветер? Все ж закрыто.

– Значит, какая-то неисправность.

Саша начала выходить из себя.

– Ты что, хочешь сказать, мне теперь и починкой сигнализации заниматься?!

Двое мужчин, переглянувшись, решили оставить буйную пару с этим наедине.

– Разберитесь с этим. А то сами знаете, что бывает за ложный вызов, – обронил омоновец, и они с напарником покинули дом.

Женщина, все еще пребывавшая в шоке и недоумении, тем не менее помнила, что с утра ей на учебу, потому после бурных обсуждений сигнализации снова легла – досыпать свою драгоценную пару часов, оставшуюся до звона будильника. Но уснуть едва ли казалось возможным, и она уже отчаялась отдохнуть хоть самую малость.

Бабушка что-то возмущенно кричала на весь дом, Насир спал мертвецким сном. По полу были раскиданы документы с вывороченных сумок. Кое-как выкарабкавшись из полудремы, Саша обнаружила две вещи: во-первых, ночным кошмаром происходившее таки не являлось, а во-вторых, она проспала первую пару, отключив во сне все будильники. Что из этого было хуже – очередная отработка или новая проблема дома – она не знала. В любом случае ей досталось и то и другое.

Понимая, что дела, связанные с сигнализацией, потерпят, а вот ко второй паре еще можно успеть, если поторопиться, – она вскочила и принялась поспешно, но безукоризненно собираться.

Вымыла голову, оделась с иголочки – в просторную белую рубашку с закатанным рукавом и черные брюки, – нанесла макияж, без которого принципиально не выходила из дома. Погладила выстиранный халат. В любой ситуации, даже самой отвратительной, она предпочитала оставаться красивой, подкрепляя этим власть и уверенность.

А вот завтраком в очередной раз пришлось пренебречь.

Терпеть толкотню, будучи вымотанной вчерашними неурядицами, женщине совсем не прельщало, и она уселась в бордовый салон своего белого кроссовера.

Впрочем, вождение по Москве в час пик имело свои прелести – подчас не более привлекательные, чем давка в метро. Стоя в пробке, вызванной обилием ДТП ввиду гололедицы, Саша в очередной раз спрашивала себя: а зачем ей все это, собственно, надо? Не из одного ли только обещания, данного деду?

Разумеется, нет. Медициной она горела с детства. С самых ранних лет девушка твердо знала, кем станет, когда вырастет. Еще в детсаду она прочла анатомию человека, а затем написала во всю стену кодекс врачей в стихах и нарисовала на ней символ медицины – сосуд Гигеи. Позже старые обои обклеили новыми, но то творение так и осталось – нетронутым изнутри.

Подростком девушка набила себе на запястье кадуцей и повесила на шею серебряный посох Асклепия – чтобы это мотивировало ее быть упорнее в учебе. Поступить сразу не удалось, тем не менее она не сдавалась. Сперва пошла на медсестру, что в дальнейшем позволило ей подрабатывать в реанимации, а затем уже смогла прорваться на лечфак.

Да, учеба у нее, мягко говоря, хромала. По количеству баллов она, реанимационная сестра, столько знавшая и повидавшая, почти всегда располагалась с конца списка, наряду с двоечниками и прогульщиками. Как-то раз приходилось даже, несмотря на все старания и любовь к медицине, брать академ. И ей всегда было обидно наблюдать за примерными юнцами, не видевшими настоящей медицины и не способными спасти человеческую жизнь, но сдающими все вовремя и на пятерки, – просто потому, что тех дома ждал горячий ужин и родительская забота. А горы домашних проблем они еще не знали.

Хорошо известна ей была и фраза аliis inserviendo consumor. (Прим. ред. Читателю нужен перевод: «Светя другим, сгораю сам»). Женщина как никто понимала, что, выбрав подобный путь, так или иначе придется светить сгорая. И каким-то образом в этот процесс превратилась буквально вся ее жизнь, причем далеко за пределами работы.

Но каждый раз, когда штормовой волной накатывали трудности, она вспоминала то обещание у постели умирающего родного человека, цеплялась за него, как за спасательный круг, и, вся продрогшая, промокшая насквозь, все-таки выплывала, не позволяла себе тонуть.

Так Саша, терзаемая за рулем мыслями, состоявшими из любви и ненависти к выбранной стезе, вспомнила те слова и теперь. И как только пробка рассосалась, яростно вдавила педаль газа – и помчалась навстречу своему уделу.

