# Невесты в погонах

Наталья Нестерова

Три женщины, три подруги, три судьбы. В чем-то похожие, а в чем-то очень разные. В непростое для страны послевоенное время Светлана, Елена и Тамара едут работать в Вюнсдорф, группу советских войск в Германии. Случайное знакомство в поезде с тремя молодыми офицерами оказывается судьбоносным, и спустя время в «закрытом городе», как называют немцы советский военный гарнизон, появляются еще три супружеские пары. Но не всё безоблачно в жизни подруг, и выйти замуж за профессионального военного, оказывается, не значит быть за мужем как за каменной стеной. Не оправдавшиеся ожидания, ревность, боль потери, страх перед будущим – как наперекор всему этому обрести душевное равновесие и личное счастье? Каждая выбирает свой способ, свой путь, но кому из них повезёт?..

Оформление – Екатерина Василевская.


Любое использование материала данной книги, полностью или частично, без разрешения правообладателя запрещается.


© Н. Нестерова, наследники, 2026

© Т. Воронцова, 2026

Все права защищены.

© ООО «Издательство АСТ», 2026

* * *

## Пролог

Они играли в шахматы.

На спинках двух стульев у длинного стола, упирающегося в перпендикулярный рабочий стол, висели два кителя цвета морской волны. Один китель, хозяина кабинета, имел обшлага и кант тёмно-зелёного цвета и золотое шитьё – генерала юстиции. Второй был маршальским, общевойсковым.

В дорогой казённой обстановке журнальный столик и два кожаных кресла в углу выглядели островком доверительной интимности. На столике, кроме шахматной доски, находились бутылка коньяка, рюмки, тарелка с кружочками лимона и плитка шоколада, принесённая гостем, уже развёрнутая и ополовиненная. Хозяин кабинета был сладкоежкой. За семь послевоенных лет он располнел и теперь боролся с любовью к сладкому: не ел кондитерских изделий на людях, но угощался конфетами втихомолку.

Его друг, сидящий напротив, только что купился на размен ферзя и предвкушал близкий мат.

– Мат через три хода, – сказал генерал.

– Вижу, – буркнул маршал.

– С тебя шоколадка.

– Ты ее уже слопал. Разливай!

Был вечер субботы. Их ждали дома. По летнему времени – на дачах. Завтра можно выспаться. Весь день ходить в пижаме – такая выгодная мода, чистая прохлада для мужиков, пусть и выглядят они как сбежавшие из ведомственной больницы. Развалиться в кресле на веранде и читать. Нет, не газеты, не сводки и доклады – это после обеда. Маршал будет изучать каталоги по истории военной формы армий мира. Генерал, хорошо знающий английский, погрузится в американский боевик – примитивный, остросюжетный, не требующий работы ни одной мозговой извилины. Почему наши так не пишут? Правильно делают! Это безыдейный капиталистический разврат ума, загнивание и упадок. Но кто ж не мечтает о разврате? Хотя бы книжном?

– Говори, зачем позвал, – всё еще раздосадованный своим поражением, спросил маршал.

– А что? – дурачился генерал, довольный победой. – Нельзя старого друга пригласить на партию в шахматы и рюмку коньяка?

– Петя! Я тебя знаю! Насквозь вижу!

– Видит он! – притворно обиделся генерал Петя. – Просто ты, Вася, не можешь мне простить, что я топтался на твоём, гм… мужском достоинстве.


1944 год. Маршал, в то время еще генерал, едет в одной машине, военный прокурор, подполковник, – в другой. Едут с инспекцией. Чрезвычайное происшествие в одной из частей – братание с противником.

Генералу не нужен прокурор, который разведёт допросы-протоколы и наверняка потребует строгих мер. Прокурор из молодых да ранних, будет копытом бить. Хотя про этого говорят, что не сволочь, что справедливый. Генерал столько повидал на своем веку справедливых сволочей, что предпочёл бы иметь дело либо со сволочью в чистом виде, либо с нормальным мужиком, без грима и маскарадного пафоса.

