Искусственный интеллект в цифровую эпоху: философское, аксиологическое и политическое измерение

Учебник

Под редакцией
доктора политических наук, профессора
С. В. Володенкова

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 004.8(075.8)

ББК 16.6я73

И86

Изображение на обложке предоставлено авторами и было создано с помощью искусственного интеллекта.

В оформлении макета использованы фотографии и иные художественные материалы, предоставленные авторами.

Рецензенты:

Кузнецов А. В., доктор экономических наук, член-корреспондент РАН, директор ИНИОН РАН;

Курочкин А. В., доктор политических наук, декан факультета политологии Санкт-Петербургского государственного университета;

Соловьев А. И., доктор политических наук, профессор, заведующий кафедрой политического анализа факультета государственного управления Московского государственного университета имени М. В. Ломоносова.

Под редакцией доктора политических наук, профессора С. В. Володенкова.

В учебнике дано комплексное представление о содержании и особенностях феномена искусственного интеллекта в его философском, ценностном и политическом измерениях. Подробно проанализированы философские основания искусственного интеллекта и цифровых технологий, природа человеческого и машинного интеллекта. Отдельно отмечены трансформация публичной сферы под влиянием Интернета и кризис культуры в условиях доминирования цифровых коммуникаций. Важное место занимает тема ценностного программирования искусственного интеллекта. Изучено воздействие технологий искусственного интеллекта и нейросетей на традиционные мировоззренческие и идеологические системы. Рассмотрены риски цифровой тоталитаризации и утраты автономии человеческого мышления, концептуальные проблемы применения искусственного интеллекта в политике, модели его использования в государственном управлении и общественном дискурсе. Исследованы цифровая трансформация современных политических отношений, процессы цифровизации политики и формирования цифровой элиты. Особое внимание уделено практическому опыту применения технологий искусственного интеллекта в современной политике, анализу кейсов использования нейросетей в избирательном процессе, цифровой аватаризации, внедрению виртуальных чиновников и политиков, а также применению искусственного интеллекта в концепции «умного города». Разобраны вопросы, связанные с управлением информационными потоками и веб-контентом политических партий, раскрыты методы цифрового менеджмента, базовые правила управления информацией и контентом в условиях цифровой среды.

Законодательство приведено по состоянию на 1 января 2026 г.

Для студентов, аспирантов, преподавателей социально-гуманитарных дисциплин, специалистов в сферах социальной архитектуры, политического управления и политических коммуникаций.

УДК 004.8(075.8)

ББК 16.6я73

© Коллектив авторов, 2026

© ООО «Проспект», 2026

АВТОРСКИЙ КОЛЛЕКТИВ

Володенков С. В. — доктор политических наук, профессор, профессор кафедры государственной политики, научный руководитель образовательной программы «Искусственный интеллект и цифровые технологии в современной политике» факультета политологии МГУ имени М. В. Ломоносова.

Багдасарян В. Э. — доктор исторических наук, профессор, профессор кафедры государственной политики факультета политологии МГУ имени М. В. Ломоносова.

Бродовская Е. В. — доктор политических наук, профессор, профессор кафедры истории и теории политики факультета политологии МГУ имени М. В. Ломоносова.

Мамычев А. Ю. — доктор политических наук, кандидат юридических наук, доцент, профессор кафедры российской политики, заведующий лабораторией политико-правовых исследований факультета политологии МГУ имени М. В. Ломоносова.

Миронова Д. В.Г. — кандидат философских наук, доцент, профессор кафедры социальной философии и философии истории философского факультета МГУ имени М. В. Ломоносова.

Федорченко С. Н. — доктор политических наук, доцент, доцент кафедры истории и теории политики, научный руководитель образовательной программы «Конфликтология» факультета политологии МГУ имени М. В. Ломоносова.

ПРЕДИСЛОВИЕ РЕДАКТОРА

Современная эпоха характеризуется беспрецедентным ускорением технологического развития, среди которого искусственный интеллект занимает центральное место, трансформируя не только социальные и политические структуры, но и саму природу человеческого бытия. Искусственный интеллект перестал быть лишь предметом научной фантастики и превратился в важнейший инструмент развития. Однако его активное внедрение ставит перед человечеством не только технические, но и фундаментальные философские, аксиологические и политические вопросы. Цифровая революция, движимая достижениями в области машинного обучения, больших данных и нейросетевых алгоритмов, ставит перед человечеством фундаментальные вызовы философского, этического, политического и антропологического характера.

Цифровая эпоха открывает перед нами новые горизонты, но одновременно предъявляет сложные вызовы. Как будет развиваться искусственный интеллект? Сможет ли человечество сохранить контроль над его эволюцией? Какие ценности должны лежать в основе его программирования? Ответы на эти и многие другие вопросы будут определять будущее технологического общества.

В этом учебнике исследуются не только возможности ИИ, но и философские и моральные дилеммы, которые сопровождают его развитие. Человечество стоит перед выбором: использовать искусственный интеллект как средство для блага общества или допустить его неконтролируемую эволюцию. Я надеюсь, что этот труд поможет читателям осмыслить, в каком направлении будет двигаться будущее технологии и какую роль каждый из нас может сыграть в этом процессе.

Авторы предлагают комплексное междисциплинарное осмысление феномена ИИ, выходящее за рамки сугубо технического дискурса и обращающееся к глубинным основаниям современной цивилизации, исследованию ИИ с междисциплинарной точки зрения: мы рассматриваем его сквозь призму философии, этики, аксиологии, политики и государственного управления. Читатель найдет здесь глубокий анализ не только возможностей и рисков искусственного интеллекта, но и его влияния на общественное сознание, политические институты и глобальные технологические процессы.

Актуальность настоящего издания обусловлена необходимостью формирования целостного понимания последствий внедрения технологий ИИ в различные сферы общественной жизни. В условиях, когда искусственный интеллект становится ключевым фактором геополитической конкуренции, инструментом управления и манипуляции, а также источником новых этических дилемм, требуется системный анализ его воздействия на сознание, ценности и институты.

Структура учебника отражает многомерность проблематики ИИ и построена по принципу движения от общих философско-мировоззренческих вопросов к конкретным политико-управленческим и практическим аспектам.

Глава 1 посвящена философским основаниям искусственного интеллекта и цифровых технологий. В ней анализируется природа человеческого и машинного интеллекта, исследуется история понятия «интеллект», рассматриваются процессуально-деятельностный и информационно-вычислительный подходы к его изучению. Особое внимание уделяется трансформации публичной сферы под влиянием Интернета, возникновению гиперреальности и симулякров, а также кризису культуры в условиях доминирования цифровых коммуникаций.

Глава 2 сфокусирована на аксиологическом измерении ИИ. В ней рассматриваются ценностные конфликты, связанные с развитием технологий, анализируются позиции технологических оптимистов и алармистов, исследуются религиозные и культурные интерпретации ИИ. Особое место занимает тема ценностного программирования искусственного интеллекта и рисков, связанных с возможностью его выхода из-под контроля.

В главе 3 исследуется воздействие технологий ИИ и нейросетей на мировоззренческие и идеологические системы. Анализируются механизмы алгоритмической реконфигурации сознания, формирование «гибридного агентства» и цифровой инфосферы. Рассматриваются риски цифровой тоталитаризации, атомизации общества и утраты автономии человеческого мышления.

Глава 4 посвящена концептуальным проблемам применения технологий и алгоритмов искусственного интеллекта в политике. Анализируется теоретическое наследие отечественной и зарубежной науки, рассматриваются модели использования ИИ в государственном управлении и общественном дискурсе.

Глава 5 обращает наше внимание на цифровую трансформацию современных политических отношений. В ней исследуются процессы цифровизации политики, изменения идеологических платформ, трансформации политической элиты и формирования «цифровой элиты».

В главе 6 анализируется государственная политика в цифровую эпоху. В ней рассматриваются тенденции трансформации государственного управления, модели цифровой трансформации, сценарии развития регуляторных политик, а также вопросы технологического и цифрового суверенитета.

В свою очередь, глава 7 посвящена рассмотрению практического опыта применения технологий ИИ в современной политике. В ней анализируются кейсы использования нейросетей в избирательном процессе, цифровой аватаризации, внедрения в актуальную практику общественно-политических коммуникаций виртуальных чиновников и политиков, а также применения ИИ в концепции «умного города».

Наконец, в главе 8 рассматриваются вопросы, связанные с управлением информационными потоками и веб-контентом политических партий. В данном разделе учебника раскрываются методы цифрового менеджмента, базовые правила управления информацией и контентом в условиях цифровой среды.

Ключевой тезис, проходящий красной нитью через все главы учебника, заключается в том, что искусственный интеллект является не просто технологическим инструментом, но катализатором глубинных трансформаций человеческой цивилизации. Его развитие затрагивает основы человеческой идентичности, ставит под вопрос традиционные понятия свободы, ответственности и суверенитета, актуализирует необходимость выработки новых этических и регуляторных норм. Будущее человечества в эпоху ИИ будет определяться не столько технологическими возможностями, сколько способностью общества к ценностному самоопределению и сохранению человеческой агентности в условиях нарастающей алгоритмизации жизни.

Настоящий учебник предлагает не только анализ текущих тенденций, но и концептуальную основу для формирования стратегий ответственного развития технологий ИИ, ориентированных на укрепление человеческого достоинства, сохранение культурного разнообразия и обеспечение устойчивого будущего в условиях цифровой трансформации. Учебник адресован студентам, преподавателям, исследователям, политикам и всем, кто интересуется вопросами цифровой трансформации и искусственного интеллекта, стремясь осмыслить трансформационные процессы цифровой эпохи и выработать стратегические ориентиры в условиях нарастающей технологической неопределенности. Надеемся, что он поможет читателям лучше понять сложные проблемы современности и подготовиться к активному участию в формировании будущего цифрового мира.

