Н. Г. Иванов

Курс уголовного права
Общая часть

Учебное пособие

Издание второе,
переработанное и дополненное

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 343.2(075.8)

ББК 67.408.0я73

И20

Автор:

Иванов Н. Г., доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист Российской Федерации, профессор кафедры уголовного права и криминологии Всероссийского государственного университета юстиции (РПА Минюста России).

Рецензенты:

Яцеленко Б. В., доктор юридических наук, профессор, заслуженный юрист Российской Федерации;

Чупрова А. Ю., доктор юридических наук, профессор.

Курс по Общей части уголовного права подготовлен в соответствии с программой курса уголовного права на основе действующего российского законодательства и сложившейся правоприменительной практики. В отличие от других изданий подобного рода, особое внимание в книге уделено освещению таких важных в научно-практическом смысле тем, как мотив преступления, свобода воли, определяющая деяние, нюансы психических расстройств, не исключающих вменяемости. Впервые в учебной литературе предложено подробное исследование школ уголовного права, представлено эссе о социальных основаниях уголовно-правового запрета.

Основной акцент сделан на полемических положениях Общей части уголовного права.

Содержание курса соответствует федеральному государственному образовательному стандарту высшего профессионального образования третьего поколения и методическим требованиям, предъявляемым к учебным изданиям.

Нормативные правовые акты приведены по состоянию на 1 октября 2025 г.

Для студентов высших учебных заведений, аспирантов, преподавателей и практикующих юристов.

УДК 343.2(075.8)

ББК 67.408.0я73

© Иванов Н. Г., 2019

© Иванов Н. Г., 2026, с изменениями

© ООО «Проспект», 2026

ПРЕДИСЛОВИЕ

Уголовное право представляет собой наиболее репрессивную из всех правовых отраслей. Его особая репрессивность обусловлена наказательным потенциалом, который способен лишить человека, преступившего черту нормативно положенной меры объективации собственного «Я», самого существенного блага — свободы, вплоть до его пожизненного отторжения от общества. Репрессивность уголовного права, которая значительно отличает данную отрасль от других правовых отраслей, заключается также в социально-негативной стигме, которую получает субъект, объявленный судом преступником.

Клеймо «преступник» следует за человеком повсюду. И несмотря на то что погашенная или снятая судимость юридически аннулирует все правовые последствия, с ней связанные, фактически субъект, ранее судимый, вызывает нечто вроде атавистической фобии, что влияет, в частности, на решение ряда социально значимых вопросов: приглашение на престижную работу, участие в избирательной кампании и т. п.

По сути, уголовное право есть совокупность норм, призванных решать человеческую судьбу. С помощью уголовного права человеческая судьба решается столь кардинально, что в дальнейшем это сказывается на всей жизнедеятельности индивида. Необходимо иметь в виду в данной связи, что ошибки правоприменителя, работающего с уголовно-правовыми нормами, способны изменить жизненные ориентиры и приоритеты человека, сместить его аксиологические акценты, а ошибки перманентного характера способны и вовсе породить криминального Левиафана, который будет требовать свою долю «общественного пиетета». Особенный репрессивный статус уголовного права, стоящего на страже наиболее значимых общественных интересов, предполагает в качестве непременного условия обращения с ним глубокое знание теоретических основ уголовно-правового регулирования.

С целью обеспечения специалистов необходимым объемом знаний и создаются учебные пособия, отражающие исторические этапы и современные тенденции развития вопросов, связанных с единственно значимой для уголовного права темой — преступление и наказание.

Предлагаемый курс несколько отличается от изданных современных учебных пособий по уголовному праву. Его главное отличие — в более подробном освещении вопросов, которые, с одной стороны, представляют наибольшее значение в уголовно-правовом регулировании, а с другой — не находят единообразного разрешения в теории. И это пагубно отражается на решении практических правоприменительных вопросов. Подробно рассмотрены, в частности, столь острые и принципиально важные вопросы, как мотив преступления, понятие умысла. Включен параграф о свободе воли или, что более правильно, о свободе выбора варианта поведения.

Курс начинается с обзора о школах (направлениях) уголовного права. Знание о школах (быть может, необходимое упоминание о них), как известно, не только способствует повышению эффективности исследовательской работы, но и позволит оценить нормативные нововведения с позиций их фундаментальной основы, даст возможность заниматься нормотворчеством с учетом онтологических положений уголовно-правовых направлений, познакомит читателя с оригинальными идеями представителей различных направлений, которые были нацелены на решение единственного вопроса — создания возможности эффективного сдерживания преступности (в частности, с помощью уголовно-правовых законоустановлений).

В определенном смысле прав был Платон, утверждавший, что эффективно воздействовать на преступность можно с помощью хороших законов, а такие законы способны выйти из недр школы, представителем которой законодатель и является.

В процессе работы над курсом сделана попытка отойти от позиций догматического изложения, полагая наиболее приемлемым располагать материал по правилам «свободной стилистики».

В результате освоения дисциплины студент должен:

знать принципиальные положения Общей части уголовного права, включая ее институты;

уметь ориентироваться в институтах Общей части уголовного права с учетом того положения, что нормы Общей части являются фундаментом для квалификации преступлений, представляя собой основные ориентиры и основополагающие императивы, касающиеся всех норм Особенной части уголовного законодательства;

владеть навыками оперирования нормами Общей части уголовного законодательства в рамках ее институтов;

быть компетентным в профессиональном анализе нормативного материала, представленного в Общей части уголовного законодательства.

ПРИНЯТЫЕ СОКРАЩЕНИЯ

1. Нормативные правовые акты¹

Конституция РФ — Конституция Российской Федерации, принята всенародным голосованием 12.12.1993 (с учетом поправок, внесенных Законами Российской Федерации о поправках к Конституции Российской Федерации от 30.12.2008 № 6-ФКЗ и № 7-ФКЗ)

ГК РФ — Гражданский кодекс Российской Федерации: часть первая — Федеральный закон от 30.11.1994 № 51-ФЗ; часть вторая — Федеральный закон от 26.01.1996 № 14-ФЗ

ГПК РФ — Гражданский процессуальный кодекс Российской Федерации — Федеральный закон от 14.11.2002 № 138-ФЗ

КоАП РФ — Кодекс Российской Федерации об административных правонарушениях — Федеральный закон от 30.12.2001 № 195-ФЗ

НК РФ — Налоговый кодекс Российской Федерации: часть первая — Федеральный закон от 31.07.1998 № 146-ФЗ; часть вторая — Федеральный закон от 05.08.2000 № 117-ФЗ

СК РФ — Семейный кодекс Российской Федерации — Федеральный закон от 29.12.1995 № 223-ФЗ

ТК РФ — Трудовой кодекс Российской Федерации — Федеральный закон от 30.12.2001 № 197-ФЗ

УИК РФ — Уголовно-исполнительный кодекс Российской Федерации — Федеральный закон от 08.01.1997 № 1-ФЗ

УК РСФСР 1960 г. — Уголовный кодекс РСФСР — Закон РСФСР от 27.10.1960 «Об утверждении Уголовного кодекса РСФСР». Утратил силу

УК РФ — Уголовный кодекс Российской Федерации — Федеральный закон от 13.06.1996 № 63-ФЗ

УПК РФ — Уголовно-процессуальный кодекс Российской Федерации — Федеральный закон от 18.12.2001 № 174-ФЗ

2. Органы власти, организации

ВС РФ — Верховный Суд Российской Федерации

КС РФ — Конституционный Суд Российской Федерации

МВД России — Министерство внутренних дел Российской Федерации

ФСБ России — Федеральная служба безопасности Российской Федерации

3. Прочие сокращения

абз. — абзац(-ы)

БВС РФ — Бюллетень Верховного Суда Российской Федерации

гл. — глава(-ы)

ООН — Организация Объединенных Наций

п. — пункт(-ы)

подп. — подпункт(-ы)

разд. — раздел(-ы)

РСФСР — Российская Советская Федеративная Социалистическая Республика

РФ — Российская Федерация

СССР — Союз Советских Социалистических Республик

ст. — статья(-и)

США — Соединенные Штаты Америки

УК — Уголовный кодекс

ч. — часть(-и)

ВВЕДЕНИЕ
(эссе о социальных основаниях уголовного права и уголовного закона)

Амбиции автора, задумавшего создать масштабный фрагмент о социальных основаниях уголовного закона, заключались в том, чтобы создать целостную, объемную картину таких оснований начиная с зарождения сакральных этапов законодательствования. Однако при ближайшем рассмотрении, а иначе говоря, при внимательном исследовании существа вопроса выяснилось: тема социологической обусловленности уголовного права в том варианте онтологически скрупулезного изложения, который планировался автором, столь обширна и многогранна, что требует отдельного исследования монографического плана. Отказываясь от скрупулезного анализа темы социальной обусловленности уголовно-правовых запретов и полагая возможным дать соответствующий материал в других изданиях, считаю между тем необходимым предложить некую абстракцию, которая в обобщенном виде, отвлекаясь от нюансов объективно-субъективных свойств явления, способна, на наш взгляд, показать магистральное направление создания, развития и новеллизации уголовного закона, который благодаря усилиям легистов стал изучаться в рамках уголовного права, в результате чего, таким образом, образовался самостоятельный правовой (уголовно-правовой) исследовательский цикл. В качестве парадигмы абстрактного эссе о происхождении уголовно-правовых запретов полагаем возможным устремить взоры в историю, изучение которой отчетливо показывает инварианты развития правовых отношений.

«Для того чтобы общество существовало, нужны были законы, подобно тому как любая игра нуждается в правилах»². Эта сентенция великого просветителя как нельзя лучше отражает всю сущность законоустановлений, и вполне естественно предварить ею предлагаемое читателю эссе.

По большому счету нормы уголовного закона имеют в качестве фундамента социально-экономические метаморфозы. Констатируя данное положение, мы, как было заявлено вначале, отвлекаемся от нюансов, учитывающих психофизиологические и ролевые сюжеты поведенческих актов, которые принимаются во внимание при создании специальных привилегированных составов или составов с отягчающими обстоятельствами. Мы отвлекаемся также от нюансов создания специальных норм, учитывая в кратком изложении предлагаемого эссе лишь фундаментирующую часть нормообразовательного процесса. Строго говоря, в предлагаемом эссе делается попытка проследить возникновение и развитие права (в частности, уголовного права) с использованием исторических реминисценций.

Как известно, правовая норма появилась с того момента, с которого появился первый забор собственника, через который перелезали «злодеи», посягая на то, что не принадлежало им. Пользуясь образным выражением Жана Карбонье, своим бытием норма обязана скандалу как первоначальному толчку для создания правовой нормы³, хотя первоначально, до периода варварских правд, существующие отношения регулировались посредством неписаных табу — предшественников современных правовых норм. Табу, кстати, также существовали благодаря первоначальному «скандалу» или для того, чтобы не допустить возможного конфликта идеологий. Запреты неписаного свойства образовывались для укрепления общественного блага, в религиозных целях, а также в целях демаркации социальных ролей (в России это был принцип «по Сеньке шапка»). Именно скандал, как некая социальная фрустрация, явился и до сего времени является первым камнем в основании правовых норм. При этом речь идет не только и даже не столько о скандале между двумя эгоистичными индивидами, но о скандале более масштабном — между господствующей политической идеей и ее противоположностью (инвективой). Платон в диалоге «Протагор» замечательно описывает начальный этап появления правовых норм с помощью парафраз мифических повествований: когда люди на начальном этапе бытия стали стремиться жить вместе, то из этой затеи ничего не получилось, ибо они начали тут же обижать друг друга. Тогда Гермес спросил Зевса: «Нужно ли правду и стыд дать всем людям?» «Всем, — сказал Зевс, — пусть все будут к ним причастны; не бывать государствам, если только немногие будут этим владеть, как владеют обычно искусствами. И закон положи от меня, чтобы всякого, кто не может быть причастным стыду и правде, убивать как язву общества»⁴.

Весьма интересен в данном контексте библейский сюжет, блестяще иллюстрирующий Платонов миф.

После исхода из Египта, когда израильтяне покорились воле Моисея и отвергли идолов, Моисей вновь отправился за заветом и отсутствовал так долго, что его посчитали пропавшим. Как только израильтяне смирились с пропажей Моисея, его брат Аарон, первосвященник, между прочим, приказал сделать из золотых изделий, которые израильтяне сняли с себя, золотого тельца, которого сам обделал резцом, поставил перед ним жертвенник и провозгласил устройство «праздника Господу». Во время совершения очередной жертвы с надлежащими плясками неожиданно явился Моисей. Несмотря на извинения Аарона, Моисей уничтожил идола. Но этого оказалось мало для того, чтобы скандал более не принимал форм протеста против господствующих воззрений. Моисей посчитал необходимым сначала ввести террористические методы воспитания. Для этого он призвал левитов, вооружил их мечами и приказал пройти по стану от ворот до ворот и обратно, убивая без различия всех попавшихся. После состоявшегося кровопролития были введены новые, довольно жесткие законы, регламентировавшие каждый малейший шаг евреев. Они содержали императивы запретов и известны в миру как Декалог, или Десять заповедей (Исх. 20:1–17; Втор. 5:6–21).

Подчинение табу, как начальный этап нормативного регулирования общественных процессов, поддерживалось местью, которая сначала регламентировалась обычаем, а затем, по мере развития общества, превращается в возмездие, характерное для всех карательных санкций практически всех эпох. Россия, как и другие страны, не избежала этапа табу, за нарушение которого следовала месть. Однако по мере возрастания власти правителя (для России — великий князь) именно он становится верховным судьей и законодателем и именно от его имени создаются правовые нормы и вершится правосудие. Но и во время первоначального, эмбрионального развития права и закона, которые основывались на клерикальных нормативных установках даже после того, как прошел период десакрализации нормативного материала, верховный судья и законодатель творили нормы по большей части и главным образом не прихоти ради, а ради того, чтобы «укротить» возникший конфликт, т. е. скандал, или для того, чтобы не допустить скандала назревающего, подсознательно исповедуя тезис о том, что право необходимо не для построения рая на земле, а для недопущения ада. В России, например, именно благодаря клирикам была введена смертная казнь после того, как священники пришли к князю и уговорили его ввести «убиение» в качестве наказания, выдвинув аргумент — «разбои размножились». В дальнейшем русичи (так наших предков называли византийцы, которые стали эталоном для государственно-правового развития великой Руси) предпочли копировать нормоустановления у тех народов, с которыми наиболее близко познакомились, главным образом у греков-византийцев. Так, например, в византийском законодательстве в связи с ростом злоупотреблений с весами со стороны купцов при торговых операциях было введено правило, согласно которому торговые меры и весы должны храниться в церковных притворах. Дабы избежать византийского «торгового скандала», в Уставе святого Владимира «О судех церковных и десятине» было введено точно такое же правило, которое существовало в Византии.

Скандал, или событие, нуждающееся в регулировании, является источником правовых норм не только в первоначальный период развития права, но и в дальнейшем его эволюционном изменении. Достаточно вспомнить опыт законодательства Ликурга и Солона, которые столь оригинально отреагировали на царившую в их полисах нестабильность, что введенные ими законы соблюдались веками без изменений, поскольку с помощью установленных императивов законодатели добились не только подчинения закону, но и воспитали нравственные чувства в гражданах.

А. А. Герцензон справедливо замечал: «Не ограничиваясь описанием, социологическое исследование проблем уголовного права должно объяснять те социальные закономерности, которым подчинены и эти явления, и соответствующие им понятия, нормы, институты уголовного права»⁵. Такой закономерностью является социальное бытие в его многообразии единства и противоположностей. Социальное бытие развивается циклично, причем каждый цикл непременно сопровождается противоречивыми тенденциями, в которых проявляется игра или, как называли классики материализма, борьба противоречий. Но ведь борьба есть развитие. Право, реагирующее на игру случайностей в социальном бытии или на бытийную игру развития, также прогрессирует посредством реагирования либо на вновь возникающие общественные отношения, либо на прогнозируемые отношения в будущем (превентивная роль права). В этом смысле необходимо согласиться с мнением Л. И. Спиридонова, отмечавшего, что «…социальная обусловленность права предполагает, что оно меняется не только вследствие революционных, но и вследствие эволюционных изменений общественного строя. Именно здесь ключ к пониманию того, что право не имеет собственной истории: этапы его развития в целом совпадают с этапами развития общества»⁶, которые, добавим мы, всегда полны противоречий и содержат в себе неисчерпаемое число реальных и возможных скандалов, на которые необходимо реагировать в обязательном порядке.