Подполковник в свою очередь, не подавая вида, мысленно проклинал генерала. Тот был героем Гражданской войны, что предполагало усвоенное с молодости бравое поведение. Вперёд! Шашки наголо! Порубаем всех к такой-то матери! Расследованию генерал только помешает, будет лезть с глупыми советами и вопросами, тянуть одеяло на себя и требовать строгих мер. Как епископ, который заявляется в монастырь при массовой беременности монашек. Раз генерал-епископ, значит, – наказания. А без него, может, удалось бы спустить на тормозах.

Дорога была чистой и ровной, такие бы в Рязанскую и прочие наши области. Внезапно размышления генерала и подполковника, на удивления одинаковые – о российских дорогах, – прервались налётом немецких самолётов. Поливали из пулемётов минуты две, показалось – два часа. К счастью, появились наши, прогнали фрицев, как стая орлов прогоняет обнаглевших сорок.

Петю накрыл своим телом помощник – двадцать лет, очень перспективный, думающий мальчик. Погиб, вся спина горохом кровавым побита. Петя выбрался из машины, на четвереньках пополз к дверце водителя. По-пластунски, как разведчики, Петя не умел. Наверное, можно было выпрямиться во весь рост, но в ушах еще звенела пулемётная трещотка и прибивала к земле. Глянул: водитель ранен, грудь будто лентой гигантской иглы прострочило. Лёгкое вроде не задето, кровь на губах не пузырится. В сознании. Пытается что-то сказать. Петя велел ему молчать и ждать. Затем, опять-таки на четвереньках, двинулся к машине генерала. При этом чувствовал, что его приподнятый зад вульгарно колышется из стороны в сторону. Стыд, да и только! И тут же: идиот, тут куча трупов, а ты про свою оттопыренную задницу думаешь…

Генерала прикрыл сидевший рядом адъютант, с переднего сиденья еще навалились боец сопровождения и водитель. Любили генерала, до последнего берегли. Все мёртвые… Впрочем, нет. Под грудой тел кто-то копошится. Генерал! Живой! Однако машина горит, сейчас взорвётся.

Петя вытаскивал трупы, тянул за ноги генерала, который выл и матерился по-чёрному. Надо отползти на безопасное расстояние. Генерал ранен в ногу. Крови много, но это не бедренная артерия. Если бедренная, то каюк, истечёт кровью. И еще генерал ранен в плечо. Да на хрен ему рука и нога, для генералов главное ротовая полость. И вообще, как можно, находясь в едущем автомобиле, получить пулю в ногу? Пятки он чесал, что ли? Задрал конечность к носу и скрёб? Прокурор Петя и не заметил, что разговаривает вслух.

Отползли, можно передохнуть. Это наша отвоёванная территория. Вот-вот свои появятся.

Но появились немцы – из леска в ста метрах от дороги. Засада. Провокация. Подбили наших на братание и устроили ловушку. Но об этом потом. Немцы шли стройно – шеренгой, все с автоматами, не торопясь, не пригибаясь, – так не бегут в атаку, так идут расстреливать лёгкую мишень.

Укрытие, сообразил Петя, надо в укрытие. Немцы строили на совесть: насыпь у дороги высокая. В нее Петя отправил генерала, точно рулон ковра. К краю подкатил и ногой придал ускорение. Так, требуется оружие. Его табельный пистолет? Смешно. Оружие есть у погибших бойцов. Снова на четвереньках к автомобилям. Автоматы и запасные обоймы. Он знал, как стрелять. Теоретически. Практически не любил. Он имел дело с документами, выступал на трибуналах. Оружие не любил, как и всё, несущее смерть.