Вот только дорожный застой все равно способствовал опозданию, и к началу второй пары она так и не успела.

Но, не смирившись с тем, что спешила зря, девушка рискнула – и распахнула дверь в аудиторию, хоть и хорошо понимала, чем ей это грозит.

У доски стояла роскошная дама зрелых лет, в белом халате, осанистая, с блондинистой гривой до плеч. Звали ее Ольга Игоревна Гоган, и она слыла одним из сильнейших преподавателей биологии. Несмотря на маленький рост, держалась профессор так, будто являлась главнокомандующим. Подняв подбородок, она молча, повелительно взглянула на опоздавшую, призывая ее объясняться первой.

Саша давно была с ней, что называется, на ножах, еще с подготовительных курсов. Две пылкие властные женщины никак не могли поладить и естественным образом конкурировали.

Так и сейчас эти две блондинки разного возраста и статуса, но схожие по натуре, с молчаливой враждебностью взирали друг на друга, пока та, что помоложе и в данной ситуации имела меньше прав, наконец не уступила.

– Можно уже войти? – выдавила из себя девушка и, не дождавшись ответа, сразу же проследовала к последней парте.

Такой наглости Ольга Игоревна не вынесла и громогласно разразилась на всю аудиторию:

– А кто вам разрешал, Макарова?!

– Я была в пробке, все стояло! – возмущенно объяснилась Саша.

– Так и я была в пробке! Но почему я не позволяю себе такого? И зная о пробках, выезжаю заранее? – продолжала кричать разъяренная преподавательница. Опозданий она не любила всей душой, считая их проявлением глубокого неуважения.

– Так я тоже всегда выезжаю заранее, но ночью.. – чуть было не начала девушка, но вовремя спохватилась. Уж таким небылицам здесь точно никто не поверит, и то в лучшем случае. А то того гляди и дурку вызовут – благо кафедра психиатрии недалеко.

– Хватит оправданий! Детские сказки все рассказываете. Взрослые люди, а ведете себя как в детском саду. Инфантильность так и прет, – не унималась взрывная женщина, зачитывая гневную тираду уже всей группе.

Саше было двадцать четыре. Не самый ранний возраст для обучения медицине в сравнении с большинством одногруппников, но и не самый поздний. По крайней мере, в свои годы она уже была и женой, и матерью, и реанимационной сестрой, и будущим врачом. Иными словами, она даровала жизни, спасала жизни, заботилась о жизни, к тому же тянула на себе хозяйство. Справедливо ли было упрекать ее в том, что учеба шла не так гладко?

Ей хотелось ответно закричать – обо всем этом, но она до последнего пыталась сдержаться. Поскольку большинство ее проблем с учебой, чего греха таить, все-таки появлялось не от загруженности, а от неумения прогибаться.

Ей стоило больших усилий не сорваться, но она не произнесла ни слова. Больше не спрашивая ни о чем, студентка плюхнулась за парту и начала снимать верхнюю одежду.

Этот жест, в свою очередь, добил Ольгу Игоревну. И последовал неумолимый вердикт:

– Если вы хотите, можете досидеть и дослушать лекцию, Макарова. Но сегодняшнее занятие я вам не засчитываю. У вас отработка.

Что ж, это было вполне закономерно и ожидаемо. Но все же обидно. Ведь тогда можно было не торопиться и хотя бы нормально позавтракать. Или и вовсе доспать драгоценные часы.

Проматерившись себе под нос – но так, что все, включая Ольгу Игоревну, услышали, – Саша поднялась и покинула кабинет.

Она была заведена – и направлялась в деканат. Там сидел Михаил Владимирович Бычков, негласный директор факультета. Активный мужчина средних лет, искренне пытавшийся помогать студентам. Но, как оно чаще всего бывает, подобная отзывчивость непомерно перегружала его, нередко доводя до срывов.

Так получилось и на этот раз. Обычно они с Сашей неплохо ладили: он с участием выслушивал ее и старался решить вопрос, за что она его, в свою очередь, уважала.

Но видимо, таких, как она, за последнее время было слишком много. У двери стояла толпа ожидающих, каждый со своей проблемой. К ним примкнула и Саша, хотя ждать в очереди ей совсем не хотелось.

Поразмыслив о том, как обидно терять время под дверью, женщина протиснулась сквозь толпу студентов и быстро проскользнула внутрь.