Большинство исследователей социологии уголовного права делали акцент на экономических отношениях, которые обусловливают появление правовых норм. Даже преступления против личности определяли через экономический критерий. Так, Л. И. Спиридонов, последовательный апологет экономических отношений как фундамента правовых норм, пишет: «Наносимый индивиду удар может повредить здоровью товаропроизводителя со всеми вытекающими отсюда социально-экономическими последствиями. В этом смысле он — “удар” по обществу»⁷. Такого рода «экономический» подход для объяснения «правовой эволюции» характерен практически для всех почитателей Марксовой теории, которую мы вовсе не собираемся подвергать критике. Напротив, в теории Карла Маркса о влиянии товарного производства на развитие государственности представлена логически и исторически обоснованная идея зависимости права от экономических отношений, что подтверждается историческим эмпиризмом. Так, например, с того времени, когда на Руси наряду с лично свободными смердами появились частновладельческие (боярские) смерды, норма о самоуправстве, предусмотренная ст. 78 Русской Правды (Пространная редакция), была новеллизирована в сторону ужесточения ответственности, поскольку частновладельческий смерд был своего рода товаром, за продажу которого можно было выручить определенную сумму денег. Подобным образом законодатель постоянно реагировал на изменения экономических отношений. Однако сводить правовую эволюцию исключительно к экономическим отношениям представляется не совсем точным, поскольку не учитываются и иные факторы, на наш взгляд, безусловно влияющие на формирование законодательных сборников. К таким факторам помимо экономических и социальных связей следует также относить: личностные особенности законодателя или субъективный фактор, нравы и обычаи, географическое положение государства, периоды реформ и катаклизмов.

Субъективный фактор можно подразделить на три группы, в зависимости от психофизиологических особенностей лиц, заинтересованных в издании закона, или избранной ими социальной роли. Первая группа — сильные, харизматичные натуры. История предлагает богатейшие примеры таких фигур и их законодательных произведений. Так, Ликург, спартанский законодатель, создал столь совершенные нормативные акты, что навсегда остался непревзойденным законодателем всех времен. Плутарх отмечает, что Ликург «на деле создал государство, равного которому не было и нет, явивши очам тех, кто не верит в существование истинного мудреца, целый город, преданный философии»⁸. Заслуги Ликурга на законодательном поприще были увековечены воздвижением храма в его честь. Скандалом, обусловившим появление ликурговых законов, было современное ему положение в Спарте, а именно — свойственная греческим полисам распущенность нравов, способная с неизбежностью привести к гибели государства.

Вторая группа — фигуры с ущербной психикой. Нерон, о котором его отец Домиций сказал, что от него и Агриппины ничего не может родиться, кроме ужаса и горя для человечества⁹, во имя собственных болезненных амбиций переменил существовавшие до него законы. В частности, он установил, что по завещаниям вольноотпущенников в его пользу должны отходить не половина, а пять шестых их имущества, поскольку считал несправедливым и обидным для себя наследовать мало.

Нерон, как известно, любил лицедействовать и приходил в гнев, если его лицедейство принимали недостаточно восторженно. В связи с этим он издал закон об оскорблении величества, наказанию по которому подвергались люди, произносившие любые слова, приходившиеся не по нраву императору. Создание законов такого рода происходило на фундаменте, можно сказать, «сублимированного скандала», поскольку Нерон таким образом защищал себя от воображаемых опасностей, выбирая варианты социально негативных решений.

Третья группа — лоббисты. Л. И. Спиридонов приводит один из множества примеров, иллюстрирующих факт лоббистских влияний на развитие законодательства: «Когда молодому капиталу, рвущемуся к экономическому господству, потребовалась свободная рабочая сила, крестьяне многих стран тотчас же были лишены земли и прочих средств производства: их частную собственность нагло попрали “на самых законных основаниях”. Более того, этот позорный для капитализма исторический этап ознаменовался еще и тем, что новое уголовное законодательство объявило согнанных с земли людей преступниками. Нещадно карая обездоленных за малейшие правонарушения, уголовная юстиция пригнала их посредством виселиц, позорных столбов и плетей на узкую дорогу, ведущую к рынку труда»¹⁰. Скандалом в данном случае послужило отсутствие необходимой рабочей силы, способной обеспечить капиталистическую непрерывность производства.

Нравы и обычаи были непременными спутниками законодательных установлений всех эпох. Иначе не могло и быть, поскольку укоренившиеся традиции поддерживались обществом, строго соблюдались членами социума и чаще всего носили сакральный характер, а потому авторитет их был непререкаем. Например, обычай гостеприимства, который поначалу носил сакральный характер, о чем свидетельствует, в частности, Библия (притча об истреблении Содома и Гоморры), затем в Риме превратился в объективное право (jus hospitii) и уже в окончательном варианте обрел форму гражданско-правового договора гостиничного найма.

В современном российском и практически во всех зарубежных уголовных кодексах в том или ином варианте предусмотрена возможность освобождения от уголовной ответственности в результате деятельного раскаяния, которое первоначально существовало в виде сакральных обычаев. Библия содержит притчу о блудном сыне, который был полностью прощен за свое искреннее раскаяние в грехах. Можно с определенной долей уверенности утверждать, что онтогенетический обычай прощения кающегося есть основание соответствующих норм об освобождении от уголовной ответственности.

Даже нормы об убийстве были первоначально сакральны. Достаточно вспомнить притчу о Каине и Авеле, которые были первыми детьми Адама и Евы. Как известно, Каин убил Авеля из зависти, ибо Господь призрел только дары Авеля. И тогда Господь установил наказание, которое, пожалуй, следует признать даже более жестоким, чем смертная казнь. Господь повелел: «Когда ты будешь возделывать землю, она не станет более давать силы своей для тебя; ты будешь изгнанником и скитальцем на земле»¹¹. Если вспомнить историю Агасфера, вечно скитающегося и не находящего покоя, просящего смерти, но никогда ее не получающего, тогда станет понятно, что такое наказание по человеческим меркам чудовищно.

Убийство Каином Авеля было первым убийством, известным истории, хотя и мифической. Тем не менее обычай требовал строгих санкций за такой поступок, и они были представлены первоначально в варварских правдах в виде мести, а затем в форме государственной кары.

Географическое положение, которое выделено в качестве фактора, влияющего на появление законов, включает в себя климат, качество почвы и пр., на чем настаивал Ш. Л. Монтескье, рассуждая о духе законов¹². Данный фактор, на наш взгляд, не имеет такого глобального значения, как предыдущие, однако он также находит отражение в законодательстве, хотя отдельные авторы весьма скептически относятся к подобным утверждениям. Дабы не утруждать скептиков излишней полемикой, носящей скорее схоластически-догматический характер, будем исходить из принципа эмпиризма, иллюстрируя гипотезы примерами. Так, в УК Армении предусмотрена ответственность за изготовление и сбыт фальсифицированного вина, фальсифицированной водки или иного фальсифицированного алкогольного напитка (ст. 207). Связь нормы УК Армении об ответственности за фальсификацию алкогольных продуктов с географическими особенностями государства обусловливается по меньшей мере двумя факторами. Во-первых, крайней скудостью плодородных почв на территории Армении, которая славится своими горными возвышенностями и характеризуется каменистыми равнинами. По причине каменистых почв сельскохозяйственные культуры в Армении требуют значительно большей заботы и ухода, чем в странах с черноземными землями. Между тем определяющее значение в сельском хозяйстве государства имеют виноградарство и плодово-ягодные насаждения, из которых делают имеющие мировую известность коньяки и вина, играющие практически главную роль в экспорте, а следовательно, и в пополнении бюджета страны.

Во-вторых, учитывая серьезные трудности, связанные с посевом сельскохозяйственных культур и сбором урожая, в частности плодово-ягодных растений, и их роль в изготовлении итогового экспортного продукта в виде различного рода алкогольных напитков, имеющих собственный, ни с чем не сравнимый бренд, была введена уголовная ответственность за подделку спиртосодержащего продукта, вкусовые качества которого уникальны, но произвести который непросто в связи с особенностями почвы.

Российское законодательство также ориентируется на географические особенности региона, предусматривая в зависимости от геофизических характеристик территории соответствующую ответственность. Так, Федеральным агентством по рыболовству устанавливаются правила производства рыбного промысла, которые варьируются в зависимости от территориальной, т. е. климатической принадлежности соответствующего бассейна. Часть 2 ст. 8.37 КоАП РФ предусматривает ответственность за нарушение правил, регулирующих рыболовство. Норма ст. 8.37 КоАП РФ бланкетная, ориентирующая правоприменителя на утвержденные Федеральным агентством по рыболовству Правила. Но, например, правила рыболовства для Дальневосточного рыбохозяйственного бассейна иные, чем для Чукотского бассейна. Разница заключается как в видовых особенностях рыбы, так и в орудиях, которыми производится вылов. Следовательно, и ответственность будет неодинаковой, поскольку если, например, для одного бассейна разрешено применять траловые мешки, а для другого нет, тогда в первом случае ответственность исключается, а во втором субъект будет нести бремя репрессий, предусмотренных административным законодательством. Отметим, что ст. 163 УК РСФСР 1960 г. предусматривала уголовную ответственность за производство рыбного промысла без надлежащего на то разрешения. Законодатель, однако, счел такое деяние не столь существенным, чтобы оставлять ответственность уголовную, и перевел его в разряд административно наказуемых деликтов.

Примеры из законодательства Армении и России наглядно иллюстрируют определенное влияние географического положения государства на развитие его законодательства. Скандал в ракурсе влияния географического положения государства на формирование законодательства следует понимать фигурально: не замечая особенностей географических характеристик государственного образования, законодатель вынужденно столкнется с ними в конкретной ситуации, и тогда уже они будут диктовать свою волю, заставляя учитывать их в законодательных нормах.

Скандал, связанный с периодом реформ и катаклизмов, думается, не нуждается в тщательном обосновании. Достаточно обратить внимание на новеллы российского законодательства периода распада СССР и построения развитого капитализма на бескрайних просторах российской державы. Нормы, посвященные миграции, ценным бумагам и их владельцам, законопроекты о рейдерстве — несомненное свидетельство вынужденной реакции государства на резко меняющиеся условия социально-экономического бытия державы и, соответственно, на мимикрию вариантов криминальных амбиций. Блестящая иллюстрация сказанному — тотальная новеллизация УК РФ в связи с СВО.

Современное российское уголовное законодательство уверенно следует тенденциям исторической обусловленности правовых норм, реагируя на возникающие или потенциально возможные по мере развития и усложнения социума «скандалы». Масса изменений, которые произошли в УК РФ с момента вступления его в силу, — подтверждение тому. Так, например, ксенофобия к лицам иной национальности или иного вероисповедания, которая приобрела не только в России, но и в мире угрожающие масштабы (вновь возгоревшийся скандал), заставила, в частности, российского законодателя новеллизировать УК РФ нормами, направленными на улаживание такой конфликтной ситуации. И российский уголовный закон был подвергнут тотальному преобразованию, особенно в 2007 г., в плане создания норм, посвященных ответственности за преступления экстремистской направленности.

Для того чтобы создать норму закона (в частности, уголовного закона), разумеется, недостаточно только зафиксировать и пережить «скандал». Необходима еще масса составляющих, нуждающихся в анализе: субъективные позиции человека, объективные обстоятельства, детерминирующие преступное поведение, международная ситуация, экономические возможности законодательной реакции, возможность реагирования посредством норм иных правовых отраслей и т. д. Но первоначальный толчок для создания законодательного императива дает все же ситуация дисгармонии общественного формирования, которая возникает в результате события, нуждающегося в правовом регулировании.

Глава 1. ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ (ШКОЛЫ) В НАУКЕ УГОЛОВНОГО ПРАВА

В результате изучения данной главы студент должен:

знать основные течения в области уголовно-правовой мысли, способствовавшие формированию институтов уголовного права;

уметь ориентироваться в классических направлениях уголовно-правовой мысли;

владеть навыками реализации идей существующих школ уголовного права при формировании уголовно-правовых норм.

Изучение существовавших и существующих ныне направлений в науке уголовного нрава имеет многоцелевую задачу. Прежде всего это необходимо для предупреждения научной тавтологии. Во-вторых, уголовно-правовые школы влияют на создание законов, кодексов, будучи фундаментом нормативных положений. В зависимости от преобладания того или иного направления уголовный закон несет его положительные и отрицательные стороны, а последние могут быть преодолены посредством знания альтернативных возможностей, которые заключены в других научных направлениях. В-третьих, правовые школы влияют на правоприменительную практику, поскольку во многих случаях предопределяют реализацию норм уголовного закона. Наконец, в-четвертых, знание школ уголовного права значительно обогащает студента, позволяя ему не только метафизически поглощать преподаваемый материал (не в этом главная цель обучения), а иметь собственное мнение об изучаемых нормативных образованиях.

Имея в виду, что школа — это система взглядов, определяющих конкретное научное направление, в дальнейшем мы будем исходить из этой общей посылки.

В современной учебной литературе школы уголовного права традиционно сводятся к трем направлениям — классическому, социологическому и антропологическому¹³. Представляется, что такое деление хотя и учитывает основные признаки, характеризующие всевозможные модификации названных направлений, однако историю уголовно-правовых воззрений отражает неполно. Ее, на наш взгляд, следовало бы начинать с религиозных интерпретаций правовых явлений, которые сменила теория естественного права. Представляется, что система уголовно-правовых направлений должна выглядеть следующим образом: религиозно-правовые воззрения, или клерикальная система права, которая получила дополнительный современный импульс в трудах В. С. Соловьева, теория естественного права, классическая теория, социологическое и антропологическое направления.

Уголовное право, как и право вообще, изначально было религиозным. Так, в Египте Десять книг Гермеса, которые заключали в себе уголовно-правовые нормы, назывались жреческими. В Древней Греции считалось, что правосудие находится в руках Гермеса, а наказание является божьей карой, о чем неустанно напоминал Платон в своих диалогах¹⁴. Известно, что Ликург, выдающийся спартанский законодатель, создавший практически идеальное государство, приступил к составлению своих законов только после того, как получил одобрение Аполлона Дельфийского.

В империи инков (XV в.) законы провозглашались именем Солнца, которое инки почитали в качестве главного божества. Исследователь истории инков Инка Гарсиласо де ля Вега писал: «Для того чтобы те законы выполнялись бы с любовью и уважением, имело также большое значение то, что они считали их божественными, ибо как они в своей никчемной религии считали своих королей сыновьями Солнца, а Солнце — богом, так для них было божественным указанием любое обычное приказание короля, сколько бы он сам ни издавал частных законов ради общего блага»¹⁵.

В Византийской империи церковные каноны, санкционируемые императорами, признавались имеющими силу государственных законов. По мере того как взаимодействие между церковью и государством становилось сильнее, церковные каноны и светские законы оказались соединенными в одном систематическом сборнике и, более того, объединялись едиными титулами. Таким образом были составлены сборники смешанного содержания — Номоканоны. Существовали так называемые покаянные номоканоны, которые назывались пенитенциалами, где регулировалась система искуплений греховных поступков.

Со времен папской революции право было проникнуто идеей исцеления, поэтому канонические сборники назывались уложениями о наказаниях или книгами покаяний, где за различные грехи налагались различные наказания. Книги покаяний опирались на принципы раскаяния и прощения, поэтому в них были предусмотрены хотя и варварские на взгляд современного юриста, но для того времени действенные меры учета искренности подсудимого, кающегося в грехах. Именно в этот период клятва стала важным аргументом в невиновности обвиняемого. Более того, провозглашался библейский постулат любви, который, строго говоря, отрицает закон. В законах Этельреда читаем: «Где у тэна есть выбор из двух, любовь или закон, то есть полюбовное улаживание или суд, и он выбирает любовь, то соглашение имеет такую же силу, как суд»¹⁶.