Под насыпью он устроился так, чтобы в случае чего своим телом накрыть генерала, который по-прежнему матерился и требовал автомат. Петя послал его сначала по-русски, потом по-немецки. Настраивался на дойчланд. Он понятия не имел, на какое расстояние надо подпустить противника, знал только, что нервные бойцы начинают стрелять раньше времени. Сдерживался сколько мог. Пулял, как потом иронизировал генерал, в белый свет как в копеечку. А в паузах орал до срыва голосовых связок «Фауста» Гёте. Немцы, шокированные собственной классикой, периодически замирали. Этого хватило, чтобы подоспели наши и порубили их в капусту. Хотя раненый подполковник-юрист верещал:

– Офицеров живых! В плен! Для показаний!

Военного прокурора держали в госпитале по приказу генерала. Петя был ранен ерундово: сквозное в плечо, кость не задета, да перелом голени. Петя злился, но ведь без документов из госпиталя не уйдёшь. Он прокурор, не имеет права нарушать приказ, если стоит на страже закона.

Наконец генерал почтил его своим визитом.

– Ну-с? Как самочувствие?

– Вашими молитвами, – ответил ехидно прокурор.

– Меня, собственно, что интересует…

– Что с бойцами и всем этим братанием? – без намёка на чинопочитание перебил Петя.

– Никакого состава преступления. Провокация противника. – Генерал не обиделся на явное отсутствие даже формального уважения.

– Хорошо, – откинулся на подушку военный юрист. – Что вас, товарищ генерал, интересует?

– Какого чёрта там, в окопчике, ты на моих яйцах танцевал?

– Осмелюсь доложить: в случае смертельного ранения хотел прикрыть ваше драгоценное тело своими бренными останками. Позвольте вопрос?

– Валяй!

– Они, ваши яйца, случайно не из свинца? Как я умудрился ногу сломать?

Генерал польщённо рассмеялся и протянул руку:

– Вася!

– Петя! Приятно познакомиться.

«Таким было начало настоящей мужской дружбы», – говорил маршал во время застолий, поднимая тост за Петю.


Воспоминание о той истории всегда приводило маршала в благодушное настроение. Вот и сейчас скрасило проигрыш, хотя обычно он нигде, ни с кем и ни во что не любил проигрывать – до детской обиды переживал.

– Ты мне мог оттоптать самое дорогое, – шутливо попенял маршал Вася.

– Напротив! – возразил генерал Петя. – У тебя до войны всё девки рождались, а как я массаж сделал, так ты сына родил.

– Да у меня там броня! – гордо похлопал себя маршал ниже живота.

– Это хорошо, Вася, что твоя броня на правильном месте. А то, знаешь, у некоторых, не будем показывать пальцем, она мозги прикрывает.

Потом он заговорил серьёзно. О том, что происходит в ГСОВГ – Группе советских оккупационных войск в Германии, что в производстве есть дела об изнасиловании нашими военными немецких гражданок. Большинство – туфта. Она ему через забор дала, он, дундук, немецкого не знает, расплатился буханкой хлеба и банкой консервов, она же рассчитывала на хорошую сумму в марках. Случаев грубого и жестокого изнасилования практически нет. Если сравнивать с Москвой, то меньше в сто пятнадцать раз. С другой стороны, в Германии более миллиона наших военных. Большинство – молодые горячие кобели, им баба из-за угла коленку покажи, они голову теряют. Знают! Отлично знают, тысячу раз вколачивали, что за связь с местным женским населением пойдут по статье «Изнасилование». Но природа, молодая кровь сильнее любых законов и запретов. Ломают себе карьеру, жизнь, покрываются позором. Есть такие, что влюбляются серьёзно. Сбегают, прячутся или прячут немку. У него дома жена и двое детей, а он в Намбурге развёл шекспировские страсти. Мы только подходим к тому, чтобы окончательно побороть послевоенные, привезённые из Европы сифилис и гонорею. Понадобилось открывать кафедры вензаболеваний в медицинских институтах, переучивать врачей. Немцы, в свою очередь, утверждают, что у них вспышка венерических заболеваний связана с оккупационными войсками. Кто кого наградил, сам чёрт не разберёт.