Доктор политических наук,
профессор МГУ имени М. В. Ломоносова
С. В. Володенков

Глава 1. НЕКОТОРЫЕ ФИЛОСОФСКИЕ АСПЕКТЫ ИСКУССТВЕННОГО ИНТЕЛЛЕКТА И ЦИФРОВЫХ ТЕХНОЛОГИЙ

Искусственный интеллект (ИИ) и цифровые технологии являются важнейшими обсуждаемыми проблемами современности и предметом изучения не только со стороны их создателей, но и представителей самих разных научных дисциплин — экономистов, психологов, политологов, нейробиологов, управленцев, военных, юристов, астрономов, космонавтов, философов и многих других. Естественно, каждая специальность выделяет интересующие ее аспекты, философы стремятся к всеобъемлющему рассмотрению. «Философия занимает в человеческой культуре особое место. Будучи самосознанием общечеловеческой культуры, она рефлексирует над феноменами, попадающими в предметную область как естественных, так и гуманитарных наук, выявляя их значимость для отдельного человека и человечества в целом с позиции постановки наиболее общих, предельных, “вечных” вопросов. В то же время какой бы проблемой ни занимался философ… в центре его внимания всегда оказывается Человек, который мыслит, живет, верит, оценивает и преобразовывает мир»¹. Соответственно, и философское размышление над проблемами цифровых технологий и ИИ отталкивается от человека и его потребностей, деятельности — материальной и духовной, его мировосприятия, выраженного, в частности, в оценочных суждениях. И здесь есть широкое поле для исследований, начиная от природы ИИ — что он собой представляет: то ли он новый самостоятельный субъект, то ли все-таки технический объект. Может ли он обрести сознание? Каково его место в системе общества и как оно меняется под влиянием его применения? Какие этические проблемы связаны с его использованием? Каковы последствия его бесконтрольного развития для отдельного индивида и человечества в целом? Спектр оценок также очень широкий — ситуация немного напоминает о дискуссиях в философии в связи с развитием первых компьютеров, которые шли под заголовком «Может ли машина мыслить?» и разделили философию на два лагеря — сциентизм и антисциентизм. Несколько упрощая, можно сказать, что первые считали науку и ее достижения абсолютным добром для человечества и бесспорным двигателем его прогресса, тогда как вторые высказывали определенный скепсис и предостерегали от последствий применения науки везде, там, где только можно ее применить на практике, без учета этических принципов, правил и последствий.

Позиции, что философии есть что сказать по поводу развития современной культуры и цивилизации, противостоит представление о том, что с переходом цивилизации в постиндустриальную стадию философия стала не нужна. «У ряда ученых, инженеров, бизнесменов, политиков возникли иллюзии наподобие следующих: “Кто владеет информацией, тот владеет миром”, “Техника — это “все”, “Роботы победят человека” и другие, им подобные. Отсюда представление о том, что Платон, Аристотель, Гегель и философия вообще не нужны в информационную эпоху, это “отстой”»². Вместе с тем история показывает, что именно в кризисные и переходные периоды возрастает спрос на осмысление философских оснований науки, а также на мировоззренческие ориентиры. Г. В. Ф. Гегель выразил эту мысль вполне поэтично: «Когда философия начинает рисовать своей серой краской по серому, тогда некая форма жизни стала старой, но серым по серому ее омолодить нельзя, можно только понять; сова Минервы начинает свой полет лишь с наступлением сумерек»³.

Человеческий и искусственный интеллект

Прежде чем рассуждать об ИИ и его последствиях, надо, вероятно, разобраться в том, что, собственно, понимается под естественным и искусственным интеллектом. Пожалуй, надо сразу оговориться, что английский вариант обозначения artificial intelligence и русский — искусственный интеллект — не на все сто процентов синонимы. Происхождение латинское, от intellectus — уже здесь мы наблюдаем некоторый разброс переводов — ощущение, восприятие, разумение, понимание, представление, понятие, рассудок, познание, значение и смысл⁴, а также знания⁵. Если же выводить происхождение слова от intellegere, то прибавляется еще и дословное значение «выбирать между». Если посмотреть на этот список, понятно, что речь идет о некоторой способности или процессе, так или иначе связанных с процессом познания, выбором между различными вариантами, а также разными формами познавательной деятельности человека, ведь во время возникновения этих понятий, кроме человеческих познавательных способностей, знания об иных формах фактически отсутствовали. Отсюда и вытекало понимание интеллекта как специфически человеческого феномена.

Вместе с тем следует признать, что «интеллект» в философии не относится к четко разработанным категориям. Гораздо чаще мы находим другие понятия, которые частично пересекаются с данной способностью, например «сознание» или «познавательные способности» и пр. Соответственно, говорить о существовании некоего общепринятого определения или даже философской категории не приходится. Однако эти терминологические вопросы не являются столь значимыми. Гораздо более важным является вопрос о будущем человека как рода, на фоне развития ИИ. Началом рода homo sapiens большинство исследователей считает момент его выделения из животного мира, который связан с возникновением сознания и способности к абстрактному мышлению. С этих пор деятельность первых людей стала качественно отличной от действий других биологических объектов, несмотря на то что некоторые процессы в живой природе по форме совпадают с деятельностью человека, в частности в них отсутствует момент целеполагания.

Ни для кого не секрет, что сам процесс создания ИИ начался с моделирования структур человеческого мозга и усовершенствования, а также обучения соответствующих программ. То есть речь идет о создании искусственной нейронной сети и ее дальнейшем развитии, или, если хотите, о создании разума или рассудка на небиологическом носителе. И тут возникает вопрос: насколько можно, с одной стороны, управлять подобным феноменом и, с другой, не заменит ли он попросту человека, ведь по критериям эффективности он явно превосходит человека по многим показателям? Впрочем, когда речь идет о процессах управления, уже сейчас возникает вопрос, в какой мере пока еще управляет сам человек и какова доля участия ИИ в этих процессах, ведь сбор многих данных и многие процедуры управления массивами данных и т. п. также уже давно происходят с широким использованием ИИ. Мы сами даже не замечаем, насколько мы уже зависимы от ИИ и цифровых технологий, — думаю, всем нам будет трудно представить себе жизнь без мобильного телефона и соответствующих приложений даже на несколько дней, ведь их помощь нам позволяет легко и непринужденно решить большое количество бытовых и производственных вопросов.

Можно возразить, что обучение ИИ — дело рук человека, он и отвечает за те содержательные моменты, которые будут заложены в ИИ. Но это утверждение не совсем верно, так как, если смотреть на ChatGPТ и похожие системы, способность данных устройств к самообучению не вызывает сомнений. Во втором поколении он научился самостоятельно переводить с разных языков, человек его этому не учил. Да и последующее поколение было создано с учетом лишь частичного обучения со стороны человека. В итоге мы имеем некий самостоятельный мир, который развивается по своим собственным законам, которые могут быть и непонятными, и непредсказуемыми для человека, и нет никакой гарантии, что они поддаются человеческому познанию.

В более ранние этапы развития человечества мироустройство представилось простым и понятным — были мир природный и мир общественный. Отношения между двумя мирами складывались в постоянном взаимодействии: человек вышел из природного мира, но, будучи биологическим организмом, оставался его частью. И он начал осваивать и познавать этот мир. На ранних этапах развития человечества этот процесс отличался тем, что знания человека об окружающей его действительности были крайне бедными, и непознанные природные явления и связи объяснялись действиями высших сил, в мировоззрении господствовал миф. Период власти мифа продлился в разных частях мира разный промежуток времени (некоторые племена до сих пор смотрят на мир с использованием мифа), однако почти одновременно в разных частях земного шара возникли крупные мировые философские системы как попытки рационального, разумного описания мира. Этот период К. Ясперс обозначил термином «осевое время». Приблизительно в 800—200 гг. до н. э. наблюдается некоторый параллелизм в четырех независимых друг от друга культурных пространствах в развитии философии и техники, что привело к тому, что в этот период произошло духовное основоположение современного человека, были созданы базовые категории, которыми человек мыслит до сих пор, тогда возник современный человек как таковой⁶. И, собственно, с этого момента начинается победное шествие человеческого интеллекта, который в своих различных проявлениях и определил существенным образом прогресс человеческого общества.

Конечно, разум не сразу стал главным игроком на поле взаимоотношений между человеком и природой, этот процесс прошел разные стадии и породил множество теорий относительно того, как эти взаимоотношения должны строиться, — должен ли человек подчиниться природе или стремиться к превосходству над ней, подчинить ее своей воле, или отношения должны быть гармоничными и равноправными. Разные исторические периоды по-разному отвечали на этот вопрос. Во время первобытнообщинного строя человек, безусловно, находился в сильной зависимости от природы, о чем красноречиво говорят дошедшие до нас материальные и духовные свидетельства. В этот период человек себя фактически не отделял от природы, а считал себя ее частью. Более того, выстраиваемые отношения складывались таким образом, что человек очеловечивал природу, соответствующие верования, вероятно, были связаны с очень небольшими знаниями, которыми обладал тогдашний человек. Поэтому он в своем отношении к природе и ориентации в окружающем мире исходил во многом из своих собственных (человеческих) представлений о том, как должно вести себя то или иное явление. Отсюда и такие верования, как антропоморфизм или тотемизм.

В процессе развития человек становится существом, которое отдает предпочтение именно разуму и рассудку: «Просвещение — это выход человека из состояния несовершеннолетия, в котором он находится по собственной вине. Несовершеннолетие есть неспособность пользоваться своим рассудком без руководства со стороны кого-либо другого. Несовершеннолетие по собственной вине — это такое, причина которого заключается не в недостатке рассудка, а в недостатке решимости и мужества пользоваться им без руководства со стороны кого-либо другого. Sapere aude! — Имей мужество пользоваться своим собственным рассудком»⁷, — писал И. Кант. В истории человеческого познания и общества мы имеем перекосы в сторону абсолютизации рассудка, разума и науки — свое оформление данный подход получил в разных вариантах сциентизма. Однако такой подход разрывает гармонию человеческой личности, недооценка эмоциональных и ценностных моментов приводит к проблемам целостности не только личности, но и общества. И. Кант систематически изучил духовную деятельность личности, результатом стали его три критики — «Критика чистого разума»⁸, «Критика способности суждения»⁹ и «Критика практического разума»¹⁰. Здесь мы видим стремление к целостному изучению человека, не только его интеллектуальных способностей. Иными словами, не только разумный и рассудочный моменты в человеке являются решающими для прогресса человечества, но и моральный прогресс.