Божественность происхождения власти не могла не отразиться на клерикально-непререкаемых императивах закона, который обосновывался божественным авторитетом. А поскольку суд вершил «Божьей милостью Василевс», принятые им законы считались священными. В Византийской империи в данном контексте был принят принцип Ульпиана princeps legibus solutus est (государь не связан законами). Видный исследователь византийской культуры И. П. Медведев, ссылаясь на византийских авторов, отмечает: «Законы легализовали принцип, согласно которому то, что ему, императору, угодно, имеет силу закона»¹⁷. Таким образом, византийские императоры продолжили торжество правового символизма, заложенного еще в период неписаных законов.

Русская Правда, как утверждал В. О. Ключевский, была построена на Ветхом Завете¹⁸, с непременными компиляциями из византийских правовых источников (Номоканон, Прохирон). Создавая законы, российские князья ссылались на Божью мудрость, сопровождая свои нормативные повеления ссылками на Священное писание. Так, в период судебной реформы, предпринятой Владимиром Святым в ответ на увеличение числа разбоев, князь вынужден был прислушаться к мнениям клириков, требовавших казни разбойников, на что князь отвечал, что боится греха.

Клерикальный символизм в праве еще более укрепился со времени воцарения Ивана Грозного, который дерзал приравнивать себя к Вседержителю. В опричных постановлениях Ивана Грозного царь и Бог объединялись в единое целое: посягательства на царя и его решения становились одновременно посягательством на Боа (практически такие же основания уголовно-правовых репрессий имели законодательные сборники других государств в начальном периоде их развития), а наказание, соответственно, превращалось в Божью кару. В правоприменительных решениях ссылались, как правило, на Бога, приводились библейские тексты. Так, Иван Грозный в первом послании к Курбскому писал: «Бог наш Троица, прежде всех времен бывший и ныне сущий, Отец и Сын и Святой Дух, не имеющий ни начала, ни конца, которым мы живем: и движемся, именем которого цари прославляются и властители пишут правду»¹⁹.

Такими непререкаемыми аргументами Иван Грозный оправдывал репрессивные правовые установления.

Определив клерикальное направление в развитии уголовного права, царь по-своему стал трактовать уголовно-правовую теорию. Появилась основа для дальнейшего развития символизма в праве. Караться стали не столько деяния (они могли быть даже прощены), сколько умысел, который рекомендовано было считать опаснее конкретного поведенческого акта: «И разве твой злобесный собацкий умысел не похож на злое неистовство Ирода, явившегося убийцей младенцев?»²⁰ Мнение царя как предстателя Бога (начало такому официальному пониманию было положено византийским Прохироном) стало определять уголовно-правовую теорию в целом, а сам государь находился под эгидой принципа Ульпиана princeps legibus solutus est (государь не связан законами).

Такое же «символическое» отношение к уголовному праву характерно для других государств в начальном периоде их развития²¹. Например, законы лангобардов (независимый племенной союз, существовавший на территории современной Италии в VI в.) основывались на религиозном обычае, издавались единовременным эдиктом короля, который собственные идеи провозглашал именем Бога.

Правовой символизм, характерный для начала развития государственности, приводил к правовому нигилизму (столь характерному и для России современного периода), поскольку основанием судебных решений были не правовые нормы, а божественное писание или (в большей мере) его интерпретация главой государства. Недаром аргументом равноапостольного князя Владимира против смертной казни была ссылка на Библию: «Греха боюсь». И лишь иное толкование Библии клириками убедило князя впервые ввести на Руси наказание в виде смертной казни.

Правовой нигилизм приводил к тому, что просители справедливости предпочитали ссылаться не на нормы закона, а на милость Божью. Особенно ярко проявилось это в православной России, где при обращении к чиновнику ссылались на «Бога ради»²². В дальнейшем развитии государственности клерикальное направление существенно изменилось, стали появляться иные уголовно-правовые воззрения. Однако и в Средние века (Лютер, Кальвин), и в Новое время оно так или иначе возрождалось, обогащая уголовно-правовую мысль столь необходимой для нее рефлексией.

Рефлексия заключалась в том, что Христос пришел в суетный мир вовсе не для того, чтобы нарушить закон, а для того, чтобы исполнить его. В Евангелии от Матфея Господь в Нагорной проповеди провозгласил истинность и незыблемость закона, который он пришел исполнить (Матф. 5:1), но вместе с тем Господь посчитал необходимым внести в закон некоторые новеллы, о чем Господь поведал ученикам: «Вы слышали, что сказано: око за око и зуб за зуб. А Я говорю вам: не противься злому. Но кто ударит тебя в правую щеку твою, обрати к нему другую» (Матф. 5:38) и т. д. В Нагорной проповеди Господь дал понять, что, коль скоро закон необходим, покуда нет торжества веры, он должен быть максимально либерален и не в нем главная сила. Главная сила бытийной гармонии заключается в любви и вере. Однако закон все же должен карать человека, преступившего его запреты, а посему с таким человеком следует поступать так, как поступил и он: «Итак, во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки» (Матф. 7:12). Таким образом, талион был не чужд евангелийской эпохе развития права. Отчасти поэтому наказание в праве существовавших в тот период теориях (Ансельм) рассматривалось через страдание и божественное прощение в терминах единой структуры справедливости. Человек страдает за ослушание и таким образом платит ту цену, которая примерно соразмерна совершенному греху, т. е. злу, причиненному им божественному порядку. Господь принес в жертву за искупление грехов человеческих Своего Сына, чтобы царили порядок и справедливость. Грехи человечества были отпущены. Но отпущение грехов накладывало на человечество особую ответственность — избегать зла и добровольно подчиняться порядку. Неподчинение, но не просто неподчинение, а добровольное избрание греховного поступка, должно караться. Строго говоря, карался не сам поступок, а его добровольный выбор. Таким образом, наказание становится вполне законным, но законным становится и искупление в случаях покаяния.

Более того, папская революция с эдиктами Григория VII породила схоластическое отношение к праву, в пределах которого божественное откровение стало интерпретироваться с позиций рационализма, находя благодатную почву в евангельских притчах. Так, запрет на применение силы поначалу базировался на общей библейской посылке «не убий», но Новый Завет содержал и исключения из общего правила, когда силу применять все же было возможно, как, например, для отражения нападения. В Евангелии от Луки есть эпизод мольбы женщины к судье, выраженный в такой стилистике: «В том же городе была одна вдова, и она, приходя к нему, говорила: защити меня от соперника моего» (Лука 18:3). В другом месте Иисус говорит своим ученикам: «…кто имеет мешок, тот возьми его, также и суму; а у кого нет, продай одежду свою и купи меч» (Лука 22:36). Этот фрагмент толкуется как вероятность самозащиты или защиты важнейших ценностей от нападений и осквернений.

В Риме было выработано правило, гласящее: vim vi repellere licet (силу можно употреблять для отражения силы), которое действовало не как всеобщий масштаб, а применительно к конкретным ситуациям. Европейские юристы в итоге переделали римское, а вернее, библейское правило в право необходимой обороны, снабдив библейский флер рационалистическим обоснованием естественного права.

Исключительно на библейских традициях основан институт освобождения от уголовной ответственности в результате деятельного раскаяния, поскольку покаяние предполагало прощение грехов Спасителем. Но самым главным достижением клерикальной школы следует считать формулу, провозглашенную Петром Ломбардским в XII в., ставшую впоследствии основным постулатом Декларации прав человека и гражданина, порожденной Великой французской революцией: non enim consisteret peccatum, si interdiction non fuissert (нет греха, если не было запрета).

В современной модели уголовно-правовых теорий клерикальное направление, подвергнутое существенной социальной новеллизации, представлено теорией В. С. Соловьева.

Согласно концепции В. С. Соловьева, в основе нормального общества должен лежать духовный союз или церковь, обусловливающая собой цели общества. Право же призвано пролагать лишь границу, но не цели или содержание деятельности.

Право, согласно концепции В. С. Соловьева, представляет собой низшую отрицательную степень добродетели, поскольку безразлично относится к цели поступка. Если истинная добродетель требует любви исходя из библейского постулата, заимствованного И. Кантом, — поступай так, чтобы поведение твое было помощью для ближнего, то право требует лишь, чтобы никто никого не обижал. Для права героическое самоотвержение и своекорыстный расчет безразличны: оно не требует первого и не защищает второе.

Опираясь на положения Нового Завета, а именно на послания Апостола Павла к галатам и на первое послание Апостола Павла к Тимофею, где Апостол, в сущности, противник закона, рассуждал о необходимости закона только для беззаконных, В. С. Соловьев вынужден был признать необходимость права для государственных образований, но необходимость лишь временную, ибо «закон упраздняется благодатью»²³ и право отомрет, как только на земле станет господствовать любовь²⁴.

Клерикальный символизм ученого естественно отразился и в его рассуждениях на тему уголовного законодательства. Согласно В. С. Соловьеву, оно базируется вовсе не на понятии виновности и наказания. Учитывая временный характер уголовного права, как и права вообще, законодатель преследует исключительно утилитарные цели, которые заключаются в пресечении преступлений. Следовательно, наказание имеет единственную цель — устрашить преступника. В крайнем случае — избавиться от него, применив смертную казнь: «В сущности, с государственной точки зрения смертная казнь преступника есть то же, что расстреляние бешеной собаки, причем никто не предполагал никогда, чтобы бешеная собака была виновна в своем бешенстве»²⁵.

Понятие наказания как одиозного талиона следовало из общей метафизической концепции клерикалов-символистов и в особенности из понимания ими свободы воли. В. С. Соловьев примыкал к группе философов, которые считали свободу воли иллюзией. Воля человека детерминирована главным образом божественным промыслом. А коль скоро человек несвободен, наказание не может иметь никаких других свойств, кроме устрашения и мести, что делает его безнравственным (как и само право), но необходимым инструментом для государства, где господствует правовая норма, а не библейская добродетель.

Собственно говоря, именно безнравственность права светского, по убеждению клерикалов, отличала его от права божественного, поскольку первому присущ материально-принудительный характер, тогда как второму — нравственно-принудительный. Церковь, которая по преимуществу есть царство свободы, не может употреблять физической силы, как это делает государство; она действует только с помощью духовных средств, хотя элементы принуждения также присуще клерикализму, но такие элементы служат лишь внешней гарантией осуществления права божественного, тогда как высшая гарантия права клерикального толка заключается не в страхе, а в стремлении к справедливости.

Идеализм В. С. Соловьева в области уголовно-правовых установлений не исключал утилитаризма римлян, поскольку все же признавал необходимость (на данной ступени развития государственности) устрашения в виде уголовного законодательства с его системой репрессий. Ученый провозгласил очень важный для уголовного права тезис, почерпнутый им из работ Ш. Л. Монтескье, о необходимости главным образом предупредить преступление. В этих целях следует большее внимание уделять изучению мотивов делинквента, чтобы прогнозировать его поведение. Неполное знание о движущих силах человеческого поведения приводит, по мнению В. С. Соловьева, к правоприменительным ошибкам²⁶.

Клерикальный символизм в его начальной форме ограничивался ссылками на библейские тексты, развив впоследствии систему взглядов, где право оценивалось, во-первых, на основе символики Библии и, во-вторых, с позиций временного явления, когда на варварском этапе развития общества устрашение необходимо. Государство между тем нуждалось в иной теории, с помощью которой можно было доказать не только необходимость правовых норм, но и присущую им справедливость. Так появилась концепция естественного права, которая скорее была системой философских взглядов на общество, в том числе и на правовые установления.

Учение, которое не совсем верно привыкли называть естественным правом, является важнейшим идейным течением со времен античности и до наших дней. В отличие от права по закону (позитивного) греки называли совокупность норм, объединенных идеей «естественного права», «правом, справедливым по природе».

Естественное право в широком смысле предстает как совокупность всех «обязательностей» человеческой практики. Основанием естественного права служили три системы идей. Поскольку оно вытекало из клерикального символизма, то не могло не испытывать на себе идей предшествующего направления. Таким образом, одним из источников естественного права являлся божественный мировой порядок, именуемый в юриспруденции «космологическое естественное право». Пожалуй, в наиболее концентрированном виде космологическое естественное право выражено у стоиков, которые отождествляли законы этические с законами природы. Стоики полагали, что этические законы, как и законы природы, суть проявления мирового разума, а посему нравственность есть лишь особая форма осуществления всеобщего закона природы. Человеческая личность, как носитель божественного элемента, разума, имеет ценность независимо от принадлежности к государству и официальной религии. Право есть выражение всеобщего разума. Поэтому положительное право должно ориентироваться на нравственные основания клерикального толка. В свою очередь, Сократ, Платон, Аристотель утверждали, что в основе права лежит вечный незыблемый божественный порядок, который господствует во всех отношениях и является фундаментом положительного права. Этот порядок в виде нормативных предписаний вложен в сердца людей и составляет их сущность.

Другим источником естественного права считается человеческая сущность со всеми ее природными особенностями. Это направление получило название «антропологическое естественное право», которое делало акцент на мотивах человеческих поступков.

Наконец, третьим источником выступал разум, благодаря чему течение получило название «рациональное естественное право», или «разумное право». Испытывая в той или иной мере влияние клерикального символизма, философия естественно-правовой мысли внесла довольно важные новеллы, оказавшие влияние не только на развитие законодательных текстов, но и на практику их применения.

Наибольший авторитет в рамках философии естественного развития государственных надстроечных образований получило течение рационального, или разумного права, которое в интерпретации Гуго Гроция заимствовало некоторые положения из антропологического естественного права.

Рациональное естественное право основывалось на идеологическом наследии античности с ее верой в существование вечного и абсолютного всеобщего правового порядка, который можно постигнуть лишь a priori. Такое понимание права можно найти в литературных произведениях древнегреческих поэтов, оправдывавших нарушение писаного закона ради торжества закона неписаного (например, трагедия Софокла «Антигона»). Сократ утверждал, что существуют известные неписаные божественные законы, с которыми должны сообразовываться законы человеческие. Но когда божественное откровение перестали принимать в качестве источника права, вернулись к его обоснованию разумом. Эта теория выдвинула исходные положения, которые легли в основу реформы уголовного законодательства. Но для того чтобы реформы можно было осуществить, доктрина естественного права создала умозрительную конструкцию первоначального общественного договора, из которой и выводились как общие, так и частные рекомендации по конкретным вопросам уголовного права.

Аксиомой естественного права являлась посылка, согласно которой люди в соответствии со своей природой стремятся к свободным отношениям друг с другом. Являясь эгоистичными по натуре созданиями, они считают, что общественная жизнь необходима всем. Однако помимо эгоизма им присущ и разум: они предусматривают для себя такие нормы поведения, которые необходимы для защиты свободного сообщества. Спокойное и свободное сожительство составляет необходимый правопорядок. Отсюда аксиома — договоры должны соблюдаться (эта аксиома составляла также важнейшую идею эпохи Просвещения).

Гуго Гроций, определяя естественное право как «предписание здравого разума, коим то или иное действие, в зависимости от его соответствия или противоречия самой разумной природе, признается либо морально позорным, либо морально необходимым»²⁷, полагал, что оно вытекает из актов человеческой воли. В отличие от стоиков Гроций считал, что законы естественного права имеют такое же значение, как разум, и они необходимы, как необходимы законы логики. Законы естественного права совершенно не зависимы от божественной воли и существовали бы даже в том случае, если бы идея Бога не стала доминирующей (etsi daretur, Deum non esse). Следовательно, если разумная воля предписывает те или иные отношения как необходимые для общественного существования или как неотъемлемые от человеческой природы компоненты, то посягательства на них преступны. Так, право собственности как установленное волей человека является священным, и в силу естественного права любое посягательство на него — преступление.