– Немцы, в смысле немки, а также чешки, польки и прочие специально наших бойцов триппером заражали. Что ты, Петя, морщишься? Не давали только югославки. Это я тебе авторитетно заявляю на основании опыта.

– Личного? Я тебя, оказывается, плохо знал.

– Коллективного опыта. Я ни с одной иностранкой! У меня ведь тогда Маша была. Из личного опыта такую историю припоминаю. Однажды штаб фронта разместили в каком-то провинциальном поместье, только въехали, обустраиваемся. Прибегает адъютант, докладывает, мол, там, снаружи, человек двадцать, просят защиты, укрытия. Гони их, отвечаю, тут не пансионат. Через час он снова на пороге: не уходят люди, жмутся к ограде. Ночь, выстрелы, им страшно. Ладно, говорю, заприте их в каком-нибудь сарае или подвале, дайте поесть и поставьте часового, чтоб не шастали. И что ты думаешь? Через некоторое время новый доклад: какая-то фрау настоятельно просит о встрече со мной. Просто нет спасения от этих дамочек. Заходит она. Дэр-мэр-хэр – что-то по-своему лопочет. Смотрю на переводчика, а он, парнишка безусый, сделался красный как буряк и глазами хлопает. Оказывается, дамочка пришла нас отблагодарить, мол, у них имеется пять очень красивых молодых женщин, из них три девственницы.

– Благодарность приняли?

– Ага, приняли, а потом еще добавили. Я велел переводчику, чтобы сказал: «Русские офицеры со шлюхами противника дела не имеют. И вообще они очень страшные на лицо, женщины ваши, советским красавицам в подмётки не годятся. Если попытки соблазнить наших воинов повторятся, то их будут судить за диверсию по законам военного времени». Петя, мне коменданты завоёванных городов докладывали. Воды еще нет, продовольствия не хватает, а уж является дама в кружевах: «Герр комендант, два борделя, один для офицеров, другой для солдат, готовы к открытию. Не хотите ли осмотреть контингент?» Ванька Соколов, отличный мужик был, и вояка, и хозяйственник, – убили из-за угла. Он этот «контингент» отправил завалы разбирать. И ежедневно лично проверял, не халтурят ли проститутки.

Петя стал замечать, что последнее время Вася больше смотрит в прошлое, чем думает о будущем. Он будто двигался спиной вперёд. Прошлое в его сознании приобрело черты идеальности. Как в газетных статьях. Офицеры не имели дела с проститутками, никто не мародёрствовал и не вёз домой баулы с добычей. Раньше люди были из стали: честные, героические, глубоко порядочные. Нынешнее поколение разъедает ржавчина корысти, подхалимажа и трусости. Это называется старость.

– Вася, да леший с ними, немками, польками… всеми, кроме югославок. Меня беспокоят наши ребята.

– И что ты хочешь? – спросил маршал, слегка расстроившись, что не удалось и дальше предаваться воспоминаниям. – Как Жуков в сорок пятом?

Жуков был из тех военачальников, что, заведись у подчинённых вши в волосах, рубят целиком головы. Таких, как Жуков, единицы, и они выигрывают войны. У них есть цель, зверское стремление к победе. Все, что мешает, отбрасывается или уничтожается.

Когда советская армия вошла в Германию, были случаи хулиганства. Не так много, как потом распишут, но были. Да и если вдуматься. Древнейший закон войны – победителям на разграбление достаётся завоёванная территория. Но дисциплина в армейских подразделениях была строгая. Разбой, мародёрство и хищение имущества карались крайне жестоко, часто – расстрелом на месте или по приговору военного трибунала. В условиях военного времени действовали законы военного положения, предусматривавшие высшую меру наказания и штрафные роты.