Если мы из эпохи Просвещения переносимся в современность, то мы замечаем, что проблема соотношения разума и других познавательных способностей человека сохранилась в абсолютной свежести. Как и тогда, стоит вопрос о соотношении разума и эмоций, источниках того и другого и т. д. В современности он, конечно, принимает другие формы. Поэтому рассуждения относительно разума и его природы во многом связаны с выяснением его природы: что такое разум — продукт деятельности мозга и соответствующих нейронных сетей или какой-то момент, связанный с субъектностью человека. Иными словами, можно ли поставить знак равенства между «Я» и моим мозгом, или это «Я» все-таки не сводится к мозговой деятельности. Обращение к классической немецкой философии и, в частности, к Фихте наводит на мысль, что человека, а следовательно, и человеческий интеллект, нельзя свести к его нейронным системам и мозгу¹¹.

Выше мы отметили, что сам термин «интеллект» в философии (и на ранних этапах психологических исследований данного феномена) встречается не очень часто, хотя, конечно, научные исследования данной темы проводились, прежде всего под углом зрения познавательных способностей человека. В центре внимания стоял вопрос о том, как человек познает мир, что такое сознание (вполне устоявшийся в философии термин) и как оно связано с мозговой деятельностью. Сюда относятся и вопросы о том, какие способности являются врожденными и какие приобретаются в процессе социализации. Как вообще происходит процесс приложения интеллектуальных способностей человека к полученным знаниям и каким образом принимаются решения? Как сказываются язык и культура на построении картины мира индивида и т. д. А. А. Зиновьев для обозначения этого комплекса исследований предложил термин «интеллектология», правда, он разработал данную проблематику под углом зрения возможности манипулирования сознанием в политические цели¹².

Многочисленные подходы к изучению интеллекта можно, пожалуй, подразделить на два основных направления: процессуально-деятельностное и информационно-вычислительное (кибернетическое). Первое связано с такими исследователями, как Ж. Пиаже, Л. С. Выготский, С. Л. Рубинштейн, основателем кибернетического подхода можно считать Н. Винера. Процессуально-деятельностный подход сложился в психологии, на стыке с философией. На его становлении во многом сказывались работы зоопсихологов, которые изучали интеллект приматов, в основном без сравнения с интеллектуальной деятельностью человека, так как в тот период на зоопсихологию оказал сильное воздействие принцип (закон, канон) Л. Моргана, согласно которому «…то или иное действие ни в коем случае нельзя интерпретировать как результат проявления какой-либо высшей психической функции, если его можно объяснить на основе наличия у животного способности, занимающей более низкую ступень на психологической шкале»¹³. Понятно, что это была своего рода «бритва Оккама» для зоопсихологии. Это требование вытекало из научного ландшафта того времени, когда на фоне большой популярности Дарвиновской теории эволюции возникло научное течение, которое целому ряду биологических видов приписывало антропоморфное поведение. Л. Морган же считал, что надо выбирать не самое сложное объяснение из всех возможных, а, наоборот, стремиться к максимально простым объяснениям, если они есть. Тем более что, по его мнению, слишком сложные теории, особенно при недоразвитости их доказательной базы, не способствуют научному развитию, сложны в применении и мешают сосредоточению науки на подлинно научных проблемах. Кроме того, Морган полагал, что два используемых наукой конца XIX — начала XX в. типа индукции — ретроспективная, исходящая из субъективных данных, и объективная, которая основывается на наблюдениях, — при их неправильном применении могут привести к искажению результатов научных исследований, в частности, к перекосу в сторону антропоморфизма и приписыванию животным способности мыслить. Несмотря на то что зоопсихология в результате применения этого правила в основном ограничилась исследованием различных поведенческих аспектов в отрыве от вызывающих их факторов, что привело к неоднозначному истолкованию полученных результатов, она дала ценный материал для изучения человеческого интеллекта.

Ж. Пиаже преимущественно занимался вопросами развития психики ребенка, в частности, обратился к проблеме мышления и речи, т. е. его интересовало, каким образом формируется человеческий интеллект. В отличие от многих ученых своего времени, он не придерживался мнения о том, что детское мышление более примитивное, чем мышление взрослого человека, оно просто другое — и по своим качествам, и по своим свойствам. Его теория обращает внимание на последовательность разных ступеней когнитивного развития у ребенка, исходя из того, что дети понимают окружающий их мир, обнаруживает расхождения между имеющимися знаниями и тем, с чем они сталкиваются в окружающей среде. Соответственно, дети перестраивают свои представления о мире, согласно Пиаже, их когнитивное развитие в центре изменения человеческого организма, язык ребенка зависит от знаний, которые он получил в процессе развития. На этом основании Пиаже развивал стадийную модель когнитивного развития, состоящую из четырех последующих друг за другом стадий (сенсомоторный, дооперативный, конкретно-оперативный и формально-оперативный интеллект). Стадии следуют друг за другом, прежде чем перейти в следующую стадию, надо проходить предыдущую. Стадии развиваются в различных областях задач с разной скоростью, они отличаются не только количественно, но и качественно. Однако из них можно реконструировать комплексную, динамическую систему (человек — открытая система, ограниченная лишь биологическими рамками), в конечном счете речь идет о росте степени координации. Все стадии нацелены на то, чтобы человек лучше адаптировался к окружающему миру. Созревание, опыт и воспитание являются теми факторами, которые побуждают к прохождению через стадии. Ж. Пиаже полагал, что данные когнитивные стадии развития характерны для всех культур¹⁴.

В своей книге «Судьба интеллекта и миссия разума»¹⁵ А. и И. Алексеевы для пояснения интеллекта и его особенностей основываются на теории С. Л. Рубинштейна. Не вдаваясь в подробности разработки самой теории, позволим себе привести несколько просторную цитату, в которой четко обозначены специфические черты процессуально-деятельностного подхода к интеллекту: «Итак, в теории Рубинштейна интеллект предстает как некая сложная способность, ядром которой является способность субъекта выделять в наличной ситуации свойства, связи и отношения, существенные для действия, соответствующего сложившимся условиям. Применение интеллекта рассматривается как интеллектуальный (мыслительный) процесс, имеющий следующие характерные черты:

• направленность на решение задачи;

• осознанность, проявляющаяся, в частности, в сопоставлении возникающих мыслей с условиями задачи, в проверке мыслей, контроле мыслительного процесса;

• выполнение интеллектуальных операций анализа, синтеза, обобщения, позволяющих осуществлять переработку данных ощущений и восприятий, расчленять синкретическое единство восприятия, различать случайные совпадения и необходимые связи, переходить от единичного к общему, образовывать понятия;

• связь с практикой, непосредственная или опосредованная. Изменяя действительность, человек познает ее и, познавая действительность, изменяет;

• неразрывная связь с эмоциональной сферой и волевыми усилиями человека;

• возможность осознания ошибки»¹⁶.

Этому подходу противостоит информационно-вычислительный подход, связанный прежде всего с научным развитием первой половины и середины XX в. Здесь следует напомнить о возникновении первых вычислительных машин и, в этой связи, обнаружении принципиально нового фактора, который стал использоваться для объяснения интеллекта, — информации. В предыдущих теориях информация не играла ту роль, которая ей была отведена в новом подходе. В основу его была положена возможность измерить информацию, т. е. интеллект рассматривался через количество (и качество) полученной и обработанной информации. До широкого использования этого термина базовыми категориями в естественных и инженерных науках были понятия «материя» и «энергия». А что же такое «информация». Несколько шутливое определение Н. Винера: «Информация — это не материя и не энергия, информация — это информация» — нам не очень поясняет содержание данного понятия, хотя мы отсюда уже знаем, чем информация не является. Если информация не материя и не энергия, то чем же она все-таки является? У Винера есть еще одно определение: «информация — это обозначение содержания, полученного нами из внешнего мира в процессе приспособления к нему нас и наших чувств»¹⁷. Различные международные и российские источники на этот вопрос отвечают по-разному: это и «отработанные и связанные данные, которые и порождают смысл»¹⁸, «знания о предметах, фактах, идеях и т. д., которыми могут обменяться люди в рамках конкретного контекста»¹⁹, а также «знания относительно фактов, событий, вещей и понятий, которые в определенном контексте имеют конкретный смысл»²⁰, «сведения, воспринимаемые человеком и (или) специальными устройствами как отражение фактов материального или духовного мира в процессе коммуникации»²¹. Из всего многообразия определений понятно, что очень сложно найти именно такое, которое отразило бы всю специфику данного понятия в разных областях деятельности. В этой связи академик Н. Н. Моисеев даже высказал сомнения в том, что можно найти довольно точное, строгое и одновременно достаточно универсальное определение информации, или, точнее, утверждал, что «строгого и достаточно универсального определения информации не только нет, но оно и вряд ли возможно»²². Это не признание в несостоятельности науки, т. е. в неспособности найти определение, а в том, что феномен настолько разнообразен, что силы формальной логики, которая, как известно, отвечает за учение о понятиях, в данном вопросе недостаточно.

Но в данном вопросе и не столько нужно точное определение, сколько понимание того, что в поле зрения ученых появился феномен, который хоть и раньше был известен (хотя бы со времен Фомы Аквинского), но не был интерпретирован в той парадигме, которую выдвинул XX в. В советской и российской философской литературе мы, под углом зрения соотношения информации и интеллекта, встречаем два основных варианта понимания сущности информации: первый, что информация — свойство (атрибут) всех физических систем и процессов (А. Д. Урсул — он же и написал одну из первых статей о природе информации, Л. В. Баженов, И. Б. Новик), и второй — информация наличествует только в самоорганизующихся системах. Такие взгляды отстаивали П. В. Копнин, А. М. Коршунов, В. С. Тюхтин и др., они получили название функциональной теории. И та и другая концепции были основаны на теории отражения, т. е. на объективных свойствах материи, тогда как современные проявления информации все же непосредственно являются продуктом сознания. А сознание, как известно, является продуктом наивысшей из всех известных нам форм материи. Конечно, описанные нами концепции соотносят, так или иначе, информацию с материей, считая ее, как продукт сознания, без учета этой особенности, просто свойством материи либо ее атрибутом. В итоге сознание человека как бы остается в стороне, а потому возможность дать определение информации сильно сужается. Примечательна в этой связи и дискуссия между Л. В. Баженовым и Э. В. Ильенковым о природе интеллекта. Баженов придерживался точки зрения, что все функции мышления, которые нами познаны и описаны, могут быть воспроизведены формальной нейронной сетью. Ильенков считал, что интеллект индивида может существовать и выполнять свои интеллектуальные задачи исключительно в культурно-цивилизационном контексте. Поэтому при помощи машины можно добиться лишь выполнения машинообразных функций мышления, но не самого интеллекта. Интеллект в данном случае рассматривался как функция, способная, в отличие от машины, выходить за рамки любой конечной системы.