Наказание, согласно доктрине Гуго Гроция, есть воздаяние за нарушенные «волеустановленные обязательности». Оно представляет собой зло, необходимость которого обусловлена причиненным злом. Рассматривая наказание с позиций клерикального символизма, Гуго Гроций между тем полагал, что, являясь возмездием, наказание должно приводить к благим последствиям. В связи с этим наказание преследует три цели: польза преступника, польза потерпевшего, польза общества. Для преступника наказание необходимо, чтобы лишить порок привлекательности (со временем эта позиция получила дальнейшее обоснование в трудах Ансельма фон Фейербаха под названием «теория психологического принуждения»). Потерпевший при назначении наказания преступнику получает гарантии неповторения аналогичных посягательств как со стороны данного лица (частное предупреждение), так и со стороны других потенциальных преступников (общее предупреждение). Для общества же наказание необходимо как возмездие за нарушение волеустановленных норм.

Идеи естественного права дали толчок появлению в уголовном законодательстве таких «поощрительных» норм, как необходимая оборона, крайняя необходимость, деятельное раскаяние, добровольный отказ. Основываясь на позициях талиона как естественно-правового воздаяния правонарушителю, Л. А. Цветаев выводил право необходимой обороны из недопустимости любого правонарушения, пренебрегающего нравственным законом: «Мы имеем право защищаться против нападающих на нас; мы имеем право предупреждать оскорбления, если намерение учинить нам злое обнаружено несомненным образом»²⁸.

Выводя свои принципы из разума или из природы человека, которая, однако, также почиталась разумной, а значит, нравственной, представители естественного права специально не интересовались ни социологическими, ни историческими вопросами. Они не исследовали специально, каким образом принципы естественного права реализуются в конкретной социальной среде. Основное внимание естественно-правовая школа уделяла рациональной основе права, но вместе с тем утверждалось, что граждане должны беспрекословно повиноваться законам, изданным государством, которому принадлежит право толковать естественные законы и издавать в развитие их положительные законы, снабженные принудительной силой.

Идеи естественного права были столь сильны, что явились философским обоснованием Французской революции. Со временем естественно-правовые идеи получают новую интерпретацию, что приводит к появлению иных направлений в развитии уголовного права. Однако в 40–50-е гг. прошлого столетия, несмотря на то что с полным основанием можно свидетельствовать о «вечном возвращении позитивизма», идеи естественного права получают новый импульс. Само выражение «естественное право», как дискредитировавшее себя критикой позитивистов, получило в наше время реабилитацию под названием «теория справедливости», главным проповедником которой считается Роулс. Она практически не отличается от естественно-правовых воззрений, поэтому нет смысла ее обсуждать.

Естественно-правовые воззрения противопоставлялись положительному праву в силу того, что последнее из-за своей естественной консервативности не может учесть новеллы общественной жизни. П. И. Новгородцев писал по этому поводу, что положительные законы с течением времени устаревают, а общественная жизнь уходит вперед и требует для себя новых законов. В силу этого в жизни постоянно возникают конфликты между старым положительным порядком и новыми прогрессивными стремлениями. Из таких конфликтов и зарождается естественное право как требование реформ²⁹.

Естественно-правовые воззрения, согласно которым право есть разумное, нравственное основание ответственности, до сего времени играют важнейшую роль как для составления законодательных сборников, так и для практического правоприменения. Следует согласиться с И. В. Михайловским, который различал две основополагающие функции естественного права. Первая — конститутивная функция, которая наделяет положительное право необходимым базисом. Поскольку естественное право представляет собой совокупность вечных и неизменных рационально-этических начал, составляющих часть мирового этического порядка, постольку оно, реализуясь в положительном праве, придает последнему устойчивость, постоянство и связывает положительное право с мировым этическим порядком, дает праву высшее освещение.

Вторая функция естественного права — нормативная, которая предполагает наличие критериев для оценки положительного права. Все дело в том, что положительное право может быть весьма далеким от совершенства, что характерно, в частности, для современного уголовного права России. Для познания сути несовершенства и возможности приблизиться к идеалу и существуют критерии естественного права, которые в данном случае выступают как идеальный шаблон, с которым следует соразмерять нормы положительного права³⁰.

Основополагающая черта и, пожалуй, заслуга естественного права заключается, во-первых, в том, что оно проповедовало нравственность как основу разумного законодательствования, поскольку законы должны быть основаны на разуме, а разум, в свою очередь, заключает в себе нравственные начала поступков исходя из постулата: делай так, чтобы твои поступки не служили помехой ближним, но чтобы твоя свобода могла быть полезна не только тебе, но и другим. В этом смысле проверка позитивного права естественными установлениями, покоящимися на разумных основаниях, несомненно, ценна для обеспечения нравственных основ позитивных нормоустановлений.

Как некий проверочный элемент, нормы естественного права фундируют позитивное законодательство, и в случае его несоответствия разуму вполне возможна «мятежная» ситуация. Как справедливо отмечал Е. Н. Трубецкой, «во всех революциях сказывается один и тот же факт: положительное право теряет значение права, когда оно перестает быть предметом убеждения той или другой общественной среды.

Этим неопровержимо доказывается существование норм нравственного или — что то же — естественного права, которое составляет идеальную основу и идеальный критерий всего правового порядка³¹.

Естественное право, как, впрочем, и другие направления юридической мысли, ставит во главу угла личность, которая и предстает в виде центральной фигуры, к которой или для удовлетворения потребностей которой стремится вся правовая система. Е. Н. Трубецкой отмечает в данной связи: «Все писанные и неписанные кодексы права могут претендовать на обязательное значение лишь во имя естественного права человеческой личности. Как только мы отвергнем это право, как только личность перестанет быть для нас ценною, весь правовой порядок тем самым падает в прах. Таким образом, последнее основание обязательности позитивного права есть такое право, которое составляет вместе с тем и внутренний закон нашего разума, или — что то же — естественное право»³². По сути дела, лозунг естественного права — все для человека на основе разумных оснований, покоящихся на нравственном фундаменте. Ну а поскольку естественное право регулирует отношения вечные, ибо вечно благо людей, постольку оно представляет собой неизменный метафизически незыблемый Кодекс, содержащий вечные правила поведения. Именно эта позиция естественного права подвергалась отчасти справедливой критике оппонентов, поскольку социальные отношения изменчивы, точно так же, как изменчивы, а лучше сказать, вовсе не одинаковы нравственные представления этносов. Так, для массагетов нравственным было престарелых родителей, не способных приносить пользу семье и общности, загонять на высокие деревья, с которых стариков сбрасывали и те погибали. А спартанцы считали вполне приемлемыми и даже поощряемыми кражи, если вор проявит такую ловкость, что избежит поимки.

В Средневековье нравственным почиталось сжигать вероотступников, а в капиталистическом обществе такое отношение к религиозной ортодоксии считалось недопустимым.

Разумеется, подобные аргументы существенны и должны быть приняты за истину. Но при этом необходимо иметь в виду, что изменчивость социальных отношений и позиций внутри этих отношений вовсе не означает изменчивости абсолюта в представлениях индивида вне зависимости от эпохи существования. Естественное право, выдвигая в качестве квинтэссенции своей онтологии вечные ценности, понимало под таковыми, прежде всего, индивида, а эта ценность всегда почиталась за первостепенную, независимо от времени и этнической ментальности. Кроме того, независимо от каких-либо обстоятельств, как, например, временной фактор существования социума, такие ценности, как жизнь, здоровье, имущество, честь, почитались всегда. Во все времена и во всех варварских правдах, а позже и в цивилизованных законодательных сборниках, названные ценности охранялись под эгидой самой репрессивной правовой отрасли, а именно под эгидой уголовного права. Так что естественно-правовые воззрения с их метафизикой нравственного основания запрета вполне логичны и не только приемлемы в современной законотворческой деятельности, но и желательны в ней как фундирующий и проверочный механизм соответствующих запретов. Без нормативов естественного права, т. е. без нравственных нормативов (что является, повторим еще раз, синонимом естественного права) существование позитивного законодательства не будет продолжительным. Либо оно изменится эволюционным путем, либо произойдет революция в виде отказа от подчинения нормам, в необходимости которых индивид разочаровался.

Рассуждая о практическом значении естественного права для современного законодателя, не представляю ничего лучшего, чем вновь сослаться на позицию князя Трубецкого: «То или другое решение вопроса о естественном праве представляет не только теоретический интерес: оно имеет огромное практическое значение. От того, верим или не верим мы в естественное право, и от того, как мы его понимаем, зависит все наше отношение к существующему, действующему праву. Отвергнув естественное право, мы лишим себя всякого критерия для оценки действующего права: если над правом действующим нет никакого другого высшего права, то в таком случае оно есть правда; чистый историзм должен привести нас к совершенному консерватизму; вот почему зародившаяся в начале прошлого столетия историческая школа действительно послужила оплотом тех реакционных тенденций, которые явились на смену идеям французской революции. Напротив того, признание естественного права вынуждает нас критически относиться ко всему исторически существующему, рассматривать всякую норму действующего права с точки зрения возможных улучшений и оценивать право с точки зрения правды»³³.

Естественно-правовые воззрения со всеми интерпретациями имели в виду нравственный идеал разумно-природного свойства, характерный для тех способов достижения благ, которые пропагандировала клерикальная теория — система разумно-нравственных оснований в отношениях между людьми. Поэтому естественное право, как правовой критерий и масштаб соразмерности нормативного материала нравственным константам, пускай даже идеального свойства, является масштабом и эталоном любого нормативного явления. В данном контексте естественно завершить исследование естественного права блестящей сентенцией Лео Штрауса, давшего в лапидарном виде полную характеристику этого направления: «Отказаться от естественного права — все равно, что утверждать, что всякое право есть позитивное право, а это значит, что то, что есть право, определяется исключительно законодателями и судами разных стран. Но ведь вполне допустимо, а иногда даже необходимо говорить о “несправедливых” законах или “несправедливых” приговорах. Принимая такое суждение, мы полагаем, что существует некий эталон справедливости и несправедливости, независимый от позитивного права и более высокий, чем позитивное право, — эталон, ссылаясь на который мы способны судить позитивное право»³⁴.

Вслед за теорией естественного права появилось новое направление — классическая школа уголовного права. Она приобрела столь большую популярность, что многие европейские уголовные кодексы современности, в том числе и российский, испытали на себе ее влияние (как, впрочем, и определенное влияние иных направлений правовой мысли).

Классическая школа уголовного права также развивалась не на пустом месте. Концепции клерикального символизма и естественно-правовые воззрения повлияли на ее развитие. Тем не менее направление уголовно-правовой мысли, характеризующееся позитивистскими воззрениями, обогатило теорию уголовного права доскональной и скрупулезной разработкой основных уголовно-правовых понятий, что ранее было существенно для такого зачаточного развития правовых концепций, как глоссаторство.

Считается, что начало развитию концепции классической школы уголовного права было положено книгой Ч. Беккариа «О преступлениях и наказаниях», которая на современников произвела впечатление столь глубокое, что более ранние работы Ш. Л. Монтескье на ту же тему («О духе законов») вспоминались лишь в связи с учением Ч. Беккариа. В этой книге, которую Вольтер уподобил лекарству в медицине, ученый развил, модернизировал и углубил существующие уголовно-правовые воззрения, внеся в них дух просветительства.

Из естественного права Ч. Беккариа взял основную концепцию договорного существования людей в обществе. Потому он и начинает свою книгу с определения сути законов: «Законы суть условия, на которых люди, существовавшие до того независимо и изолированно друг от друга, объединились в общество»³⁵. Называя законы условиями общежития, Ч. Беккариа настаивал на том, чтобы они были известны и доступны каждому члену общества, дабы можно было судить о последствиях собственных действий.

Задаваясь вопросом о праве наказания, Ч. Беккариа исходил из того, что самые жестокие законы издавались в эпохи наиболее ужасных преступлений. Кровожадные законы диктовал кровожадный дух эпохи. В эпоху Просвещения законы должны главным образом служить средством предупреждения (превенции) преступления, а посему суровые наказания, и в особенности смертная казнь, неприемлемы. Не жестокость наказаний, но их неотвратимость должна стать принципом уголовного права.

Выступая в целом против смертной казни, Ч. Беккариа все же вынужден был признать (как позже Галль и современные юристы), что еще не настали те счастливые времена, «когда истина изгонит заблуждения и станет достоянием человечества», тем самым косвенно оправдывая жестокость наказаний (по сути дела, это библейский тезис о необходимости права до воцарения и всеобщего признания любви).

Развивая тезис Ш. Л. Монтескье о приоритете предупреждения преступных посягательств над возмездием, Ч. Беккариа отмечал, что хорошее законодательство представляет собой не более чем искусство доставлять людям возможно большее благосостояние и охранять их от возможных невзгод преступлений. В числе руководящих правил Ч. Беккариа называл распространение знаний и, в частности, о нравственных поступках (И. М. Сеченов в начале XX в. блестяще доказал этот тезис физиологическими этюдами).

В книге Ч. Беккариа вскользь высказана мысль о том, что преступления, подобные краже, есть удел людей из обездоленных классов и чаще всего они совершаются из бедности или безнадежности. Безнадежность существования является, по мысли Ч. Беккариа, следствием собственности как узаконенного обладания материальными ценностями. И это право (право собственности) не так уж и необходимо. Эту идею, почерпнутую Ч. Беккариа из глубины ахейских веков, блестяще развили российские анархисты.

Ч. Беккариа настаивал на том, чтобы законы общества были строго согласованы с законами природы. Если законы достигают такой степени совершенства, тогда они заключают в себе все задатки долгого существования (в дальнейшем эта мысль отразилась в рассуждениях юристов и философов о необходимости согласования государственных нормативных актов с обычаями данной общности).

Представители классической школы считали: преступление и наказание — исключительно юридические сущности. Практическая цель их изучения в том, чтобы получить руководство к правильной реализации, критике и составлению уголовных законов. В свою очередь, уголовные законы представляют собой основной предмет изучения в рамках уголовного права.

«Классики» утверждали: необходимо изучать лишь «грубый, сырой», позитивный законодательный материал. При этом одни сторонники классического направления выступали за необходимость сравнительного правоведения, в том числе изучения иностранных законов с тем, чтобы лучше познать, изучить существующий нормативный материал. Другие настаивали на необходимости изучения какого-либо одного законодательства, но с позиций историзма и догматизма (историко-догматическое направление в рамках классической школы уголовного права, ярким представителем которого был К. Биндинг).

Итак, целью науки уголовного права представители классической школы считали исключительно практическую, которая заключалась в помощи при составлении и реализации уголовных законов. При этом анализ преступности и преступника вовсе не входит в задачи уголовного права. Более того, оно должно категорически воздерживаться от подобных излишеств. Изучать преступление, по мнению «классиков», — дело уголовной социологии, а особенности преступников — уголовной антропологии.

Не внеся после Ч. Беккариа ничего существенно нового, сторонники классической школы стали предлагать положения, которые лишь привели к бесплодным спорам. Так, в конце XVIII столетия в рамках классической школы обозначились два течения:

1) метафизическое;

2) утилитарное.

Метафизическое направление базировалось на философских воззрениях И. Канта, который почерпнул положения уголовно-правового характера из диалогов Платона. И хотя современные авторы относят Канта к представителям классической школы, строго говоря, это не совсем верно. Рассуждая о праве, Кант скорее был эклектик, нежели принципиальный «классицист», поскольку разработал своего рода юридическую антропологию, на которую исследователи правовых воззрений философа почему-то внимания не обращали³⁶.

Метафизики-классицисты основывались на главном в кантовской философии положении категорического императива, который состоит из трех формул.

Первая формула, получившая название «стандартной», или «формулы универсализации», гласит:

«Поступай только согласно такой максиме, руководствуясь которой ты в то же время можешь пожелать, чтобы она стала всеобщим законом»³⁷. Эта формула сопровождается метафизической парафразой: «поступай так, как если бы максима твоего поступка посредством твоей воли должна была стать всеобщим законом природы»³⁸.

Вторая формула категорического императива ставит во главу угла уважение к личности человека и именуется «формулой персональности»:

«Поступай так, чтобы ты всегда относился к человечеству и в своем лице, и в лице всякого другого так же, как к цели, и никогда не относился бы к нему только как к средству»³⁹.