В огромной армии, конечно, были те, кто храбро сражался, но не был отягощён моральными установками. Они потом окажутся в послевоенных разбойничьих бандах, затопивших страну. Уголовщину придётся безжалостно выжигать

Жуков тогда, осенью 1945 года, издал драконовский приказ, карающий «антиморалистов, хулиганов, пьяниц, мародёров и лиц, проявляющих бесчинства». Повсеместно вводилось казарменное положение, транспорт без специальных пропусков не имел права выезжать за пределы части. Прокурорам соединений вменялось в обязанность наказывать за правонарушения как солдат, так и офицеров. Приказ не был отправлен в Ставку главнокомандующего, но Сталин узнал о нем от руководителей СМЕРШа и отправил Жукову телеграмму: «Я не пишу Вам формального приказа Ставки об отмене Вашего приказа, чтобы не ставить Вас в неловкое положение, но я требую…» В заключение Сталин попросту велел Жукову: «Мальчик, прежде чем ломать дрова, спроси папу». То есть все приказы Жукова – только через утверждения Ставки.

– Ты после этого приказа запил, помнишь? – спросил маршал. – В компании своего водителя и буфетчицы, щекастенькой и румяненькой. Она двумя пальчиками брала конфетку и так соблазнительно в ротик отправляла.

Генерал мог бы сказать, что с юности мечтал быть юристом вроде Кони. Зал суда, присяжные, он выступает, держит речь, после которой чёрное меняется на белое, а белое на чёрное, дамы умильно прикладывают к глазам платочки, коллеги юристы пытаются убрать с лица откровенную зависть. Вместо этого он требует приговоров на разжалование, штрафбат, лишение всех наград и льгот, а то и на расстрел.

– У тебя есть конкретный план? – осведомился маршал.

– Есть. Во-первых, разрешить жёнам женатых офицеров прибыть в Германию к месту службы супругов.

– Будут как стрельцы? – хмыкнул маршал. – При огородах и пелёнках?

– Будут как во всех гарнизонах на территории Советского Союза.

– Во-вторых?

– Вася… – снизив натиск, улыбнулся Петя. – У меня дед был руководителем, ректором семинарии. В тридцатые годы, помнишь, боролись с мракобесием, церкви закрывали, храмы взрывали, из монастырей братию выгоняли или в лагеря отправляли. Но не всех и не везде. Малого числа семинарии по-прежнему ковали свои кадры мракобесов. Однако нарушилась вековая традиция. Чтобы получить приход, выпускник должен был жениться. Раньше-то девок брали из поповских семей, и были они проверены, сызмальства к чину привычные. А тут – каюк! Где брать поповен? Хватали чуть ли не с панели. Такие трагедии, я тебе доложу! И что мой дед удумал? Он при семинарии женский хор организовал и еще какие-то кружки вышивальщиц золотой и серебряной нитью. Словом, барсуки получили отличный контингент для матримониальных планов…

– Петя, – перебил маршал, – ты же еврей!

– Когда надо, я еврей, а когда надо, у меня любимый дедушка архиепископ. Ты смысл улавливаешь?

– Ага! Мы сейчас объявим призыв, и девушки ринутся в Германию. Ты представляешь, что будет?

– Бросят шпалы укладывать и тачки с цементом возить.

– Ты меня не жалоби! У меня сестра и тётка всю войну, как каторжные, на коровах пахали. Племяннице двадцать лет, а выглядит на сорок. Война не только мужиков выкосила, она баб женского счастья лишила. Знаешь, что мне сестра говорила? «Вася! Двух сыновей потеряла убиенными, две доченьки надорвались, такие сейчас хворые, что доктора руками разводят. И самое горькое, что мужской ласки девоньки мои не знали».

– Василий! Я не прожектёр. Первое я тебе озвучил. Второе. Призыва, конечно, объявлять не надо. Негласно, распоряжением, разнарядкой по комиссариатам: принимать на военную службу рядовыми здоровых девушек от восемнадцати до двадцати трех лет. И вольнонаёмные тоже пригодятся. Это актуальная необходимость, везде ведь требуются уборщицы, продавщицы, гардеробщицы и прочие библиотекари. Если провернуть по-умному, то ажиотажа не будет.