Эти дискуссии позволили по-новому взглянуть на проблему интеллекта, в частности, позволили различать интеллект в широком и узком смысле. Как мы выше отметили, интеллект представляет собой способность обрабатывать поступающую индивиду информацию. В основе данного понимания лежит традиционное философское различение разума и рассудка. Оно возникло еще в Античности, рассудок познает земное, конечное, разум, как высшая способность, открывает бесконечное, божественное, абсолютное. Позже утвердился взгляд на разум как способность объединить в единое те противоположности, которые рассудок разводит. Рассудок образовывает, по И. Канту, понятия, суждения и правила. Он способен классифицировать и систематизировать факты, явления, знания. Разум отвечает за творческую деятельность, он раскрывает сущность действительности, он создает новые идеи, которые выходят за пределы существующих систем. Если мы говорим об интеллекте в широком смысле, мы туда включаем и разум, и рассудок. Интеллект в узком смысле остается в пределах рассудочной деятельности. В современных теориях разума также говорится о его технологизации в связи с развитием науки.

Уже упомянутый «отец кибернетики» Норберт Винер в 1964 г. дал интервью, в котором он на вопрос о том, есть ли опасность для людей, связанная с использованием «умных» машин, ответил: «Такая опасность, несомненно, существует, если мы не усвоим реалистического взгляда на вещи. Собственно говоря, это опасность умственной лени. Некоторые так сбиты с толку словом “машина”, что не представляют себе, что можно и чего нельзя делать с машинами и что можно и чего нельзя оставить человеку… Существует культ техники, люди заворожены техникой. Машины предназначены для службы человеку, и если человек предпочитает весь вопрос их употребления машине, из-за слепого машинопоклонства или из-за нежелания принимать решения (назовете ли вы это леностью или трусостью), тогда мы сами напрашиваемся на неприятности»²³. По его представлениям, человек должен быть изобретательнее машины. Иначе просто происходит самоубийство человечества. Посмотрим на современные тенденции человеческого интеллекта. К сожалению, мы вынуждены констатировать, что в последние десятилетия происходит деградация человеческого интеллекта. Многие навыки и способности, которые были хорошо развиты у предыдущих поколений (например, математические и логические способности, способности к абстрактному мышлению, к овладению языковой грамотностью, к запоминанию) и считались просто жизненно необходимыми для успешного проживания в обществе, утрачиваются или снижаются. Если, например, я вам задаю вопрос, знаете ли вы наизусть номера телефонов близких людей, думаю, большинство ответит отрицательно. А еще лет 20 назад это было правилом.

Деградация естественного интеллекта связана с разными факторами, о чем свидетельствуют психологические и педагогические исследования. С одной стороны, благодаря современным технологиям у человека есть возможность получить всю необходимую информацию, причем легко и удобно. Даже не надо идти в библиотеку, все есть в Интернете, компьютере или других гаджетах. Но тотчас возникает соблазн, в том числе у школьников, не при помощи собственных интеллектуальных способностей осмыслить и обработать полученную информацию, не самому написать сочинение или курсовую работу, а перепоручить эту задачу ИИ. Для преподавателя фактически невозможно отличать «естественный» текст от составленного ИИ. Программное обеспечение распознавания текста тоже пока не очень помогает в этом деле — проведенное в Германии исследование 14 подобных программ показало, что каждый пятый текст, составленный ИИ, не был познан как искусственно генерированный²⁴. Ученик получает хорошую оценку (и дополнительное свободное время, пока за него работает ИИ) и радуется, но, к сожалению, те знания и навыки, которые он должен был выработать, выполняя задание, он не получает. Такие же явления можно наблюдать и у студентов. Проблема в том, что возникающие таким образом пробелы в знаниях могут привести к тому, что человек полностью утрачивает контроль (если не уже утратил) над ИИ. Такая практика сказывается не только на интеллектуальных способностях, она приводит также к изменениям индивидуального правосознания — обман в виде использования ИИ уже не воспринимается как таковой, а, скорее, как должное. Таким образом происходит искажение ценностных представлений.

Конечно, участники процесса разработки и внедрения ИИ предупреждают об опасностях, связанных с его необдуманным или произвольным использованием, в качестве предупредительной меры они требуют законодательного регулирования. В разных странах к этому вопросу подходят по-разному, очень часто отсутствует закон, носящий обязательный характер, вместо этого есть всякого рода рекомендации или этические кодексы, выполнение которых носит добровольный характер. В РФ ставится вопрос о нормативно-правовом, нормативно-техническом и этическом регулировании. В 2020 г. был принят Федеральный закон «Об экспериментальных правовых режимах в сфере цифровых инноваций в Российской Федерации»²⁵ и внесены изменения в соответствующие действующие законодательства. Эти экспериментальные режимы действуют по разным направлениям²⁶. Наиболее перспективными считаются медицина и беспилотный транспорт, а ожидаемые результаты должны способствовать развитию экономики, государственного управления, науки. Этический кодекс, который был принят в 2021 г. и к которому в настоящий момент присоединилась 361 организация, содержит следующие основные моменты:

1. «Главный приоритет развития технологий ИИ в защите интересов и прав людей и отдельного человека.

2. Необходимо осознавать ответственность при создании и использовании ИИ.

3. Ответственность за последствия применения ИИ всегда несет человек.

4. Технологии ИИ нужно применять по назначению и внедрять там, где это принесет пользу людям.

5. Интересы развития технологий ИИ выше интересов конкуренции.

6. Важна максимальная прозрачность и правдивость в информировании об уровне развития технологий ИИ, их возможностях и рисках»²⁷.

Похожие правила — с несколько различным определением приоритетов — мы видим и в Китае, где правительство приняло 24 главных статьи, которые регулируют разработку и использование нейросетей в Китае. Здесь на первых местах мы находим правила, связанные с государственной безопасностью и правами человека: «1. ИИ, создаваемый компаниями, должен придерживаться основных социалистических ценностей и не должен подстрекать к подрыву государственной власти. 2. ИИ не должен дискриминировать пользователей по этнической принадлежности, убеждениям, стране, региону, полу, возрасту и так далее. 3. Разработчики нейросетей должны уважать права интеллектуальной собственности и деловую этику. 4. Разработчики алгоритмов ИИ должны уважать законные права и интересы людей, не подвергать опасности их физическое и психическое здоровье и не нарушать их права»²⁸. После этого идут положения о точности и прозрачности генерируемого контента, поощрения применения ИИ в различных областях и т. п. Среди прочего требуется при обучении использовать только данные из легальных источников, проводить маркировку, обеспечение стабильного доступа и наличие специальных государственных органов, которые следили бы за исполнением данных требований.

Европейский союз гордится тем, что принял первый в мире закон, который призван регулировать использование ИИ, включая нейросети, такие как ChatGPT и Midjourney, которые пользуются большой популярностью. 13 марта 2024 г. Европарламент с подавляющим большинством (523 — за, 46 — против и 49 воздержаний) голосовал за новое регулирование. Работа над правилами для безопасного использования ИИ исходила из несколько иного подхода, чем в вышеприведенных документах. В основе лежит разделение ИИ на четыре разные группы по потенциальному риску (минимальный, ограниченный, высокий и неприемлемый), который связан с использованием ИИ, и относительно которых действуют более или менее строгие правила. В группу минимального риска подпадает все, что прогнозируемо и не может нанести вреда пользователям. Ограниченный риск приписывается, в частности, таким нейросетям, как ChatGPT и Midjourney, которые должны будут проходить проверку на безопасность. Высокий риск связан с медицинскими применениями и беспилотным транспортом, неприемлемые риски связаны с программами, которые могут генерировать дипфейки или определить социальный рейтинг. То есть, например, опознавание лиц в массовом порядке при помощи биометрических данных считается недопустимым. Проблематично, конечно, что подобная классификация основывается на тех знаниях, которыми мы на сегодняшний день располагаем, и нет никаких гарантий, что то, что сейчас связано с минимальным риском, завтра может вполне представлять реальную опасность для тех или иных сторон человеческого существования. Ведь именно эта область является очень динамичной, а процедура законодательства, как правило, не столь стремительная. Кроме того, некоторые требования, например маркировку генерируемых при помощи ИИ текстов, звуков и изображений, вряд ли (в силу их большого объема) можно проконтролировать. Депутат Европарламента от германского ХДС А. Фосс высказывает «…сомнения, что закон об ИИ действительно пригоден для регулирования постоянно развивающейся технологии»²⁹, тем более что новый закон действует только с 2026 г.

Почему мы так подробно остановились на попытках правового регулирования применения ИИ и цифровых технологий? С одной стороны, осознание не только многочисленных положительных результатов от применения ИИ, но и потенциальных опасностей требует, безусловно, принятия государственных мер для защиты населения от нежелательных последствий технологий. А спектр этих опасностей простирается от индивидуальных угроз до опасности для современной демократии в целом. С другой стороны, наши знания о возможностях развития современных технологий существенно ограничивают уже на данном этапе возможность контроля за ними. Хотя во всех законах, рекомендациях этических кодексов и т. д. в эксплицитном виде выделяется ответственность человека за все последствия, нет четких представлений о том, как именно, т. е. при помощи каких процедур, правил и способов можно действительно проконтролировать ИИ, тем более что многие из принимаемых мер основываются все на тех же технологиях, которые должны контролироваться. На этот вопрос современная наука и философия пока еще не нашли ответа.