Третья формула акцентирует внимание на моменте добровольности в установлении или признании универсального принципа поведения и носит название «формулы автономии»:

«Воля… должна быть не просто подчинена закону, а подчинена ему так, чтобы она рассматривалась так же, как самой себе законодательствующая»⁴⁰. «Все понимали, — разъясняет эту формулу И. Кант, — что человек своим долгом связан с законом, но не догадывались, что он подчинен только своему собственному и тем не менее всеобщему законодательству и что он обязан поступать, лишь сообразуясь со своей собственной волей, устанавливающей, однако, всеобщие законы согласно цели природы»⁴¹.

Кантовская антропология отвергала всякую попытку государства карать индивида за мысли. Состояние человека, «в котором он всякий раз может находиться», — это «моральный образ мыслей в борьбе»⁴². Никто не вправе вмешиваться в эту борьбу и репрессивными мерами отнимать у человека заслугу победителя. Лишь после того, как поражение стало фактом, как человек преступил порог дозволенного, наказание, под залог которого он сражался, может быть назначено. Всякая предубежденность в отношении людей, еще только подозреваемых в совершенном преступлении, должна быть исключена из действий принуждающей власти. Таким образом, свободная воля индивида, которая выбрала преступление, является основанием уголовной ответственности. Но при этом необходимо учитывать побуждающие силы, толкнувшие его на выбор противоправного варианта.

Уголовное право И. Кант рассматривал как право наказывать, способное восстановить справедливость, нарушенную в результате преступления. При этом наказание, вслед за Платоном, он предпочитал рассматривать как воздаяние равным за равное по принципу талиона (абсолютная теория наказания, отличающаяся от относительной тем, что последняя преследовала утилитарные цели в виде устрашения, исправления, перевоспитания). Поэтому за убийство И. Кант требовал назначения смертной казни.

Представители метафизического течения в рамках классической школы уголовного права полагали необходимым строительство системы вечного естественного уголовного права, основываясь на метафизических принципах или пользуясь историческим изучением уголовно-правовых феноменов.

Утилитаристы полагали, что необходимо отказаться от всяческих метафизических концепций, от попыток найти естественное право, а разрабатывать лишь положительное, ныне существующее уголовное право посредством сравнительно-исторического или догматического его изучения, раскрывая таким образом имманентную праву справедливость. Это течение, основывающееся на позитивизме, приобрело господствующее положение (ярким представителем этого течения в российском уголовном праве был Н. С. Таганцев).

Отвергая этику и необходимость анализа преступления и преступника, настаивая в основном лишь на метафизическом фундаменте изучения уголовно-правовых явлений, представители классической школы вряд ли могли дать истинное руководство законодателю по составлению законов. Вместе с тем именно благодаря «классикам» теория и практика обогатились основными понятиями.

На основании положений классической школы уголовный закон подразделяется на части Общую и Особенную. Эта школа дала доктрине основополагающее понятие, на котором зиждется уголовно-правовая репрессия: «нет преступления, нет наказания без уголовного закона». Согласно классической теории уголовный закон представляет собой выражение воли государственной власти, что воспринято из прежних концепций, рассматривающих его как волю суверена (теория клерикального символизма). Уголовный закон есть необходимое условие бытия преступления и кары за него.

Еще Декларация прав человека и гражданина времен Французской революции установила, что применение права карать должно находиться в полной зависимости от предварительного определения в законе преступных деяний. Провозглашение этого принципа было следствием стремления правоведов оградиться от царившего произвола. Именно французское уголовное законодательство дало возможность другим странам сформулировать его de jure.

Из принципа «нет преступления, нет наказания без уголовного закона» вытекают два важнейших с точки зрения справедливости правила:

1) если ни буква закона, ни его дух для суда неясны, то закон должен иметь наиболее благоприятное для обвиняемого толкование;

2) суд не может толковать уголовный закон расширительно и применять его по аналогии.

Благодаря классической школе норма Особенной части уголовного закона стала включать в себя диспозицию и санкцию, а норма Общей части уголовного закона — гипотезу. При этом санкции подразделялись на определенные, неопределенные и относительно определенные.

Классическая школа установила правила действия уголовного закона во времени. Согласно одному из этих правил закон как выражение воли государственной власти становится действующим со времени его официального обнародования. Согласно другому правилу новый закон не имеет обратной силы, за исключением того, который устанавливает более мягкие санкции (издавая новый закон с более мягкой санкцией, государство таким образом признавало прежнюю несправедливой).

Действие уголовного закона прекращается в том же порядке, в каком он вступает в силу, — посредством специального акта законодательной власти. Классическая школа допускала и другой вариант отмены уголовного закона — не юридический, а фактический: посредством постепенно устанавливающегося неприменения. Это проявляется в форме юридического обычая, когда действительность постепенно входит в противоречие с законом.

По общему положению уголовный закон действует в границах государства, где он издан. Однако здесь среди сторонников классической теории определились частные воззрения. Одни исследователи придерживались общего принципа действия уголовного закона в пространстве, другие полагали необходимым применять закон родины преступника, третьи — закон той страны, против которой направлено преступление.

Именно классическая школа разработала возможности толкования уголовного закона, которое подразделялось:

• по субъекту — на аутентичное, судебное и научное;

• по объему — на распространительное и ограничительное;

• по приемам — на грамматическое, логическое, догматическое, историческое и сравнительное.

При догматическом толковании правоприменитель исходит из основных юридических положений;

• при историческом — из последовательного развития закона в ходе преобразований;

• при сравнительном — из сопоставления между собой отдельных законов.

По поводу понятия преступления и его сущностных черт в стане классической школы единства нет. Одни ее представители полагают, что преступление — это деяние, нарушающее охраняемую уголовным законом правовую свободу, т. е. нарушение права. Это может быть нарушением права государства, что превращает его в публичное посягательство, или же прав отдельных лиц (частное преступление). Другие, исходя из верной посылки о том, что праву одного индивида соответствует обязанность другого, так же как и его право сталкивается с обязанностью визави, полагают, что преступление есть нарушение этой обязанности. Третьи исходят из постоянного соответствия права и обязанности и рассматривают преступление как одновременное нарушение того и другого. Четвертые определяют преступление как нарушение уголовного закона. Если действие запрещено уголовным законом под страхом наказания, то, следовательно, нарушая этот запрет, человек совершает преступление. Если бы деяние не было запрещено уголовно-правовой нормой, то не рассматривалось бы как преступное. Впоследствии это течение в рамках классической школы уголовного права привело к нормативизму, яркий представитель которого профессор К. Биндинг утверждал, что преступление — нарушение нормы, однако нормы вне законодательного права. (Он имел в виду моральные заповеди, которые Моисей получил на Синайской горе.) Нормативисты, следовательно, в начальный период развития теории (впоследствии она была искажена) исходили из аморальности проступка, лежащей в основе любого преступления.

Предлагая различные дефиниции преступления, сторонники классической школы так и не смогли провести четкую грань между преступным и непреступным, или, как они предлагали именовать соответствующие явления, между уголовно-правовой и иного рода неправдой. Исходя из логических построений, они были вынуждены признать, что любая неправда таит в себе элемент греха, а значит, аморальна.

Где же та доза негодования, когда гражданско-правовая неправда становится уголовной? Предлагалось, в частности, такое отличие преступления от полицейского проступка, как причинение вреда. Если преступление, согласно классическим воззрениям, деяние, вредоносное само по себе, то полицейский проступок создает лишь угрозу вредоносных последствий. В дальнейшем предлагаемое разграничение стало неприемлемым. Во-первых, потому что любая угроза заключает в себе грех-неправду, во-вторых — в уголовных кодексах появились нормы, которые предусматривали наказуемость «поставления в опасность» (например, призывы к различного рода противогосударственным действиям, угрозы).

Преступления подразделялись по тяжести на три разновидности:

1) преступления или тяжкие преступления, за которые назначаются тяжкие наказания;

2) проступки, за которые назначается тюремное заключение на срок до пяти лет;

3) полицейские нарушения, за которые налагаются более легкие наказания.

По объекту, на который направлены преступные деяния, они подразделялись на посягательства против лица (личные) и против имущества (имущественные).

Классическая школа уголовного права разработала и подарила юриспруденции понятие состава преступления, под которым понималась совокупность необходимых для бытия преступления слагаемых. К ним классицисты относили субъект преступления, само действие и объект. Субъектом считалось вменяемое физическое лицо, достигшее возраста, при котором возможна справедливая уголовная ответственность. В рамках классической школы стало разрабатываться также понятие уменьшенной вменяемости, но логического завершения эта разработка не получила, поскольку строгая нормативная (можно сказать, юридико-ригористская) позиция «классиков» не могла примириться с возможностью неполного осознания субъектом противоправности своих действий.

Несмотря на незначительные разногласия, психологический критерий состояния вменяемости определялся как необходимость развития сознания, возможность понимания свойств, значения происходящего и способность руководить своими поступками.

К обстоятельствам, исключающим вменяемость, относились:

1) детский возраст;

2) возраст условной невменяемости несовершеннолетия;

3) глубокая старость, которой свойственны периоды маразма;

4) глухонемота, препятствующая восприятию необходимых позитивных воздействий, важных для нормального душевного развития;

5) идиотизм и высшая степень слабоумия;

6) дикость как отсутствие нравственной культуры;

7) состояние сна и сомнамбулизм;

8) состояние болезненной бессознательности;

9) состояние сильного опьянения;

10) состояние высшей степени развития аффектов;

11) различные душевные болезни;

12) другие феномены, которые способны отклонить сознание опасности собственного поведения от необходимого виновного минимума.

Объектом преступления предлагалось считать нормативно закрепленные интересы государства, общества и отдельных лиц. Из недр классической школы вышло такое понятие, как негодный объект. Если субъект посягательства должен обладать годностью к совершению преступления, т. е. иметь все необходимые для признания его субъектом качества, то и объект также должен быть годен. При этом понималась исключительно его юридическая пригодность быть носителем соответствующих интересов. Так, похищение по ошибке собственной вещи вместо чужой означает, что юридически объект не годен. В этом случае совершенное деяние именуется мнимым преступлением, ответственность за которое наступает по принципу субъективного вменения.

Преступное деяние с позиций классической школы включает два элемента: 1) внутренние душевные процессы, которые образуют субъективную сторону деяния; 2) проявление этих процессов в деятельности, что образует объективную сторону преступления.

Субъективная сторона подразделялась на умысел и неосторожность. Если итог деяния и желание именно данного итога совпадали, то оно считалось умышленным, если нет — неосторожным.

Неосторожные преступления должны наказываться потому, что субъект пренебрег обязанностью предвидеть преступный результат своих действий, хотя такое предвидение было для него возможно.

Умысел подразделялся на следующие разновидности:

• заранее обдуманный, возникающий до совершения преступления, предполагающий определенный отрезок времени, в течение которого субъект мог взвесить все блага и недостатки собственного поведения;

• внезапный;

• аффектированный, возникающий под влиянием сильного душевного волнения;

• определенный, при котором субъект желает наступления конкретных последствий;

• неопределенный, допускающий возможность альтернативных последствий;

• предшествующий, возникающий во время событий и даже следующий за ними, что выражается в позднейшем одобрении совершенного.

Выделялся также умысел эвентуальный (косвенный), при котором преступный результат прямо не желается.

Неосторожность подразделяется на преступную беспечность и собственно неосторожность. Преступная беспечность мало чем отличается от эвентуального умысла. Она заключается в том, что субъект предвидит возможность наступления не желаемого вредного последствия и тем не менее совершает преступление.

Собственно неосторожность означает, что субъект фактически не предвидит преступных последствий, хотя при достаточной степени осмотрительности мог бы их предвидеть.

Согласно классической школе наказуемо лишь виновное поведение. Этот важный правовой принцип был взят классиками из правовой теории эпохи Просвещения. Умысел, не сопровождающийся конкретными поведенческими проявлениями, не наказуем. Поэтому классическая школа уголовного права отвергала обнаружение умысла как стадию развития преступного деяния. В качестве таких стадий называются приготовление и покушение. Приготовительные действия наказуемы лишь в том случае, если они направлены на тяжкие преступления.

Покушение подразделяется на оконченное и неоконченное. Это зависит от полноты совершенных действий, необходимых для наступления результата.

Весьма неопределенно, противоречиво и с наличием большого количества точек зрения изложена в классической доктрине теория соучастия, под которым с различными оттенками понималась совокупность деяний лиц, объединенных общностью преступного результата. В зависимости от различных оснований соучастие подразделяется на следующие категории:

• необходимое;

• факультативное;

• предшествующее;

• сопутствующее;

• предумышленное, неосторожное, случайное;

• по предварительному сговору;

• без предварительного сговора, или скоп.

В рамках соучастия по предварительному сговору различали также заговор, шайку или банду. Заговор касается совершения одного или нескольких конкретных деяний, тогда как в шайке (банде) объединяются лица, для которых преступления являются профессией и которые не планируют совершение строго определенных актов.

Классическая теория уголовного права различает соучастников физических и интеллектуальных, которые, в свою очередь, подразделяются на главных виновников и пособников. Главные физические виновники непосредственно совершают преступление, а главные интеллектуальные виновники выполняют функции организатора и подстрекателя (духовные отцы преступления).

Наказуемость соучастников основывалась на акцессорной теории: все они следовали судьбе главного физического виновника. Таким образом, неудавшееся подстрекательство или пособничество не наказывалось, если статьи Особенной части уголовного закона не предусматривали специальный состав.

Достаточно подробно классическая доктрина уголовного права разработала институты необходимой обороны и крайней необходимости.

В вопросах наказания сторонники классической школы в большей мере придерживались концепции абсолютной теории, довольно подробно разработанной И. Кантом и Гегелем. Суть ее заключается в воздаянии злом наказания за зло преступления. Надо сказать, однако, что А. Фейербах как представитель классического направления предлагал утилитарные цели наказания в виде превенции, что относится уже к относительным теориям наказания.

Особо выделялись принципы индивидуализации, делимости и целесообразности кары. Наказание, согласно принципу индивидуализации, применимо лишь в отношении лица, виновного в содеянном. При этом оно должно быть делимым, т. е. может увеличиваться или уменьшаться в соответствии с мерой вины. Принцип целесообразности означал, что наказание ограждает общество от зла преступления, во-первых, и, во-вторых, должно быть экономным, т. е. наиболее дешевым для общества.

Внеся огромный вклад в развитие уголовно-правовой мысли и став фундаментом для построения законодательства практически всех европейских стран и России, классическая теория уголовного права, основываясь на метафизической незыблемости правопорядка, правовой нормы, отвергала возможности, которые предоставляло изучение самого преступника. Классиками ставилась цель изучения позитивных норм вне их связи с нравственными основами и самим делинквентом, несмотря на то что именно он, со всеми присущими ему психологическими особенностями, совершал виновный поступок. Именно от него исходила преступная интенция. Именно он претерпевал муки кары, заключенной в наказании. Этой особенностью классического учения воспользовались исследователи, труды которых составили новое научное направление — антропологическую школу.

Считается, что начало этому направлению положил Ч. Ломброзо, хотя задолго до него исследователей живо интересовали особенности биологической конституции делинквента. В конце XVIII в. эта уже, в сущности, не новая мысль дала И. К. Лафатеру основание построить систему, которая называлась «Наука искусства понимать своеобразную речь природы, написанную на лице человека и во всей его внешности», «узнавать его внутреннее по его внешнему». И. К. Лафатер утверждал, что нравственные наклонности, так же, как и физические особенности лица и фигуры, передаются по наследству. Следовательно, передается предрасположенность к определенного рода деятельности. При этом он полагал, что такую предрасположенность можно определить по чертам лица (форме головы).

Система И. К. Лафатера дала импульс доктору Ф. Й. Галлю для создания собственной, «френологической» теории, которую и следует, на наш взгляд, отнести к фундаментальному основанию антропологического направления в уголовном праве.

