Владимир Кожевников
Голос Пустоты

Глава 1. Горизонт Шёпота

Станция «Гефест» висела на границе небытия хрупкой диатомовой водорослью на линзе электронного микроскопа. Паруса, лепестки фосфоресцирующей лилии, собирали не свет, а его абсолютное отсутствие. Звезды «Эпсилон Эридана» больше не было. На её месте разбухал ноль.

Доктор Лиза Вайс смотрела на голограмму. Данные спектрометрии сворачивались лентой Мёбиуса, поедающей свой хвост. Взгляд её был острым, как свежий скол кварца под высоким напряжением.

— Нулевой уровень шума, — прошептала она. Это была ересь чистой воды, ведь даже в стерильном вакууме обязано кипеть море виртуальных частиц. Здесь же царила тишина, в которой было слышно движение собственной крови.

Дверь впустила запах перегретого пластика и виски. Вошел Алан Тьюри, ксенолингвист, в мятом пиджаке с выцветшей надписью «SETI».

— Лиза, мы идиоты, — он бросил на стол планшет. — Я передал в Пустоту запись белого шума. Это не отсутствие. Оно вернуло мне шум в виде абсолютно чистой синусоиды. Без единого бита энтропии. Оно считает хаос мироздания орфографической ошибкой и пытается его исправить.

— Оно редактирует реальность, — выдохнула Лиза.

Станция содрогнулась. Датчики биомассы шестого сектора взвыли, фиксируя падение до нуля. Лиза впилась взглядом в монитор вивария. Крысы были. Спустя полторы секунды тишины они исчезли, как стертая с доски формула. Вода в поилках ещё секунду колебалась, помня тепло тел.

Алан замедлил запись, и волосы на его затылке встали дыбом. За 1,5 секунды до исчезновения аудиодатчики засекли волну в 4 Гц. Пустота не сжигала и не разрывала. Сначала она произносила Имя объекта, идеальное и сжатое до кванта значения. Услышав это имя, материальная оболочка становилась избыточной, почти вульгарной. Аномалия поглотила не крыс — она поглотила смысл слова «крыса», оставив реальность без подлежащего.

Глава 2. Лексикон Бездны

Алан развернул в рубке купол РЭБ — «Клетку Фарадея для смыслов». Хаотические импульсы окутали станцию коконом спазматических помех. Он надеялся, что шум скроет их координаты, сделав субъектность станции нечитаемой.

Лиза вцепилась в подлокотники.

— Мы не передадим слово «человек», — голос Алана звенел от напряжения. — Мы передадим «Homo sapiens». Научный термин. Это не личное местоимение. Это вид.

Синтезатор выплюнул импульс в сердце тьмы.

Ответ не заставил себя ждать. Он проявился не звуком, а схлопыванием голографического пространства в точку, из которой распустилась световая структура невероятной сложности — биолюминесцентная ДНК смысла. Воздух в рубке сгустился, и голос, лишённый речевого аппарата, произнёс: «Homo sapiens».

Слово было одной бесконечно чистой вибрацией. Оно содержало в себе эволюционный маршрут от архея до космического корабля, и финалом этого маршрута был ноль — точка абсолютного покоя, лишённая страдания и неопределённости. Лиза поняла это не умом, а клетками. Знание оказалось невыносимым, потому что оно было правдой, но правдой чужого языка. Оно утверждало, что разум — это ошибка, достойная исправления.