Цифровые технологии, общественное сознание и публичная сфера

Но не только сам искусственный интеллект в сравнении с естественным является предметом философского анализа, сами цифровые технологии, или, точнее, последствия их применения в виде Интернета, ничуть не менее интересны. Здесь в первую очередь речь идет о влиянии на публичную сферу, на общественный, в том числе политический, дискурс и тем самым на формирование общественного сознания. Проблема формирования общественного мнения сама по себе не новая, и многие философы так или иначе обратили на нее внимание. Если в Античности вопрос был связан, в силу традиционного деления всей жизни на дом и агора, прежде всего с ораторскими способностями — агора была местом совместного обсуждения проблем полиса и принятия решений по ним. Х. Арендт, например, считает, что агора была местом проявления свободы, где равноправные люди без применения насилия решали общие проблемы³⁰. Поэтому у многих античных авторов есть работы, посвященные проблемам коммуникации — и в отношении риторики, и относительно логического построения речи. И слава выдающихся ораторов дошла до наших дней.

Впрочем, не только Х. Арендт отмечает значение прямой коммуникации на общественные и политические процессы, М. Фуко, например, тоже подчеркивает ее значение в Античности, более того, он полагает, что в дискурсе до Платона решающим моментом был именно сам ритуализированный акт высказывания, которому приписывалась истина, — затем уже притязание на истину перешло на само высказывание и его содержание. По сути, это была форма завуалированного стремления к власти, тщательно скрываемого под якобы стремлением к истине³¹.

C зарождением буржуазии начинается активный процесс формирования публичной сферы, огромный вклад в ее становление внесло изобретение книгопечатания. Первые печатные издания широко обсуждались образованной публикой. В первую очередь предметом обсуждения стали литературные произведения, местом обсуждения — салоны, в которых собирались знатные люди. Затем и в кофейных и прочих местах собрания публики стало происходить обсуждение не только литературы — список обсуждаемых тем заметно расширился, сюда попали и социальные и политические события. Вне всякого сомнения, большой рост числа и тиражей газет и журналов здесь явился важным фактором.

Затронутый в этих местах круг проблем сказывался существенным образом на формировании общественного мнения и ценностных представлений. Важным было также, что дискуссии на таком уровне происходили в условиях, приближенных к так называемой идеальной речевой ситуации (Ю. Хабермас), — все участники были формально равноправны (социальные различия не отражались на дискуссиях), обсуждать можно было любые темы (не было табу), процесс был нацелен на выработку взаимного понимания, в идеале — консенсуса, а решающее значение имел лучший аргумент. Выработанное таким образом общественное мнение не оставалось в стенах салонов и кофеин, а находило выход в процессах общественной жизни. Публичным является все, что представляет собой продукт человеческого существования, значимый для всех членов социальной группы и потому подлежащий общественному урегулированию и обсуждению. Люди ощущали себя частью публики, в которую может входить любой, поэтому рассматриваемые темы и интересы, а также полученные выводы — по вопросам частной автономии, свободы, образования, идеалов любви в рамках семьи — воспринимались как духовные интересы всего человечества, человека как такового. Собственно, эти дискуссии и сконструировали публичную сферу капиталистического общества. Здесь мы сталкиваемся опять с делением на публичную сферу, в которой происходят речевые операции и действия, и частную, которая предусмотрена для обустройства материального воспроизводства. Ю. Хабермас в своем произведении «Структурное изменение публичной сферы»³² разработал идеальный тип тех структур, которые сложились во многих странах Западной Европы в XVIII и XIX вв. Именно тогда наблюдается переход публичной сферы от места обсуждения литературных и эстетических проблем в сферу критики политических процессов.

Политическая публика, которая стала также значимой экономической силой, стремится к приложению своих представлений в социальной сфере к области политической, что находит свое выражение в требованиях заменить основанное на личном произволе господство князей господством, основанным на законе, а секретную политику — принципом публичности. На этот момент еще Кант указывал, когда он акцентировал внимание на просвещении и обучении граждан относительно их прав и долга. Выступающие в роли просветителей философы «…почтительно обращаются к государству, умоляя его принять во внимание правовую потребность народа; произойти это может только публично… Запрещение публичности препятствует продвижению народа к лучшему, даже в том, что касается наименьшего из его требований, его естественного права»³³. Публичность — априорный критерий публичного права, «…без гласности³⁴ не могла бы существовать никакая справедливость (которая может мыслиться только в качестве публично объявляемой)… Каждое правовое притязание должно быть доступно гласности…»³⁵.

Но вернемся к публичной сфере в понимании Хабермаса. По сути, он хотел через рассмотрение публичной сферы получить возможность отразить современное общество и соответствующие процессы демократического развития, которые для него связаны с теорией делиберативной демократии. Безусловно, здесь также имели место рационально-просветительские устремления. Таким образом, основой буржуазной публичной сферы было разделение государства и общества, публичного и частного. Наивысшего уровня развития она достигла в конце XIX в., когда начинается процесс концентрации собственности и идея о равенстве мелких товаропроизводителей терпит крах. Границы между обществом и государством, а также частным и публичным начинают стираться, возникает трудовой мир как некоторая промежуточная сфера. С развитием индустрии культуры связано уменьшение обсуждения литературных и эстетических проблем, а СМИ не в состоянии заменить данные формы — они смогут создать лишь некую псевдопубличность, односторонне направленную от рассуждающих СМИ на публику, которая все больше замолкает. Происходит то, что Хабермас называет «ре-феодализацией» публичной сферы, а СМИ все больше выступают в качестве «стражей ворот» публичной сферы, существенным образом определяя повестку дня в ней.

Выход из сложившейся ситуации мог заключаться в создании внутренних публичных сфер в крупных общественных организациях — сами по себе последние уже не могли обеспечить полноценное функционирование политической сферы, так как превратились в полупубличные организации. По задумке Хабермаса, эти внутренние публичные сферы смогли бы объединиться в некую публичную сферу всего общества. Позже он отказался от этой мысли, но считал нужным элементом демократического общества гарантию не только прав человека и гражданина, но и социальных прав участия граждан в делах государства. С развитием Интернета и соответствующих социальных платформ происходит существенное изменение во всех процессах, связанных с публичным обсуждением общественных и государственных проблем.

Безусловный плюс Интернета заключается в том, что он обеспечивает возможность обмена информацией и мнениями фактически по всему миру, причем без временных потерь — громадные расстояния преодолеваются мгновенно. Можно найти почти любую информацию, переводить тексты с иностранных языков. Можно найти алгоритмы, в частности относительно поведения в конкретных ситуациях. В Сети все равны, каждый человек может высказать свое мнение, комментировать высказывания других, никто не ограничен тематическими рамками — обсуждать можно все, что не противоречит законодательству, нет никаких табу. Интернет доступен при наличии минимальных технических предпосылок — покрытия территории и наличия любого подходящего для доступа в Сеть гаджета вполне достаточно для включения в процесс и участия в личном, политическом и социальном дискурсе. Кроме того, для участия в нем не требуется выставлять свою личную информацию — у всех есть свои ники. В принципе, созданы все условия для беспрепятственного дискурса и достижения консенсуса между участниками. Налицо все признаки наличия идеальной речевой ситуации.

Этому противостоят, однако, и вполне ощутимые минусы: во-первых, меняется сознание и мировосприятие пользователей с соответствующими последствиями для культуры. Виртуальная реальность, наряду с естественной и культурной средой, входит в обыденную жизнь людей. В этой связи следует помнить описанную Жаном Бодрийяром «гиперреальность», состоящую из симулякров, копий того, чего не существует в реальности. Термин широко применяется в философии постмодернизма, можно даже сказать, что он там является ключевым. Впервые термин встречается у Платона и используется для обозначения двойного искажения: для него сам предмет реальности является искажением идеи этого предмета, а изображение данного предмета является как бы копией копии, или тенью тени. В любом случае симулякр — неистинное отображение реальности, сконструированное человеком. В концепции Р. Барта, однако, симулякры рассматриваются как познавательный инструмент, нацеленный на создание нового мира путем селекции и новых комбинаций. Таким образом создается новый мир, который похож на первый, но не собирается его копировать, а сделать его более понятным. Ж. Деррида рассматривает симулякр как след. Но нас в первую очередь интересует использование термина применительно к современному обществу и его коммуникационным процессам, прежде всего у Ж. Бодрийяра.

Согласно его концепции, симулякры проходят три различных исторических этапа: имитация, производство и симуляция. Мы живем в эру симулякра как имитации. Характерным признаком нашего современного общества является доминирующая роль массмедиа. Знаки, т. е. симулякры, отделились от обозначаемого, следовательно, нам все сложнее или вообще невозможно различать оригинал и копию, исходный объект и его отображение, действительность и обозначающий ее знак. Симулякры стали самоцелью для поддержания общественной системы и ее упорядоченности. Складывается ситуация, при которой знаки симулируют некую искусственную реальность, перестали, однако, отображать реальный мир. Возникшая таким образом гиперреальность оказывает разрушающее воздействие на настоящую реальность, по сути, стремится к тому, чтобы ее заменить собой. Огромный поток информации, с которым человек сталкивается постоянно, как бы обволакивает подлинную реальность большим количеством различных симулякров, которые заменяют предметы реального мира, устанавливая на их месте гиперреальность. Она «…характеризует ситуацию, когда феномены истины, адекватности, реальности перестают восприниматься в качестве онтологических фундированных и воспринимаются в качестве феноменов символического порядка»³⁶.