В 1810 г. выходит знаменитая книга Ф. Й. Галля «Анатомия и физиология нервной системы вообще и головного мозга в частности». Основная мысль этой и последующих его работ в том, что полушария мозга представляют систему различных органов, склонностей, чувств и способностей, которых он насчитывал 27, а его ученики и верные последователи И. К. Шпурцгейм и Дюмутье — до 37. Эти органы чувств являются хоть и унаследованными, но не статичными. На них влияет окружающая среда, благодаря которой склонности могут изменяться (теория, которая впоследствии была блестяще развита И. М. Сеченовым).

Необходимое упражнение соответствующего органа может деятельность его усилить, неупражнение — затормозить. В качестве такого упражнения Ф. Й. Галль и последователи называли воспитание, которое хотя и не создает ничего нового, ограничиваясь лишь развитием заложенных способностей (теория современных психофизиологов), но может благотворно повлиять на их развитие. Великая задача воспитателя, провозглашал доктор Ф. Й. Галль, состоит в том, чтобы привести в гармонию все способности человека и поддержать такую гармонию.

В числе прочих вопросов Ф. Й. Галль касался и вопроса преступности, не отделяя его от общего тезиса о врожденных склонностях. Он считал: действия человека не имеют характера неодолимости. Возможность проявления той или иной способности, заложенной генетически, зависит лишь от того, насколько у него развита такая способность и еще от условий, в которых он живет. Ф. Й. Галль вовсе не стремился ограничиться лишь биологическим изучением преступника, что приписывали ему недобросовестные исследователи антропологического направления в уголовном праве. Он связывал биологические проявления с воздействием микро- или макрогруппы, в которых воспитывался индивид. Поэтому он утверждал, что мотивы деятельности человека зависят не только от его внутренних сил, но и от внешних влияний. Некоторые качества, которые Ф. Й. Галль называл высшими (благородство, сострадание), присущи только лишь человеку, другие же, которые он называл низшими (агрессия, злобность), являются общими у человека и животного. По внутренней напряженности соответствующих качеств он делил людей на шесть классов, где лишь небольшая часть определяется благородными влечениями.

Исходя из своей «френологической» теории, Ф. Й. Галль полагал, что соразмерить меру наказания и степень внутренней виновности правонарушителя почти невозможно, поскольку весьма затруднительно определить саму степень внутренней виновности деятеля. Отсюда ученый сделал вывод, который стал одним из основных положений антропологического направления: государство должно отказаться от притязаний отправлять правосудие. Перед наказанием необходимо ставить разумные цели: превенция преступлений, исправление преступника и безопасность общества. Средством их достижения он считал переустройство тюрем, где главной задачей должно быть воспитание.

Воспитание, по мнению Ф. Й. Галля, должно заниматься не только пропагандой нравственных ценностей. Поскольку многие преступники не имеют даже зачатков нравственных чувств, необходимо чувства эти развивать искусственно, добиваясь ясного понимания вреда, проистекающего из преступлений, не только для общества, но и для самого деятеля.

Карательные свойства наказания создают лишь мотив повиновения, тогда как, по убеждению исследователя, необходимо «просветление духа». Ф. Й. Галль идет здесь гораздо дальше классицистов, примыкая в большей мере к лагерю клерикалов и просветителей, считавших превенцию высшей целью уголовного законодательства.

Исходя из названных положений, исследователь указывал на ошибку законодателя, который соразмеряет наказание исключительно с преступным деянием, а не с особенностями личности деятеля. Необходимо как раз последнее, поскольку преступления не совершаются сами собой, но являются результатом деятельности индивида.

Ф. Й. Галль сформулировал доктрину неудержимых влечений к преступному акту. Он утверждал, что в человеке существует наклонность, которая от равнодушия при виде страдания животных постепенно доходит до желания убивать. Человек может победить эту склонность, но полностью избавиться от нее невозможно⁴³.

Вопросу изучения преступников посвятил свои труды Депин («Естественная психология»), Томсон, работавший тюремным врачом, Ашафенбург («Преступление и борьба с ним») и другие исследователи, однако наибольшая заслуга в вопросе влияния биологических особенностей на преступность принадлежит все же Ч. Ломброзо, автору «Преступного человека». Именно он окончательно перенес вопрос о биологических особенностях преступного поведения из области умозрительных рассуждений в область положительной науки, наблюдения и опыта, связав его с другими сферами естествознания.

Ч. Ломброзо в результате ряда проведенных опытов пришел к выводу, что преступники находятся в состоянии дикости и подобны Аттиле и Гезериху. Преступники, полагал исследователь, сходны по своему типу с австралийцами и монголами и приближаются, по своим аномалиям, с одной стороны, к душевнобольным, а с другой — к дикарям. Следовательно, преступники — явление атавизма: запоздалые дикари в современном обществе.

Ч. Ломброзо исходил из мысли, ставшей квинтэссенцией антропологического направления: преступление есть столь же естественное, необходимое и неизбежное явление, как зачатие, рождение и смерть. Для значительной части преступников соответствующее антиобщественное поведение неодолимо, следовательно, они от рождения «запрограммированы» на криминал. Отсюда выводилась теория прирожденных преступников. А коль скоро это явление фатальное, следовательно, наказание должно иметь единственную цель — защиту общества.

В результате проведенных исследований Ч. Ломброзо пришел к выводу о необходимости применять меры предупреждения как наиболее действенное средство борьбы с преступностью и преступником. Эти меры были названы его учеником Э. Ферри «заместителями наказания». В числе предупредительных мер Ч. Ломброзо отдавал преимущество воспитанию, или «нравственному вскармливанию»⁴⁴. Вместе с тем, говоря о «нравственном вскармливании», он все же не отказывался от применения смертной казни, что логически вытекало из концепции фатальной преступности и прирожденного преступника. По поводу смертной казни исследователь замечал, что она должна быть предусмотрена в уголовных кодексах как психологическое принуждение, как меч Дамокла, занесенный над головами привычных преступников.

Несомненная заслуга Ч. Ломброзо заключается в том, что он впервые попытался применить закон причинности к явлениям, известным под названием преступные действия человека. Необходимость изучать преступника с тем, чтобы наиболее эффективно применять профилактические меры и соизмерять наказание с особенностями личности делинквента — основная мысль антропологического учения. И вместе с тем это важный этап в развитии уголовного права.

В дальнейшем антропологи столь увлеклись своей теорией, что в итоге предложили заменить уголовное право на криминологию или уголовную социологию и этиологию. И тем не менее, выдвинув на первый план изучение личности преступника со всеми свойственными ей психологическими нюансами, антропологи удачно дополнили метафизику «классиков», хотя и внесших огромный вклад в развитие уголовно-правовой мысли, но не двинувшихся дальше глоссаторства.

Из противоречий, существовавших между классическим и антропологическим направлениями, родилось новое оригинальное учение, которое вошло в историю под названием социологической школы уголовного права. Если задаться целью строгого расчленения названных концепций, то следует сказать, что ригористы-классики вовсе отвергали всякое социологическое и биологическое начало в изучении уголовного права и уголовно-правовых явлений; ригористы-антропологи отвергали метафизический правовой позитивизм, свойственный классикам, социологизм, свойственный социологам; в свою очередь, социологи-ригористы отвергали научные доминанты и классиков, и антропологов. Однако в истории развития уголовно-правовых учений исследователей такого рода было меньшинство. Почти все они лишь акцентировали внимание на том или ином направлении, ничуть не отвергая иные возможности. Социологи, делая акцент на социальных детерминантах преступности, не отвергали влияние других особенностей, представляя своего рода компромиссное учение между классической и антропологической школами.

Представители социологической концепции подразделяли уголовное право на три разновидности:

1) уголовное право в тесном смысле слова, или уголовная догматика, изучающая положительное уголовное право (дань классицизму);

2) криминология или этиология (дань антропологии);

3) уголовная политика, основывающаяся на криминологии.

Ф. Лист, кроме того, выделял еще пенологию, в рамках которой предполагал изучать причинность в области наказания. Указывая на то, что уголовная догматика необходима главным образом для подготовки юристов, социологи сосредоточились на изучении условий общественной жизни как основы возникновения уголовно-правовых норм.

Согласно социологической теории понятия преступления и его состава, разработанные в недрах классической школы, являются моделями, благодаря которым юрист определяет вредное для общества деяние. Однако моделирование такого рода основано на обобщении известного числа фактов действительности, получающих соответствующую законодательную оценку.

Норма уголовного права, по мнению социологов, есть абстрактное обобщение явлений общественной жизни. Находя свое бытие в рамках уголовного кодекса, нормы права отрываются от реальности, превращаясь как бы в изолированное явление. Однако социальное содержание они приобретают только при условии их социологического обобщения. Так, норма об убийстве лишена социального смысла, покуда суд не установит в действиях лица, совершившего деяние, данный состав преступления и не приговорит его к соответствующему наказанию. Таким образом, в любом случае правоприменения происходит юридический анализ как нормы, так и факта, т. е. социального явления. Изучению подлежит не норма в ее метафизическом бытии, а ее реальное содержание.

В качестве основной задачи исследований представители этой школы выдвигали необходимость раскрытия сути социальных явлений, а также содержания уголовно-правовых норм в их социальном бытии.

«Не ограничиваясь описанием, социологическое исследование проблем уголовного права должно объяснять те социальные закономерности, которым подчинены и эти явления, и соответствующие им понятия, нормы, институты уголовного права»⁴⁵.

Изучение в первую очередь социальных реалий необходимо потому, что преступление — естественный продукт общества, необходимое дополнение социальных связей. Преступление вечно, как смерть или болезнь, если считать вечным общество, — утверждали социологи.

В соответствии с тремя разновидностями уголовного права сторонники социологического направления выдвинули тройственную причину преступлений:

1) индивидуальные факторы (дань антропологам);

2) физические факторы (географическая среда со всеми ее аномалиями);

3) социальные факторы. При этом решающими они, естественно, считали последние, хотя, надо отдать им должное, вовсе не игнорировали и биологические особенности индивида.

Прогрессивным в учении социологов следует признать и специальное выделение физических факторов преступности, под которыми, в частности, понимались климатическое влияние, почвенные условия и т. п. Развивая это направление, А. Л. Чижевский, автор «Космического пульса жизни», убедительно доказал, используя теорию больших чисел, что различного рода климатические аномалии влияют на рост или, наоборот, снижение преступных проявлений.

Социологическая школа уголовного права уделяла особое внимание профилактике преступлений. В качестве наиважнейших средств превенции называлось устройство работных домов, дабы люди не коснели в праздности и мысли их были направлены на благие цели, а также благотворительность.

В рамках социологической школы была разработана теория опасного состояния. Она лишь отдаленно напоминала теорию прирожденного преступника антропологов, поскольку предлагала средства для купирования преступного или предпреступного поведения. Смысл этой теории заключался в том, чтобы избавить общество от опасности противоправного поведения лица посредством его нейтрализации, а также исправления этого лица в предпреступный период, когда он еще не перешел грань и не стал преступником. В качестве признаков опасного состояния социологи называли душевное заболевание или психические аномалии рецидивистов, опасных в силу предшествующей некупированной преступной интенции, лиц, ведущих социально неодобряемый образ жизни (бродяги, нищие, сутенеры и т. п.).

К сожалению, теория опасного состояния социологов была подвергнута юристами советского периода нелицеприятной и несправедливой критике как буржуазная, хотя de facto юристы широко использовали ее положения в повседневном регулировании различного рода социальных связей, создавая перечень лиц, которым в силу их антисоциального поведения что-либо воспрещалось (например, приобретать газовое оружие) или вменялось в обязанность. В настоящее время теория опасного состояния является, пожалуй, наиболее важным фактором профилактики преступлений, хотя она и не получила серьезного теоретического обоснования. Вместе с тем, теория опасного состояния, разрабатываемая с целью профилактики преступлений, получила в настоящее время (время написания данного учебника — 2025 г.) искаженный вариант законодательного закрепления, создавая из состояния — преступление. Таких примеров уже достаточно много в современном УК РФ. Они касаются криминализации опьянения, принадлежности к высшей преступной иерархии и т. п.

Наказание рассматривалось социологами в плане прогрессивного талиона. Адепты социологической теории считали, что наказание должно быть достаточно репрессивным, т. е. способным подавлять стремление к преступной деятельности. В этом контексте выдвигался принцип психологического принуждения А. Фейербаха, согласно которому наказание должно представляться как неизбежное зло потери важных социальных ценностей.

Будучи репрессивным, наказание вместе с тем должно быть возможно более гуманным. Неприемлемы жестокие наказания, а также наказания, унижающие честь и достоинство. Социологи считали, что в справедливом наказании присутствует «этически допустимый объем зла».

Карательные меры должны быть индивидуальны и возможно более делимы. Это означает, что кара, причиняя зло преступнику, не может причинять зла его близким, а также должна быть соразмерна его вине, индивидуальным особенностям. В данной связи именно социологи предложили так называемый двухколейный путь развития репрессивных мер. Наряду с наказанием следует предусматривать меры безопасности, благодаря которым правонарушитель нейтрализуется в специальных лечебных учреждениях, где ему оказывается необходимое терапевтическое воздействие (современный УК РФ избрал именно это двухколейное направление развития репрессивных мер, значительно расширив главу о медицинских мерах принудительного характера). Теория двухколейности получила блестящее продолжение в разработанной М. Анселем концепции новой социальной защиты, предусматривающей максимальную либерализацию репрессивных мер.

Школы уголовного права получили разнообразные интерпретации, на основе которых возникли относительно новые течения, тем или иным образом влияющие на создание уголовных кодексов различных стран. Так, клерикальная школа господствует с определенными модификациями в мусульманских странах, школа естественного права под названием теории справедливости получает все большее развитие на Западе. Однако наибольшим модификациям подверглись классическое и социологическое направления.

Нет особой нужды подробно анализировать новые течения в уголовном праве, тем более что они базируются на фундаментальных направлениях, которым мы посвятили параграф, однако упомянуть о них стоит.

Наибольший импульс по числу сторонников и пропагандистов получило компромиссное направление под названием «теория социальной защиты». Первоначально ее представлял итальянский юрист Грамматика. Он полагал, что для торжества справедливости необходимо такие классические понятия, как преступление, наказание, вина, уголовная ответственность, заменять понятиями опасного состояния личности и мер безопасности, поскольку конечной целью права социальной защиты является не наказание индивида, а приспособление его к социальному порядку. В этой концепции проявляются две основные идеи ученого: субъективизация и антисоциальность. При этом первая реализуется через признаки второй. При оценке деяния и деятеля прежде всего должна приниматься во внимание личность субъекта, что важней нарушенных социальных интересов.

Развивая свою концепцию в гуманно-филантропическом стиле, Грамматика считал, что государство не имеет права наказывать преступников, а должно устранять их антисоциальность путем применения лечебных и превентивных мер, чтобы таким образом ресоциализировать их.

Взгляды ученого подверглись резкой критике, в результате которой, под эгидой М. Анселя, была провозглашена новая теория, которая и получила название «новая социальная защита». Она делает акцент на том, что преступление — это прежде всего человеческий поступок, акт поведения, который подлежит всестороннему психофизиологическому и социальному анализу. При этом новая концепция вовсе не отказывается от классических понятий преступления и наказания. Теория в этом вопросе стоит на классических позициях: «Определение законом преступления и наказания является слишком большим благом, чтобы какая-либо система, желающая охранить себя, согласилась бы отказаться от этого»⁴⁶. Однако, признавая классические уголовно-правовые понятия и принцип законности, М. Ансель считает необходимым отказаться от неоклассической мистики, которая за преступлением не видит преступника. Человеческое правосудие именно потому, что исходит из человеческих решений, допускающих ошибки, не в состоянии определить необходимую дозу наказания, которая могла бы абсолютно воздать за содеянное, восстановить нарушенное право. Целью правосудия должно быть исправление преступника, а впоследствии, если возможно, его реабилитация. Целью правосудия, кроме того, должна быть охрана общества. Именно поэтому, возмущаясь совершенным поступком, необходимо взвешенно подходить к самому правонарушителю, учитывая его индивидуальность и социальные детерминанты конкретного поведения. В этих целях наряду с необходимым наказанием в уголовных кодексах должны быть предусмотрены меры безопасности в виде специальных медицинских учреждений с различным режимом и терапевтическим вмешательством в зависимости от категории преступника (привычный, случайный, по страсти). Двухколейность (меры социальной защиты наряду с наказанием), согласно этой теории, составляет смысл современного развития позитивной системы уголовного права.

