Борис Миронов
Утка

Рассказ

Весна в тот год стояла нерешительная, капризная, как девица на выданье. Апрель клонился к концу, но снег ещё прятался в оврагах, а по ночам лёгкий морозец сковывал лужи ледяной коркой. Солнце же днём пригревало уже по-настоящему, и земля, набухшая влагой, издавала тот особенный, щемящий запах, от которого замирает сердце и хочется жить вечно. Именно в такую пору, когда всякая тварь радуется обновлению, а воздух звенит от птичьего гомона, он и отправился на реку.

Два друга шли на рыбалку. Путь лежал неблизкий — около восьми вёрст, а может и все десять, если считать по проселочной дороге, что вилась меж капитальных гаражей, серых и угрюмых, хранивших в своих железных боках запах машинного масла и ржавчины. Дальше начинались поля — бескрайние, уходящие к самому горизонту, где в низинах ещё темнели островки талого снега, а по межам уже пробивалась робкая зелень, тонкая и беззащитная, как первый детский волосок. Денис и друг его, Егор, шёл рядом, покуривал самокрутку,(Да, курил втайне от родителей) посвистывал. Оба были молоды, полны сил и той глупой удали, что толкает иногда на безрассудства.

И вот, когда они миновали поле и стали спускаться к речной пойме, в густом ольховом кустарнике он заметил её. Сначала ему показалось, что это просто старый, наполовину размытый сугроб, какие часто оставляют зимы в низинах. Но приглядевшись, он различил тёмный, почти сливающийся с грязной водой силуэт. Утка. Она сидела в этой мутной, холодной воде, подобрав под себя лапки, и казалась не живым существом, а комочком отчаяния, брошенным кем-то на произвол судьбы.

— Смотри, — толкнул он Егора в бок. — Не улетает, чуешь?

— А ты проверь, — усмехнулся тот, и в этой усмешке Денис уловил вызов. Тот самый, от которого кровь приливает к вискам, а разум застилает туманом.

Он шагнул вперёд. Утка вздрогнула, но не двинулась с места, только голову втянула в плечи и глянула на него. Боже, какой взгляд! Чёрные бусинки глаз, влажные, блестящие, смотрели с такой первобытной, бездонной тоской, что у него на миг перехватило дыхание. В них читалось всё: и страх, и покорность, и какая-то детская вера в то, что этот двуногий великан не посмеет причинить ей вреда. Она была до того жалка и беспомощна, что он почувствовал острую, почти физическую боль в груди — что-то вроде укола под рёбра. И в то же время в нём закипало иное, тёмное чувство. Он хотел впечатлить Егора, показать свою удаль, свою силу, своё бесстрашие. Разве не мужское дело взять добычу голыми руками?