По сути, это те же процессы, о которых Платон говорит в своей знаменитой причте о пещере³⁷: люди, с детства прикованные в пещере таким образом, что видят на ее стенах только тени реальных вещей, принимают их как подлинную реальность. «Современный человек также прикован, пусть и не железными цепями, к новостным лентам, сконструированным образам и часто не способен, да и не особо желает понять, что реальность от этих конструкций может отличаться. Современная пещера — это пространство глобальной коммуникации»³⁸. Логическим следствием является уже пересмотр таких понятий, как истина или реальность. В течение многих веков главенствующей концепцией истины в философии была гносеологическая концепция, согласно которой мысль является истиной, если она соответствует объективной действительности. Когда же стираются грани между реальностью и ее восприятием, заново ставится вопрос об истине, о том, как ее определить и существует ли она вообще. И в итоге в разных гуманитарных науках возникают такие понятия, как пост-правда или пост-истина. А отсюда уже только один шаг до всякого рода фейков и осознанного манипулирования общественным сознанием ради достижения тех или иных целей. Спектр этих целей может быть сколь угодно большим — от простых криминальных устремлений до продвижения абсолютно любых идеологий. Не случайно власти Китая, когда осознали данную опасность, ввели определенные ограничения для пользования, например, социальными сетями.

Вообще, с распространением Интернета и социальных платформ мы наблюдаем возникновение целого ряда явлений, которых человечество и человеческая культура в таком виде не знали. Культура, о кризисе которой говорят все чаще, особенно с момента наступления массовой культуры, представляет собой тип деятельности, проявляющийся в виде системы «исторически развивающихся надбиологических программ человеческой жизнедеятельности (деятельности поведения и общения), обеспечивающих воспроизводство и изменение социальной жизни во всех ее основных проявлениях»³⁹. Соответственно, в результате этой деятельности появляются материальные и духовные ценности. Если первые в основном сводятся к музейным ценностям, возникшим в результате человеческого творчества в различные эпохи развития культуры, то вторые — результат постоянной творческой интеллектуальной деятельности человека и человечества. В этом смысле они могут иметь самые разнообразные формы. Культуру как важнейшую составляющую жизни людей также можно определить как некую совокупность «устойчивых воспроизводимых субординационных и координационных связей между символическими программами поведения людей — объективированными в знаковых системах и живых человеческих сознаниях нормами морали и права, философскими мировоззрениями, эстетическими пристрастиями, религиозными верованиями, доминирующими в том или ином человеческом коллективе»⁴⁰. Традиционная культура формировалась в рамках национального государства и на основе национальных языков, что и обеспечило их большое разнообразие и самобытность. Когда речь идет о современных информационных технологиях, национальные языки шаг за шагом вытесняются английским языком.

Конечно, в разных культурах встречаются и пересекающиеся моменты, и моменты, абсолютно непонятные для носителя другой культуры. Поэтому хотя бы из соображений мирного сосуществования разных культур и народов всегда стояла проблема диалога между культурами. Здесь вслед за Ю. М. Лотманом подчеркиваем, что в рамках данного диалога наиболее интересной является та часть культурных образований, которая не пересекается с другой культурой. Вместе с тем в диалоге уточняются особенности той или иной культуры и ее внутренние дихотомии, такие как отношение прикровенного-откровенного или свой-чужой и т. д.⁴¹

Кроме того, следует учесть, что культура проходит разные этапы в своем развитии. Для устной культуры, основанной прежде всего на коммуникации через слух, характерно порождение смысла в результате прямого восприятия речи, сама ситуация коммуникации как бы целостная — воспринимается не только само смысловое сообщение, но и сопровождающая его ситуация, разные впечатления, из которых складывается целостная картина. С возникновением письменной культуры коренным образом изменилась не только форма коммуникации, но и система восприятия информации — она выстраивается линейным образом. И это уже совсем другое восприятие. Собственно, именно поэтому еще Сократ, как мы знаем со слов Платона, высказался против письменной формы изложения философии. Впрочем, он сделал акцент на том, что письменность приводит к замене внутреннего припоминания внешним. Память не тренируется, припоминание идет через внешние знаки, а не из самого себя⁴². Если письменная стадия культуры фиксировала линейность восприятия, то с возникновением книгопечатания она стала тиражироваться в массовом масштабе, что, кстати, сказывалось и на устной речи — люди стали говорить в соответствии с письменными и печатными образцами. Линейное мировосприятие стало проникать на все уровни человеческого сознания.

Это обстоятельство нельзя недооценить, так как «с появлением книгопечатания Европа вступила в первый период эпохи потребления, ибо печатный текст — это не просто товар, он дал человеку принцип систематической линейности, ставшей основой для всех других видов деятельности. Он показал людям, как создавать рынки и национальные армии. Книгопечатание как горячее средство коммуникации позволило людям впервые увидеть язык, на котором они говорят, и тем самим визуализировать свое национальное единство посредством единства языкового… С национализмом гомогенных носителей английского или французского языка неразрывно связан и индивидуализм»⁴³.

То есть, по мнению М. Маклюэна, внедрение линейного мировосприятия изменило не только сферу языка и коммуникации коренным образом, но оказало существенное влияние и на все остальные сферы жизнедеятельности человека, нации, общества. Понятно, что эффект от использования новых средств коммуникации, компьютеров, цифровых технологий также должен был оказать влияние на человеческую культуру в целом и отдельные ее фрагменты. Здесь, наверное, следует обратить внимание и на временной фактор. Ведь культура, как мы говорили выше, явление, меняющееся во времени, но и относительно устойчивое — в материальной культуре сложившиеся эстетические каноны, такие как, например, золотое сечение, пережили века, другие менялись от эпохи к эпохе.

Представления о женской красоте, например, менялись в разные эпохи. Красивые женщины Рубенса в наше время, вероятно, должны были бы быть активистками движения бодипозитив, чтобы считаться красивыми. А сам Рубенс, вероятно, не счел бы красивыми современных манекенщиц. Но как бы то ни было, культурные каноны меняются, и порой довольно стремительно. Если же говорить о духовной культуре и производимых ею ценностях, то тут ситуация несколько иная — они относительно более устойчивая часть человеческой культуры, некоторые ценности считаются универсальными. Вокруг существования или отсутствия общечеловеческих и универсальных ценностей и изменения их конкретного содержании в философии велись и ведутся оживленные дискуссии, на которых мы здесь останавливаться не можем⁴⁴. Естественно, однако, так как культура построена на коммуникации, после любого появления новых видов коммуникации разные исследователи констатировали очередной «кризис культуры». Так было, как мы показывали, с переходом от устной к письменной и к книгопечатной культуре, так было и с появлением таких СМИ, как радио и телевидение.

Канадский исследователь У.Дж. Шрамм обратил внимание на ускорение темпов появления новых форм коммуникации. С этой целью он сравнил всю историю человечества (в его понимании — приблизительно 1 миллион лет) с сутками, в которых он выделил часы появления новых изобретений. При таком рассмотрении речь появляется в 21:33, письмо в 23:52, т. е. спустя 2 часа 19 минут. До появления первой книги прошло еще 6 минут (23:58:52), через 33 секунды после изобретения печатного станка мы получаем радио и телевидение, т. е. в 23:59:47 часов. И уже через 10 секунд изобретен компьютер⁴⁵. Иными словами, формы коммуникации и получения информации меняются все быстрее, а у человеческого сознания остается все меньше времени для приспособления к новым формам. Это не может не сказываться на взаимоотношениях членов общества и их культурных настроениях и пристрастиях.

Некоторые исследователи описывают ситуацию в современной культуре как карнавал, который затянулся⁴⁶. Карнавал, как культурное явление массового характера, отмечается со Средних веков в Западной Европе (российским эквивалентом в некотором смысле можно считать Масленицу), хотя считается, что подобные празднования имели место еще 5000 лет тому назад в Месопотамии. Прежде всего это связано с подъемом городов. Карнавал — это праздник (изначально — праздник дураков): массовые шествия, театрализованные представления, все равны, меняются местами в социальной иерархии, все в масках, везде музыка, переодевание в разные костюмы.

Во многих странах с большим количеством католического населения (для которого после карнавала начинается предпасхальный пост) связывают его средневековый вариант и терпимое отношение церкви к нему с учением Августина и его произведением «О граде Божьем против язычников»⁴⁷. В нем Августин пишет о граде дьявола, далеком от града Божьего, а церковь использовала карнавал как некий дидактический инструмент: веселье, не знающее границ, — преходящее, в конце победа за Богом. Поэтому конец праздника — это возвращение к Богу. Конечно, это возврат к «нормальной» жизни. Примечательно, что в тот период даже сцены в представлениях с еретическим и богохульствующим содержанием не преследовались, однако за продолжение празднования по окончании праздника последовали жесткие наказания.

Так что же общее между современной культурой, подверженной влиянию современных цифровых технологий, и карнавалом? Как мы выше уже говорили, во время карнавала господствует «низовая культура», что отметил и М. М. Бахтин⁴⁸. Существующая в обычное время относительная гармония высокой и низовой культуры на время карнавала разрушается. «На средневековом карнавале царствуют шуты и дураки в колпаках. Но если мы посмотрим на пространство Интернета и коммуникации в социальных сетях, то обнаружим очень схожие моменты. Вместо колпаков и масок — по сути, то же самое — ники, за которыми часто неизвестно кто скрывается. Более того, вы можете создать несколько ников и спорить с самим собой. Здесь можно бесконечно троллить и оскорблять другого. Чем не средневековый карнавал, но на ином уровне технологического развития?

Карнавал, имевший в Средневековье определенные временные рамки, в наше время доминирует повсюду в виде поп-культуры, которая становится преобладающей благодаря современным массмедиа. Попкультура — это доминирование низовой культуры в глобальном масштабе, поэтому она функционирует вне сущностных особенностей отдельных культур»⁴⁹. О попкультуре, как феномене, проникающем в современное общество, написано и сказано много. Здесь хотелось бы обратить внимание на такую ее особенность, как узнаваемость, которая в Интернете в результате визуализации обретает еще большее значение.

В этой связи возникает один вопрос, который пока мало разработан в рамках философии и психологии. Так как общение в Интернете носит массовый характер, и субъект, который вступает в общение в социальных сетях или прочих площадках, является элементом некоторой массы. В литературе от Ле Бона до Канетти подробно описываются те изменения, которые происходят с человеком, который становится частью определенной массы. В частности, атрофированное чувство ответственности является одним из признаков.