Из социологического направления черпает свою теорию Ф. К. Савиньи. Эта теория получила название исторической школы права. Согласно воззрениям Ф. К. Савиньи, право — это не порождение случайной и произвольной воли суверена, а продукт спонтанного и анонимного развития в недрах нации.

Разнообразие правовых систем и подходов к построению законодательства связано с национальными различиями, особенностями народного духа. Поэтому всякие заимствования на правовом поле должны быть исключены (зависимость права и, в частности уголовного, от национальных особенностей географического положения государства подчеркивали Ш. Л. Монтескье, Вольтер, В. О. Ключевский).

Из положений естественного права в большей мере исходит теория социального интереса, представителем которой является Р. Паунд. Согласно этой оригинальной теории право есть институт для удовлетворения социальных потребностей. В целях удовлетворения общественных потребностей необходимо упорядочить человеческое поведение, что возможно посредством политически совершенно организованного общества. Право в таком обществе дает возможность выбирать общетерпимый компромисс жизненных интересов.

Теория социального инстинкта Г. Спенсера, так же как и ломброзианство, рассматривает преступность как явление вечное. При этом гены преступности передаются по наследству. Следовательно, делают вывод представители этой теории, одним из которых был сын Ч. Дарвина, необходимо блокировать преступные проявления главным образом медицинскими средствами, вплоть до принудительной стерилизации.

Фрейдизм исходил из доминанты бессознательного, которое в основном и руководит человеческим поведением. Воля преступника, согласно этой теории, не контролирует его поведение, следовательно, он совершает поступки, покоряясь неодолимому бессознательному импульсу. Справедливо обратив внимание на бессознательные детерминанты поведения человека, фрейдисты предпочли на этом остановиться, игнорировав, по сути дела, другие, в частности социальные, импульсы, также оказывающие влияние на поведенческие реакции.

Финальная теория Х. Вельцеля, наиболее распространенная в Германии, исходила из посылки, согласно которой ответственность лица определяется не последствиями его действий, а его намерениями (мотивами, целями). Согласно этой теории лицо может нести ответственность даже за соответствующий образ мыслей.

Все представленные теории в уголовном праве являются, в сущности, компромиссными, с той лишь особенностью, что во главу угла ставится тот или иной признак, наиболее существенный, по мнению исследователей, для успешного воздействия на преступность. Несмотря на присущие соответствующим направлениям в уголовном праве узконаправленные акценты, они тем не менее внесли огромную лепту в развитие уголовно-правовой мысли и содержат интересный и важный материал, необходимый для формирования и совершенствования уголовного законодательства.

Исследование школ уголовного права с очевидностью демонстрирует, что современное законодательство ничего нового, оригинального не придумало, но развивается, явно или имплицитно, на основе существующих воззрений и рекомендаций. Необходимо только тщательно изучать соответствующие рекомендации, чтобы стремление к идеалу (он вряд ли достижим, но важно стремление как путь к совершенству) не сводилось к схоластическим декларациям.

Вопросы для самоконтроля

1. В чем смысл клерикального направления уголовно-правовой мысли?

2. В чем смысл классического направления в уголовном праве?

3. Какова характеристика социологического направления в уголовном праве?

4. В чем заключается новаторство антропологического направления в уголовном праве?

5. Что такое естественное право?

6. В чем смысл правового символизма?

7. Какова прагматическая суть изучения школ уголовного права?

Глава 2. ПОНЯТИЕ, ПРЕДМЕТ, МЕТОД, СИСТЕМА И ЗАДАЧИ УГОЛОВНОГО ПРАВА

В результате изучения данной главы студент должен:

знать понятия: предмет, метод, система уголовного права; а также задачи, стоящие перед уголовным правом;

уметь ориентироваться в соответствующей материи, чтобы определить область уголовно-правового регулирования;

владеть навыками определения предмета уголовно-правового регулирования для разграничения его с предметом регулирования иных правовых отраслей.

2.1. Понятие, предмет и метод уголовного права

Безотносительно к предположению о том, что право появилось благодаря скандалу, Ф. Энгельс в своем произведении «Происхождение семьи, частной собственности и государства» дал удачную иллюстрацию версии о скандале как первооснове права, хотя, как представляется, не был с ней знаком. В своей работе он справедливо заметил, что как только появился первый забор и хозяин земли сказал: «Это мое», возникла необходимость регулирования отношений собственности (а затем и иных), дабы ликвидировать «скандал», который не замедлил произойти по причине игнорирования «правил межи». Проще говоря, за забор стали лазить, а такое положение вещей никакому собственнику не понравится. В результате неоднократных «скандальных актов» люди поняли, что им необходима защита, которая и была облечена в выгодные для общества правовые нормы.

Если право в целом — порождение конфликта, то уголовное право, как наиболее репрессивная его ветвь, появилось, можно сказать, благодаря грандиозному скандалу.

Русские юристы отмечали, что слово «уголовный» связано со словом «голова», поскольку чаще всего в виде наказания выступала смерть. Человек отвечал головой за совершенное правонарушение. Однако голова слетала с плеч правонарушителя лишь в том случае, если он посягал на ценности, которые общество считало важнейшими для нормального существования. В иных случаях виновный ограничивался телесными наказаниями щадящего свойства, т. е. не со смертельным исходом, или денежным штрафом. Так, согласно ст. 7 Псковской Судной грамоты изменнику, поджигальщику, крымскому вору, конокраду полагалась смертная казнь, а вот за бой на торгу (современное хулиганство), отягощенный еще и грабежом, ст. 27 Грамоты устанавливает лишь возможность поединка «послуха» с ответчиком.

В первый период своего существования, когда право было представлено в виде правд или грамот, уголовное право не рассматривалось в качестве самостоятельной отрасли. Оно существовало нераздельно с гражданским и процессуальным правом. Но по мере развития и совершенствования общественных отношений выделение из общей системы права уголовного стало насущным. Пожалуй, впервые в отечественной истории особый акцент именно на уголовно-правовых отношениях был сделан в Воинских артикулах Петра I. С этого времени уголовное право получает все бо́льшую самостоятельность, приобретая статус одной из основных отраслей, регулирующей наиболее важные общественные отношения.

Самостоятельное развитие уголовного права, начавшееся с легкой руки Петра I, означало одновременно начало драмы идей, конфликта направлений, а в дальнейшем появились гротесковые сюжеты в контексте «Уголовное право» с фарсовыми особенностями.

Благословенное для России время монархического развития государства, когда естественно-правовые идеи облекались в классическую тогу научного обоснования, а уголовно-правовые нормы принимались большей частью с «державного» одобрения не только монарха, но главным образом ученых (о чем свидетельствует опыт Н. С. Таганцева), сменилось антинаучной большевистской правовой брутальностью, замешанной на естественно-ментальном для русского человека правовом нигилизме.

Опыт социалистического правосознания, на основе которого В. И. Ленин и другие призывали строить правовые нормы, приводил к фарсовым решениям, которые не замедлили повториться в виде фарса вновь — в современном развитии России.

Довольно интересными в контексте «перманентного фарса» постмонархического развития права в России представляются два из тысячи принятых документов, описанных в литературе.

В связи с революционным и мгновенным развитием правосознания в регионах стали издаваться декреты, поражающие своей откровенной нелепостью.

В 1918 г. в г. Саратове был издан декрет «Об отмене частного владения женщинами», где указывалось, что вследствие социального неравенства и законных браков все лучшие экземпляры прекрасного пола находятся в собственности буржуазии, чем нарушается правильное продолжение человеческого рода. В связи с этим все женщины в возрасте от 17 до 32 лет, за исключением имеющих более 5 детей, «изымались из частного владения и объявлялись достоянием народа». Трудящиеся массы могли пользоваться национализованным достоянием народа лишь в том случае, если они докажут свой трудящийся статус документом, выданным фабричным комитетом.

В том же году в г. Екатеринбурге был издан мандат, который наделял его обладателя следующими правами: «Предъявителю сего предоставляется право социализировать в г. Екатеринодаре 10 душ девиц в возрасте от 16 до 20 лет, на кого укажет товарищ».

В современной России призывы об улучшении демографической ситуации, в особенности исходящие от «гениальных» мыслителей Государственной Думы РФ, предлагавших запретить женщинам в возрасте до 40 лет выезд за пределы страны, дабы рожали на месте и таким образом способствовали стабилизации демографического уровня, по принципу Екклезиаста (все повторяется) возвращают историю «на круги своя».

В процессе развития российского уголовного права его определения менялись в зависимости от воззрений исследователей. В настоящий момент более или менее адекватное определение уголовного права звучит следующим образом: российское уголовное право представляет собой систему норм, которые, основываясь на социально-правовых принципах, определяют как общие, так и специальные условия уголовной ответственности и наказания лиц, совершивших преступления.

Понятие «уголовное право» предстает в двух ипостасях: как отрасль законодательства и как отрасль науки права.

Как отрасль законодательства уголовное право выступает в качестве единой нормативной системы, состоящей из совокупности правовых норм, принимаемых высшим органом государственной власти (в настоящее время — Государственной Думой Федерального Собрания РФ), устанавливающих принципы и основания уголовной ответственности, определяющих круг деяний, относимых обществом к числу преступных, вид и размер наказания за их совершение, а также основания и условия освобождения от уголовной ответственности и наказания.

Уголовное право как отрасль законодательства содержит общеобязательные императивы, т. е. нормы, обладающие свойством принуждать субъектов к правомерному поведению. В связи с этим уместно отметить, что уголовный закон выполняет регулятивную функцию, которая в качестве предмета включает в себя охрану наиболее важных отношений, имеющихся в обществе на данном этапе его развития, от преступлений. В сущности, можно сказать, что уголовное право — это стабильное образование, состоящее из системы норм, направленных на регулирование общественных отношений. Предметом уголовного права не является изучение самих социальных отношений. Это предмет науки уголовного права. В таком контексте наука уголовного права, которая в качестве предмета имеет теоретическую разработку проблем сдерживания преступности и научно-технического обеспечения уголовного законодательства, образование более широкое, формирующее уголовный закон. Тесно связанная с криминологией, которая занимается социологией криминальных отношений, наука уголовного права предлагает рекомендации законодательному органу о необходимости создания правовых норм, призванных регулировать вновь возникающие общественные отношения, предлагает теоретические модели таких норм.

Теоретические разработки на ниве уголовного права служат важным основанием для формирования уголовного законодательства. Если предметом уголовного закона выступает непосредственное регулирование общественных отношений через использование принудительной силы государства, то можно сказать, что предмет науки уголовного права — это тоже регулирование общественных отношений, однако опосредованное — с помощью теоретических исследований и предложений законодательному органу, основанных на глубоком изучении криминальной действительности.

По предмету правового регулирования уголовное право отличается от других отраслей права. Например, государственное право интересуют общественные отношения, определяющие политическую и экономическую основу государства, государственное устройство, положение личности в обществе; гражданское право — имущественные и неимущественные отношения; трудовое право — отношения людей, связанные с их участием в производстве; семейное право — родственные, подобные им отношения и т. д.

Предметом уголовного права, как лапидарно отмечал Н. С. Таганцев, являются преступление и наказание как юридические институты⁴⁷. Мы, однако, добавим, что в предмет уголовного права включаются еще и общественные отношения, которые возникают по поводу совершения преступления, поскольку в этих отношениях воплощается общественный гнев (восстановление социальной справедливости как одна из целей наказания), и процедура квалификации преступлений.

Несмотря на различные предметы регулирования, уголовное право самым тесным образом связано с другими правовыми, а нередко и с не правовыми отраслями знаний. Так, предмет изучения криминологии — преступность, личность преступника, причины и условия преступности. На основе криминологических данных, которые, по существу, являются социологическими, уголовное право формирует собственное отношение к предмету правового регулирования. Опираясь на криминологическое изучение личности преступника, в уголовный закон введена оригинальная норма — ст. 22 УК РФ, которая призвана устанавливать пониженную ответственность лиц с психическими расстройствами, не исключающими вменяемости.

Конституционное право определяет содержание и систему действующего уголовного законодательства, формирует приоритетные направления уголовно-правового регулирования и т. д.

С международным правом уголовное право связывает прежде всего положение самого уголовного закона, где в ч. 2 ст. 1 УК РФ зафиксирована необходимость придерживаться в правоприменительной и законодательной деятельности общепризнанных принципов и норм международного права.

Как разновидность материального права уголовное право тесно переплетается с уголовно-процессуальным правом, предметом регулирования которого служит порядок привлечения к уголовной ответственности, возбуждение уголовного дела; предъявление обвинения; избрание меры пресечения; прекращение уголовного дела и т. д.

Естественно, что процессуальное право — отрасль, подчиненная материальному уголовному праву, так как без материальных правовых норм нет нужды в процессуальной деятельности.

Регулирование общественных отношений по поводу совершения преступления, что составляет предмет уголовного права, завершается назначением виновному наказания, порядок и условия исполнения которого регулируются нормами уголовно-исполнительного права. Уголовно-исполнительное право, кроме того, реализует цели наказания, поставленные уголовным законодательством. Следовательно, связь данных правовых отраслей, главным образом в сфере наказания, несомненна.

Весьма тонкая грань пролегает между уголовным и административным правом. Дело в том, что зачастую эти две правовые отрасли регулируют однородные общественные отношения, в связи с чем перед правоприменителем стоит нелегкая задача разграничения уголовных и административных правонарушений. Разница в конкретных случаях заключается лишь в степени общественной опасности правонарушений. Например, так называемое мелкое хулиганство, которое состоит в нарушении общественного порядка, но не сопровождавшееся применением оружия или экстремистскими мотивами, квалифицируется как административное правонарушение. То же самое хулиганство, но с применением оружия или с экстремистскими мотивами — как преступление.

Со времени принятия УК РФ уголовное право находится в самой тесной связи с гражданским правом. В основном потому что в уголовном законе появилась глава, посвященная экономическим преступлениям. В частности, эта глава содержит целую систему норм, относящихся к предпринимательству. Вместе с тем вопросами предпринимательства занимается гражданское право, в рамках которого выработаны необходимые для уголовного права определения. Так, понятие предпринимательства, без которого квалификация соответствующих преступлений немыслима, зафиксировано именно в гражданском законе.

Уголовное право соприкасается с философией и логикой. Такие понятия диалектического материализма, как общее и частное, часть и целое, общее и особенное; понятия логики — индукция и дедукция — важные составляющие процесса квалификации по конкретному уголовному делу. Например, именно дедуктивное умозаключение (от более общего к единичному или к менее общему) обеспечивает успех квалификации, когда правоприменитель, начиная с анализа родового объекта преступления, приходит к выводу о наличии конкретного непосредственного объекта.

С психологией уголовное право связано главным образом при назначении виновному справедливого наказания. «Состояние души» субъекта непременно учитывается в качестве чаще всего смягчающих наказание обстоятельств. Вместе с тем и в процессе расследования уголовного дела, а также при квалификации преступлений учитывается душевное состояние подследственного. Так, если следователь сумел доказать, что человек совершил преступление — убийство — в состоянии сильного душевного волнения, тогда дело направляется в суд с обвинительным заключением не по ст. 105 УК РФ, предусматривающей в определенных случаях пожизненное лишение свободы, а по ст. 107 УК РФ, где в качестве максимального наказания предусмотрено лишение свободы сроком до трех лет.

Метод уголовно-правового регулирования — это способ исследования и преобразования действительности, в качестве которого выступает предмет уголовного права. Данный метод представляет собой систему определенных приемов и правил, благодаря которым уголовное право призвано воздействовать на преступность. Поскольку существуют два значения уголовного права, постольку существуют и две системы методов, присущих изучаемым предметам.