Тут возникает вопрос, насколько этот и прочие признаки относятся к участникам коммуникации в Сети. То есть в какой мере можно считать пользователей той или иной социальной сети массой в классическом понимании. Вопрос не праздный, от ответа на него зависит целый пласт решений относительно возможного политического воздействия на массы, которые — и потенциальные избиратели, и возможные участники флэш-мобов и прочих, уже вполне не виртуальных политических акций.

Впрочем, Ю. Хабермас обратил внимание на такую специфику современных технологий, как образование эхо-пространств, т. е. таких «отсеков», в которых собираются единомышленники, которые в своих постах высказывают фактически одинаковые мнения по тем или иным вопросам. В принципе, ведь ничего плохого в том, если человек находит подтверждение своего мнения в высказываниях других людей или якобы поддержку своих интересов в таких сервисах, как, например, Яндекс старт.

Когда я впервые рано утром, открывая Яндекс старт, увидела строку «Мы подобрали ленту для вас», я подумала: «Какие молодцы!». Когда я ее увидела на следующий день и, вероятно, уже полностью проснулась, у меня стали возникать вопросы: «А что значит “ленту для вас”. Они что, считают, что знают, что меня интересует, а что — нет?». А дальше уже пошла цепочка размышлений: ну хорошо, я не ограничусь тем, что мне предлагают. Все-таки, как субъект, обладающий свободой воли, могу интересоваться и тем, что мне не предлагают. Могу использовать другие источники и т. д., получить и информацию, которую подобравший «ленту для вас» ИИ считает не нужной, не полезной, не интересной для меня.

Но ведь среднестатистический пользователь согласится с тем, что ему предлагают. Более того, может восхищаться (или раздражаться) по поводу того, что то, о чем он запустил вопрос в поисковике, сплошь и рядом появляется в рекламе и прочей рамочной информации. Если, например, вы задали вопрос о ценах на зубные имплантаты, у вас появляется такое количество информации о зубных клиниках в Москве, что и сами не рады, что спросили.

О чем это говорит? По нашему мнению, здесь есть целый пласт взаимосвязанных явлений. Первым, пожалуй, является целенаправленное воздействие на субъект, с умелым использованием его интересов и потребностей, которые вполне понятно для системы выражаются в отправленных им запросах в поисковых системах. Если человек действительно ограничится «лентой для вас», то через ее подбор очень даже тонко можно воздействовать на его сознание, бытовые, политические и прочие пристрастия.

Второй момент заключается в том, что «лента для вас» удерживает человека от самостоятельной творческой деятельности и поиска информации в альтернативных источниках. Если для моего удобства уже постарались, зачем мне еще что-то искать? Таким образом, несмотря на то что Интернет — поле самой широкой информации, настолько широкой, что человек в принципе не в состоянии воспринимать его целиком, фактически сужается объем потребляемой информации.

В-третьих, наличие эхо-пространств и пузырей чревато тем, что человек видит фактически только поддержку своего мнения, высказанного в каком-то посте. Таким образом у него складывается впечатление, что его мнение разделяют все, что он фактически творец общественного мнения или хотя бы находится «на волне» принятого в обществе и разделяемого большинством мнения. Так как виртуальная реальность воспринимается за действительность, а граница между реальным и виртуальным размывается, способность к критичному (или самокритичному) подходу атрофируется и, как правило, вопрос о том, какова доля от общего населения тех, кто разделяет данную точку зрения, не ставится.

Еще один момент, четвертый, заключается в том, что Ю. Хабермас в своих новых размышлениях о структуре публичного пространства обозначил словами о том, что все люди стали потенциальными авторами⁵⁰. Если ранее принятое в СМИ разделение на автора и читателя по умолчанию предполагало, что автор добросовестно подходит к истинностному содержанию представленной информации, является специалистом в освещенной области и т. д., то сейчас в ситуации, когда все стали потенциальными авторами, проблема компетентности автора в принципе не возникает. Раз все могут высказаться (с одинаковым весом их мнения) по всем вопросам, ясно, что не все могут обладать глубинными знаниями по всем вопросам. Отсюда и большое количество фейков — неверное или неправильно понятое знание из различных областей науки или политики, а также личной сферы людей выдается за истину в последней инстанции. Смею предположить, что и добрая доля тех суеверий, фактически средневековых, которые существуют в обществе XXI в., имеют важный источник именно здесь. Чего стоят телевизионные передачи, в которых гадалки снимают порчу, проводят всякие обряды приворота, устанавливают связи с умершими и пр.!

Вероятно, о фейках следует сказать отдельно. Один из источников мы только что обозначили, но, безусловно, есть и целый ряд других, и источники, побудительные мотивы, цели могут быть самыми разными. Я сейчас не буду говорить о фейках, которые возникают как точно идентифицируемые, на фоне всяких политических или явно идеологических противостояний, таких, которые подводят под категорию гибридных войн. Я и не говорю о том, что в очень многих фейках присутствуют абсолютно явные признаки демагогических приемов (чаще всего нарушения формальной логики, как, например, подмена тезиса, ссылка на «авторитеты» или «дамский аргумент»).

В связи с тем, что в рамках современных технологий очень важную роль играет визуальная составляющая информации, мы часто встречаем фейки, основанные на фальсификации фотоинформации, т. е. в Сети может появляться фотография афганского (сирийского, палестинского) мальчика на фоне разрушенного отеческого дома. Фотография, соответственно, может быть сколько угодной давности, а подпись относиться к актуальным событиям. В принципе, можно, конечно, рассуждать таким образом, что журналисты (публицисты, политики) хотели показать размах актуального горя и разрухи в том или ином конфликте, а актуальной фотографии не было, поэтому использована была более ранняя из другого региона. А выставлена она была для того, чтобы использовать визуальное психологическое воздействие с вполне доброй целью — повысить уровень сочувствия к невинным жертвам тех или иных действий. Все это звучит, конечно, вполне убедительно, если бы не одно «но». А почему не было в наличии актуальной фотографии? А что, журналистов там не было? Откуда в таком случае уверенность в том, что не только фотография, но и вся остальная представленная информация обладает хотя бы некоторыми признаками достоверности?

В этой связи хотелось бы отметить, что для хорошего и приносящего некоторый (политический) эффект фейка в современных условиях очень важно использование не только одной из сторон человеческого сознания. Хотя сам фейк может оказаться произведенным «из ничего». Хотелось бы пояснить эти слова на конкретном примере. Несколько лет назад (в 2016 г.) интернет-сообщество переживало по поводу девушки Лизы — 13-летней дочери российских немцев, которые переселились в Германию. Девушка пошла в школу и исчезла на 30 часов. По возвращении она рассказала, что ее похитили трое мужчин южной наружности, удерживали в какой-то квартире и изнасиловали. И каким-то образом ей удалось сбежать. В итоге в Берлине состоялись две демонстрации российских немцев и других переселенцев из России, на которых присутствовало, соответственно, около 250 и 700 участников. Поддержку они получили от немецких правых сил. Российские СМИ также сообщили об этом событии, особенно интенсивно Первый канал телевидения. Позже, правда, после исследования мобильных данных телефона девушки выяснилось, что никакого изнасилования не было, да и не похитили ее, она просто ночь провела у своего друга, кроме того, у нее были сложности в школе, а родители были относительно строгими.

Какие элементы хорошего фейка можно выявить при помощи данного примера? Во-первых, эмоции по защите детей. Понятно, что изнасилование, по сути, ребенка (13 лет) — ужасное преступление, которое заслуживает самого сурового осуждения. То есть тут речь идет об общечеловеческих ценностях — защите детей. Во-вторых, «насильниками» были люди южной наружности. На фоне не совсем дружелюбных отношений некоторой части населения Германии к мигрантам «событие» было воспринято как очередное преступление мигрантов. Тут в очередной раз встал вопрос о том, как себя позиционирует Германия — как страна, готовая принять мигрантов в большом количестве или нет. В-третьих, описанное «событие» подкрепило представления правого политического спектра о том, что к иммигрантам надо относиться более строго. В-четвертых, Министр иностранных дел России С. Лавров обвинил немецкие ведомства в том, что они собираются скрыть факт изнасилования несовершеннолетней уроженки России, что в тот момент времени не очень положительно сказывалось на российско-германских отношениях. Отсюда вытекает вывод, что любой фейк, который хорошо ориентирован на общекультурную ситуацию, обречен на успех. И что фейк, который изначально не имеет никакой политической подоплеки, может превратиться во вполне значимое политическое событие.

Представленные в данной главе философские аспекты являются лишь малой частью философских проблем, которые так или иначе связаны с ИИ и цифровыми технологиями. Конечно, за пределами нашего рассмотрения остались такие моменты, как, например, дискуссии о субъектности человека и ИИ, проблемы идентификации и самоидентификации в современных условиях, весь экономический блок — перестройка рынка труда (появление новых профессий и исчезновение традиционных) и вытекающие оттуда последствия для общества.

Влияние на изменение системы ценностей и т. д. здесь затронуто лишь в незначительной мере. Футурологические теории о возможности переноса естественного интеллекта на небиологический носитель и связанная с этим проблематика потенциального бессмертия человека также остались за пределами освещения. Это, собственно, и есть хороший повод для читателя использовать свой естественный интеллект для размышлений об искусственном интеллекте.

Глава 2. АКСИОЛОГИЯ ИСКУССТВЕННОГО ИНТЕЛЛЕКТА

Актуальность и общественный дискурс о ценностных основаниях ИИ

Актуальность ценностного измерения перспектив развития искусственного интеллекта

Мир стремительно меняется, трансформируются уклады жизни, рушатся казавшиеся незыблемыми культурные нормы. Увеличивается при этом скорость изменений, и нет никаких оснований считать, что в будущем будет взята технологическая пауза. Человечество приближается к тому технологическому порогу, за которым — смена онтологической парадигмы, сохраняемой на всем протяжении рефлексивной истории человеческого вида. Наиболее мейнстримовские образы будущего сопряжены с двумя футурологическими проекциями — искусственный интеллект и трансгуманистический постчеловек. Обе перспективы не оставляют равнодушными. Для одних они являются едва ли не символами нового квазирелигиозного культа, для других — фобиями, страшилками надвигающегося Апокалипсиса. Научный разбор этих перспектив, с рассмотрением аргументов «за» и «против», объективно назрел.