Метод уголовного закона как система приемов, призванных оказать воздействие на преступность, можно представить в виде системы, состоящей из двух элементов, весьма значительных по содержанию: элемент устрашения или угрозы, действующий по принципу талиона (лат. talio — возмездие) — «око за око, зуб за зуб»; элемент поощрения посткриминального (послепреступного) поведения.

Элемент устрашения заключен в санкции статей Особенной части УК РФ. Его основное назначение в том, чтобы правонарушитель знал, что ему грозит в результате совершения преступления, и на основе таких знаний имел бы возможность взвесить приоритеты: что ему выгоднее — совершить преступление и претерпеть неудобства, связанные с наказанием, или воздержаться от рокового шага и сохранить ценности, которые могут быть потеряны в результате применения санкции уголовно-правовой нормы. Принцип талиона заключается в том, что государство, карая преступника, восстанавливает нарушенную социальную справедливость, воздавая негативным за негативное. Разумеется, сейчас этот принцип претерпел существенные изменения и представлен в более цивилизованном виде.

Элемент поощрения заключается в том, что государство дает возможность субъекту избежать уголовной ответственности, если он совершит положительные поступки уже после совершения преступления (разумеется, в зависимости от степени тяжести содеянного) или во исполнение законодательно закрепленного естественного права человека. В некоторых случаях субъект, осужденный к лишению свободы, также может быть поощрен досрочным освобождением в зависимости от положительного посткриминального поведения. Такие поощрительные нормы содержатся, например, в гл. 8, 11, 12 и в определенной мере в гл. 13 УК РФ (обстоятельства, исключающие преступность деяния; освобождение от уголовной ответственности; освобождение от наказания; амнистия, помилование). В некоторых изданиях обстоятельства, исключающие преступность деяния, относят к методу дозволения, однако мы полагаем, что выделять этот метод нет смысла, поскольку он поглощается поощрением.

Целый комплекс поощрительных норм находится в примечаниях к отдельным статьям Особенной части УК РФ. Так, если субъект добровольно сдаст незаконно хранящиеся у него оружие, боеприпасы и т. п., то он освобождается от ответственности по ст. 222 УК РФ.

В литературе выделяется еще один метод — метод предписания. При этом в качестве примера приводится ст. 124 УК, устанавливающая ответственность за неоказание помощи больному. Полагаем, что это предписание полностью поглощается элементом устрашения, в связи с чем выделение очередного метода не имеет смысла.

Методы науки уголовного права можно подразделить на частные, специальные и общефилософские. Так, формальная логика вооружает специальным методом получения выводного знания на основе применения законов правильного логического мышления.

В качестве частных специальных методов науки уголовного права выступают: метод юридического толкования уголовного закона, социологический метод, метод системного исследования объектов изучения, сравнительно-правовой метод, позволяющий сравнивать и анализировать нормы не только различных правовых отраслей, но и законоустановлений зарубежных государств, исторический метод, дающий возможность не повторять ошибок, использовать преимущества старых законов.

Диалектический материализм — это всеобщая методология, которой руководствуются все специальные методологии, применяя и разрабатывая свои частные методы. Закон единства и борьбы противоположностей как квинтэссенция диалектического материализма раскрывает движущую силу, источник всякого развития, который заключается в том, что каждому предмету и явлению присущи внутренние противоречия и переход в противоположное состояние.

Рассуждая о методах уголовного права, нельзя обойти вниманием метафизику, которая заключает в себе неисчерпаемые возможности для исследователя. Метафизика занимается исследованиями первоначальной, «атомной, молекулярной» природы реальности, а потому она есть по существу онтология изучаемого явления. Метафизический метод позволяет изучать феномен во всей его данности, непосредственности, со всеми его связями и опосредованиями.

Методологический способ позволяет проникнуть в суть изучаемого явления для познания его постоянства и взаимосвязей. Метафизический метод изучения уголовно-правовых явлений, отношений, особенностей предоставляет исследователю возможности создать логически непротиворечивую гипотезу, фундаментом которой будет метафизическое постоянство изменений, позволяющее делать прогнозы относительно развития феномена.

Всякий метод есть единство объективного и субъективного, так как в нем сочетаются объективные закономерности и выработанные на основе знания их приемы исследований. Вместе с тем метод не есть сумма или простая совокупность каких-то статичных, неизменных понятий, категорий, законов, принципов. Метод — это процесс, и как процесс он становится средством научного объяснения, в частности правовой действительности.

2.2. Система и задачи уголовного права

Уголовное законодательство РФ состоит из Уголовного кодекса РФ (ст. 1 УК РФ). Новые законы, предусматривающие уголовную ответственность, подлежат включению в УК РФ. Таким образом, изданный, однако не внесенный в УК РФ закон не имеет юридической силы как закон уголовный (или, по крайней мере, не должен иметь таковой. Эта ремарка сделана в связи с ФЗ от 24.06.2023 № 270-ФЗ «Об особенностях уголовной ответственности лиц, привлекаемых к участию в специальной военной операции», который не был включен как составная часть в УК). Такое положение выгодно отличает современный УК РФ от УК РСФСР 1960 г. и от многих зарубежных уголовно-правовых законодательных актов, где наряду с уголовным законом действует целая система законов уголовно-правовой направленности, не включенных в рамки уголовного закона. Данное обстоятельство создает проблемы для эффективного правоприменения, ибо специалист вынужден искать норму действующего в конкретном случае закона вне рамок уголовного закона. Так, в Германии наряду с УК существует целая система дополнительных уголовных законов (например, о несовершеннолетних, о хозяйствующих субъектах), количество норм которых почти превышает количество норм собственно УК Германии.

Российский уголовный кодекс черпает свои «правовые перспективы» из Конституции РФ и общепризнанных принципов и нормах международного права. Данное положение зафиксировано в ч. 2 ст. 1 УК РФ в таких выражениях: «Настоящий Кодекс основывается на Конституции Российской Федерации и общепризнанных принципах и нормах международного права». Такой порядок базирования уголовного законодательства означает, что закон уголовный прежде всего не должен противоречить основному закону. В случае несоответствия между Уголовным кодексом и Конституцией, нормы уголовного законодательства прекращают свое действие. Позиции Конституционного Суда РФ со всей очевидностью свидетельствуют о таком положении.

Официальное определение общепризнанных принципов и норм международного права предлагается в постановлении Пленума ВС РФ от 10.10.2003 № 5 «О применении судами общей юрисдикции общепризнанных принципов и норм международного права и международных договоров Российской Федерации» (в ред. от 05.03.2013 № 4): «Под общепризнанными принципами международного права следует понимать основополагающие императивные нормы международного права, принимаемые и признаваемые международным сообществом государств в целом, отклонение от которых недопустимо.

К общепризнанным принципам международного права, в частности, относятся принцип всеобщего уважения прав человека и принцип добросовестного выполнения международных обязательств.

Под общепризнанной нормой международного права следует понимать правило поведения, принимаемое и признаваемое международным сообществом государств в целом в качестве юридически обязательного».

Общепризнанные принципы и нормы международного права как одна из основ уголовного законодательства представляют собой правила, которые, по мнению международного сообщества, способны эффективно защитить граждан от причинения вреда наиболее важным ценностям в результате совершения посягательств, которые имеют глобальный характер и превратились в международную угрозу. Это, например, такие преступления, которые связаны с распространением наркотиков, совершением террористических актов или экстремистских поползновений.

Признавая такие и подобные им поведенческие акты несущими угрозу мировому сообществу, государства заключают многосторонние соглашения или созывают форумы международных организаций (ООН, АСЕАН и т. п.), где вырабатываются нормативные установки, способные, по мнению этих организаций или государств, блокировать опасные для мирового сообщества деликты. Выработанные нормативные установления должны соблюдаться теми государствами, которые ратифицировали соответствующие соглашения и обязались исполнять их предписания. Обязанность соблюдать выработанные нормативные установки выступает в качестве принципа международного сотрудничества, который звучит так — pacta sunt servanda («договоры должны соблюдаться»). В преамбуле Устава ООН говорится о решимости народов «создать условия, при которых могут соблюдаться справедливость и уважение к обязательствам, вытекающим из договоров и других источников международного права», а в п. 2 ст. 2 Устава указывается на обязанность членов ООН добросовестно выполнять принятые обязательства, «чтобы обеспечить им всем в совокупности права и преимущества, вытекающие из принадлежности к составу членов Организации».

Существенным этапом в договорном закреплении указанного принципа стала Венская конвенция о праве международных договоров 1969 г. В ней отмечается, что «принцип свободного согласия и добросовестности и норма pacta sunt servanda получили всеобщее признание». В ст. 26 установлено: «Каждый действующий договор обязателен для его участников и должен ими добросовестно выполняться».

Присоединяясь к договорным обязательствам и ратифицируя их положения, государство-участник вынуждено не только соблюдать императивы, вытекающие из договора, но и вносить изменения в отечественное законодательство, исходя из указанного принципа pacta sunt servanda. Так, в УК России появились нормы о легализации (ст. 174, 174.1), новеллы об экстремизме, наконец, гл. 34, посвященная преступлениям против мира и безопасности человечества.

Принцип обязательности соблюдения международных соглашений и соблюдение правил, в них содержащихся, означает, далее, что государство-участник соглашения должно соблюдать и те решения, которые приняты международной организацией. Так Россия в феврале 1996 г. подписала Европейскую конвенцию о защите прав человека и основных свобод, а также ряд протоколов к ней. Ратифицировав эти соглашения, наша страна признала юрисдикцию Европейского суда по правам человека (ЕСПЧ) и обязалась исполнять его решения. Соответствующие положения впоследствии были внесены в ряд законов и кодексов, что сделало постановления ЕСПЧ основанием для пересмотра ранее вынесенных судебных решений. Однако, соблюдение норм международного права и исполнение обязательств, вытекающих из принятых соглашений, могут создавать угрозу российскому суверенитету в том смысле, что нормативные установки международных организаций окажутся в противоречии с российским законодательством и не только отраслевым, но и с основным законом. Такого рода ситуация стала предметом рассмотрения Конституционного суда, который 14 июля 2015 г. высказал следующую позицию по делу о применимости решений ЕСПЧ на территории РФ: «Решения ЕСПЧ должны исполняться с учетом верховенства Конституции РФ». Конкретно позиция Конституционного Суда выглядит таким образом: «Участие Российской Федерации в международном договоре не означает отказа от государственного суверенитета. Европейская Конвенция о защите прав человека и основных свобод и основанные на ней правовые позиции ЕСПЧ не могут отменять приоритет Конституции. Их практическая реализация в российской правовой системе возможна только при условии признания за Основным Законом нашей страны высшей юридической силы.

В основе Конституции Российской Федерации и Европейской конвенции о защите прав человека и основных свобод лежат общие базовые ценности. Исходя из этого, в подавляющем большинстве случаев коллизии между двумя документами не возникают вовсе. Однако подобный конфликт возможен, если ЕСПЧ даст трактовку Конвенции, противоречащую Конституции РФ. В такой ситуации, в силу верховенства Основного Закона, Россия будет вынуждена отказаться от буквального следования постановлению Страсбургского суда».

Цитированное решение Конституционного Суда является важным прецедентом в решении вопроса о приоритете норм международного права над российским законодательством. Строго говоря, нормы международного права не имеют и не могут иметь приоритет над российскими законами. По крайней мере, принцип суверенитета, а также естественно правовые императивы не позволяют беспрекословно проводить такую линию подчинения. Позицию отрицания примата международно-правовых норм как императивов, имеющих обязательную силу даже в том случае, если они противоречат национальному законодательству, занимает и Верховный Суд РФ, который разъяснил в п. 6 цитированного постановления, что «международные договоры, нормы которых предусматривают признаки составов уголовно наказуемых деяний, не могут применяться судами непосредственно, поскольку такими договорами прямо устанавливается обязанность государств обеспечить выполнение предусмотренных договором обязательств путем установления наказуемости определенных преступлений внутренним (национальным) законом (например, Единая конвенция о наркотических средствах 1961 г., Международная конвенция о борьбе с захватом заложников 1979 г., Конвенция о борьбе с незаконным захватом воздушных судов 1970 г.).

Исходя из статьи 54 и пункта “о” статьи 71 Конституции Российской Федерации, а также статьи 8 УК РФ уголовной ответственности в Российской Федерации подлежит лицо, совершившее деяние, содержащее все признаки состава преступления, предусмотренного Уголовным кодексом Российской Федерации.

В связи с этим международно-правовые нормы, предусматривающие признаки составов преступлений, должны применяться судами Российской Федерации в тех случаях, когда норма Уголовного кодекса Российской Федерации прямо устанавливает необходимость применения международного договора Российской Федерации (например, статьи 355 и 356 УК РФ)».

Таким образом, фраза закона «Уголовный кодекс основывается на общепризнанных принципах и нормах международного права» следует понимать не как примат международного права над национальным законодательством, а как необходимость соблюдения принципа pacta sunt servanda в том случае, если международные императивы не противоречат национальному законодательству. В свою очередь, ч. 4 ст. 15 Конституции РФ, которая гласит: «Общепризнанные принципы и нормы международного права и международные договоры Российской Федерации являются составной частью ее правовой системы. Если международным договором Российской Федерации установлены иные правила, чем предусмотренные законом, то применяются правила международного договора», также не следует понимать прямолинейно, а именно как обязанность государства выполнять нормативные установки международных договоров даже в ущерб отечественному законодательству. Во всяком случае, такое понимание — правовой нонсенс, поскольку норма международного права, договорная или обычная, приобретает характер общепризнанной только в том случае, если государство, как суверенный участник международных отношений согласно с данной нормой и признало ее юридически обязательной для себя. При условии такого признания, норма международного права становится обязательной и в случае коллизии с отечественным законодательством имеет приоритет, который, однако, выражается в том, что государство должно внести коррективы в свое законодательство и привести его в соответствие с признанными им нормами международного права. Такое положение вполне естественно, поскольку, признавая какое-либо нормативное образование необходимым для внутреннего использования, государство берет на себя ответственность и смелость констатировать, что данная признанная норма станет эффективной защитой соответствующих отношений. Таким образом, только те нормы международного права, которые государством признаются в качестве необходимых для развития международных отношений или эффективных образований для защиты важных интересов личности или государства, могут иметь приоритет над нормами отечественного законодательства. Именно так надо понимать цитированное положение Конституции РФ. Все другие нормы международного права, которые не признаны государством в качестве ultima ratio для регулирования соответствующих отношений, приоритета над отечественным законодательством не имеют⁴⁸.

Уголовный кодекс РФ подразделяется на две части: Общую и Особенную. Соответственно УК РФ построена система уголовно-правовой дисциплины. Она также состоит из Общей и Особенной частей.

В Общей части уголовного закона определяются его задачи, закрепляются принципы и общие положения, имеющие для УК РФ универсальное свойство. Общие положения — это собственно институты уголовного права, содержащие понятие и принципы действия уголовного закона:

• понятие преступления и свойства лиц, подлежащих и не подлежащих уголовной ответственности;

• закрепляющие положения, касающиеся исключения преступности деяния; понятие соучастия;

• условия назначения наказания и освобождения от уголовной ответственности и наказания;

• устанавливающие пределы уголовной ответственности несовершеннолетних и возможности принудительного применения мер медицинского характера, не связанных с наказанием, а также конфискации имущества.

Общая часть уголовного права — важнейшая составляющая уголовного закона, являющаяся универсальным носителем информации. Дело в том, что нормы Общей части имеют исключительное значение для всего уголовного права, которое заключается в их общеобязательности. Определяя принципы уголовного права и устанавливая общие требования, Общая часть уголовного права таким образом, по существу, диктует «свою волю» всем нормам Особенной части уголовного права, а статьи Особенной части уголовного права, в свою очередь, обязаны подчиняться велениям общих положений.

Например, понятие лица, подлежащего уголовной ответственности, означает, что уголовное дело по факту совершения общественно опасного деяния не может быть возбуждено, если исполнителем деяния являлось лицо, не соответствующее по своим признакам лицу, подлежащему уголовной ответственности; если преступление совершено группой лиц, то в зависимости от статуса группы, т. е. тех черт, которые указаны в ст. 35 Общей части