Планирование и прогнозирование технологического развития парадоксальным образом осуществляется сегодня в разрыве с вопросами этики и аксиологии. Не учитываются этические и аксиологические риски изменений, которые способны перечеркнуть практическую полезность инноваций. А между тем разрыв технологического развития и нравственного состояния человечества достиг критической величины. Появляются новые системы связи, убыстряется коммуникация, возрастают скорости, тогда как человек даже не находится в статике, а деградирует. Постмодерн с его однополыми браками, культом потребления и пропагандой насилия в виртуальном пространстве обозначает падение в бездну. Соединить технологическое развитие с развитием белого ценностного пакета человечества — вначале хотя бы в пространстве дискурса — задача также сверхактуальная.

Вопросы о грядущих трансформациях — это и вопросы национальной безопасности России. Отстать в их решении означает сегодня потерять суверенитет, что для большинства российского населения неприемлемо. И именно через призму приоритетности ценности суверенитета следует оценить внедрение новых технологий и связываемого с ними контента.

Технологии вместе с тем есть лишь инструмент, средство. Они вторичны по отношению к ценностям и целям и производны от них. Следовательно, требуется не просто развитие технологий, а формирование их ценностно-целевых оснований. В противном случае технологии обратятся против самого человека. В полной мере это относится к технологиям искусственного интеллекта. И тем более эта связь возрастает при усложнении технологий, их «оразумливании».

Оразумливание машины, даже относительное, в свою очередь, связано с ценностными матрицами программного обеспечения. Какие будут ценности положены в ее основу в условиях аксиологической разнородности человека? Этого вопроса сегодня в повестке широкого обсуждения пока нет. А между тем конфликт ценностей в современном мире усиливается и наверняка выйдет на новый уровень при запуске новых технологий. Сегодня об этом не говорят, но завтра при появлении технологического монополиста уже, может, будет говорить и поздно.

В настоящее время все более очевидно проявляется запрос на изучение ценностей. Современная эпоха в развитии научного дискурса может быть охарактеризована как бум аксиологии. С позиций ценностей изучается экономика, политика, образование, культура… Возникает, соответственно, и запрос на применение инструментария аксиологии к новой технологической реальности, в частности к технологиям искусственного интеллекта.

Целью изучения является формирование целостного представления о ценностно-мировоззренческих основаниях развития технологий ИИ, отношения к ним с позиций различных ценностных систем и возможностей ценностного программирования. В фокусе изучения находятся представления о перспективах, потенциалах и рисках развития ИИ в их гуманитарном и обществоведческом измерениях. Предметом изучения являются три основных аспекта ценностно-мировоззренческих проекций к проблематике ИИ: 1. Отношения к ИИ социальных групп и историко-культурных сообществ, выразителей общественного мнения. 2. Ценностных подходов разработчиков программ искусственного интеллекта (ценностного программирования). 3. Потенциальных возможностей ценностного выбора саморазвивающимся ИИ в перспективе развития ИИ-технологий.

Искусственный интеллект в общественном дискурсе

Русский философ Николай Бердяев уподоблял современное развитие техники древней магии, вырвавшейся в мир. В связи с появлением искусственного интеллекта «магические» возможности становятся фактически неограниченными. Принципиально изменяется в связи с появлением искусственного интеллекта общество. Согласно рейтингу факторов, способных определять будущее, искусственный интеллект занимает первое место. За ним последующие позиции занимают — глобальная катастрофа, мировая война, развитие био-, нано-, когнитивных и энергетических технологий, распространение идей трансгуманизма и продления жизни.

Появление искусственного интеллекта принципиально меняет карту профессий будущего. С большой вероятностью в перспективе развития ИИ-технологий исчезнут, будучи вытеснены роботами, профессии кассира в магазине, бухгалтера, врача-диагноста, каменщика, водителя, турагента, библиотекаря, оператора станков и машин, рабочих ручных специальностей. Освоившим эти специальности предстоит путь изменения квалификации. Зато возрастет запрос на профессии, связанные с дальнейшим развитием ИИ-технологий, работой с большими данными.

Обсуждаются две основные перспективы социальных изменений в связи с развитием искусственного интеллекта — негативная и позитивная для большинства человечества. Негативная перспектива определяется прогнозом о массовой безработице, появлением миллионов, а то и миллиардов «лишних людей». Для руководства корпораций прежнее количество находящихся на зарплате работников уже будет не нужно. Объективно обострятся социальные проблемы, прогнозируемо движение масс против внедрения технологий искусственного интеллекта в производство. Население все больше будет рассматриваться как проблема, что будет побуждать стремление к его регуляции.

Условно научно-общественный дискурс в отношении политических и социальных трансформаций мира в связи с развитием искусственного интеллекта может быть разделен на направления алармистов, оптимистов и скептиков. Алармисты полагают, что проблемы исторически беспрецедентны, человечество находится перед вызовом, которого никогда не было прежде. Крайнюю позицию занимают алармисты, заявляющие о ближайшей возможности выхода роботов из-под контроля и установления их глобальной диктатуры. Особое место в алармизме занимают алармисты религиозные, связывающие появление искусственного интеллекта с эсхатологической перспективой.

Оптимисты, напротив, считают, что появление искусственного интеллекта предоставляет человечеству возможности развития во всех сферах, которые были невозможны прежде. Крайней позицией среди оптимистов является взгляд, сообразно с которым перед человечеством открывается реальная перспектива кибернетического коммунизма.

Наконец, скептики считают, что как технологические перспективы развития искусственного интеллекта, так и его последствия, соответственно, сильно преувеличены. Среди них распространена точка зрения, что создание искусственного интеллекта вообще невозможно, так как интеллект есть имманентная характеристика человека, а не машины.

Философско-этические и религиозные проекции ИИ: от технофилософии до фобий

Искусственный интеллект в философии техники

К настоящему времени философия техники (в другой версии названия — философия технологий) — сложившееся дисциплинарное направление философского познания. В рамках нее самой уже выделяется несколько сравнительно самостоятельных ниш изучения. Техно-эпистемология исследует феномен технологического познания. Ключевой проблематикой для техно-метафизики является раскрытие бытийного статуса искусственных объектов. Техно-аксиология сосредоточена на проблематике установления ценностных оснований технологий. Моральные проблемы технологического развития составляют предметную нишу направления техно-этики. Наконец, техно-праксиология оценивает эффективность технологий, рассматривает философские основания установления технических норм и стандартов.

Новые вызовы технологического развития преломляются, соответственно, во всех обозначенных нишах философии техники. Так, в частности, отразилась на каждой из ниш обозначенная перспектива появления сильного искусственного интеллекта. Ключевым вызовом для техно-эпистемологии является то положение, что искусственный интеллект превосходит по ряду аспектов возможности разума человека. Возможность очеловечивания искусственного интеллекта находится в фокусе анализа техно-метафизики. Техно-аксиология рассматривает как одну из наиболее острых проблем противоречия последствий введения искусственного интеллекта с традиционным сознанием. Внимание техно-этики сосредоточено на вопросах субъектности искусственного интеллекта и вероятности его выхода из-под контроля человека. Для техно-праксиологии одним из наиболее актуальных вопросов является прогнозируемая эскалация конкуренции искусственного интеллекта и человека за рабочие места.

В общем дискурсе философии техники с самого ее возникновения возникло два оппонирующих друг другу течения. Одно соотносилось с инженерной, второе — с гуманитарной традицией. Первое в целом оправдывало технические новации, второе исходило из приоритетности ценностных начал по отношению к технике.

Этизация искусственного интеллекта в актуальной повестке развития

Насколько актуальна и серьезна сама постановка вопроса о соотнесении ценностей и искусственного интеллекта? В России все еще доминирует точка зрения, что ни этика, ни ценности, как свойства человеческих отношений, с функционированием машин не могут быть сопряжены. Сказывается и традиционное предубеждение «технарей» против «гуманитариев». При раскрытии дефиниции «искусственный интеллект» акцент делается на слове «искусственный», тогда как об интеллекте говорится как о метафоре. Разработка темы «искусственного интеллекта» монополизируется специалистами в сфере техники и технологий, и допуск к ней представителей гуманитарного знания осуществляется с крайней неохотой.

Между тем мировой дискурс идет в направлении гуманитаризации проблемы «искусственного интеллекта». О необходимости использования этического подхода в разработках программ искусственного интеллекта заговорили в последнее время на уровне руководящих официальных структур Европейского союза. В 2017 г. Европарламент принял Нормы гражданского права о роботехнике, ставшие законодательной платформой для соответствующих разработок. В профильных структурах ЕС был заявлен этический подход к использованию искусственного интеллекта. Соответствующие обращения исходили из констатации угроз, связанных с развитием технологий искусственного интеллекта. И эти угрозы предполагалось блокировать применением этического подхода. Аналогичные рекомендации дала проходившая в 2021 г. в Париже Генеральная конференция Организации Объединенных Наций по вопросам образования, науки и культуры (ЮНЕСКО).

Следовательно, угроза состояла в том, что новые технологии могут потенциально действовать как минимум во вред человеку. Применение этического подхода при разработках и использовании ИИ, по мнению экспертов из Евросоюза и ЮНЕСКО, станет выходом из ловушек технологического прогресса.

Но вопрос об этизации искусственного интеллекта не так прост, как может показаться поначалу. Сложность возникает уже в том, что единство в понимании этичности отсутствует. Разные цивилизационные типы опираются на собственные, нетождественные друг другу системы этики и аксиологии. Если заложить в программу искусственного интеллекта этические принципы, выстроенные на основе европейской системы ценностей, это будет продуцировать конфликт в отношении иных цивилизационных общностей. Для нас принципиально важно, чтобы этическая программа искусственного интеллекта корреспондировалась с ценностной системой, идентичной российской цивилизации.

Аргументы против: искусственный интеллект невозможен, машина никогда не выйдет из-под контроля человека

Типичное возражение в отношении перспектив этизации искусственного интеллекта — условность применения категории «интеллект» к машине. Скептики указывают, что «искусственный