– Почему от восемнадцати до двадцати трех? – спросил маршал.

– Там, в ГСОВГ, сорок процентов ребят, окончивших военные училища в сорок пятом и последующих годах. Еще работала машина по подготовке офицерских кадров. Куда этих мальчишек было девать? У них командирами бравые вояки, грудь в орденах. Это другая история, мы сейчас не о ней. Вася, скажи, ты со мной согласен?

– В целом.

– Вася! Говорю тебе, никаких эшелонов с невестами. У нас в Берлин каждый день поезда. Девушки одно-два купе занимают и мирно катят в советский сектор Германии.

– За своим женским счастьем. Разливай, Петька, и дай мне шоколадку. Что у тебя за нищебродство? Ни рыбки, ни колбаски. Точно не генерал, а штафирка.

– Погоди, сейчас я расскажу тебе про одно дело, как судили фантастически изворотливого старлея, начальника большого продуктового склада. Он был гением! В Америке стал бы миллионером, а у нас пошёл на лесоповал.

## Часть первая

### 1

Вокзал пахнул тревогой.

Густые запахи железнодорожной смазки, шпал смешивались с кухонными ароматами из ресторана и хлорной вонью из туалетов. Светлане казалось, что по-вокзальному суетливые и хмурые люди тоже пахнут – тревогой и страхом.

Она стояла у стены здания вокзала напротив своего поезда, немного не дойдя до восьмого вагона, куда, показав проводнице билеты, поднимались в основном военные, гражданских – единицы. Многие тащили узлы и огромные, перевязанные бечёвкой деревянные чемоданы. Вроде тех, что у фокусника в цирке – взрослый человек, чуть скорчившись, поместится, а ребёнок и вовсе вольготно. На Светлане было лучшее, что нашлось в материнском гардеробе: шерстяной коричневый костюм, состоящий из юбки до колен, которую пришлось заколоть в поясе булавкой, чтобы не сползала с талии на бёдра, и жакета, чересчур широкого в плечах. Но в собственных вещах Светланы ничего приличнее не нашлось, и она, собираясь в дорогу, остановила свой выбор именно на нем. Обувь тоже не соответствовала сезону – кирзовые сапоги. В летнюю жару. Они не поместились в чемодан, а место для багажа было предусмотрено только одно, поэтому в чемодан пришлось упаковать туфли, а сапоги везти на себе.

Переступая с ноги на ногу, Светлана беспокойно теребила пуговицу на рукаве. Войти в поезд, который повезёт ее в Германию, значит сжечь мосты, «решительно порвать с прошлым, сделать невозможным возврат к нему». Светлана окончила филфак Ленинградского университета, на экзамене по фразеологии получила пятёрку. Но мосты в прямом смысле слова сжигают во время войны, когда не могут победить или не верят в победу, отступая, проигрывая. Она была вольнонаёмной, как сказал бы генерал Петя, и надеялась только, что в далёкой, чужой стране будет такая не одна.

* * *

Вокзал пахнул приключением.

Томка шла по перрону и улыбалась. Она вообще часто улыбалась. Папа говорил, что она только как вылезла головой из мамы, так и заулыбалась. Все новорождённые плачут, а она смеялась. Папа, конечно, сочинял, но Томка долго верила, что так оно и было. Папа ее любил, назвал царским именем Тамара. Царица Татьяна или Надежда – не звучит. Только царица Тамара!

Никто и никогда не называл ее полным именем, только Томкой. Она была смешливой проказницей, атаманшей, забиякой. Ее энергии хватило бы на пятерых – на то, чтобы пять тихих девочек разом побросали своих унылых кукол и рванули наперегонки, в казаки-разбойники, через забор в чужие яблоневые сады или на лесопилку, где можно как на качелях прыгать на торцах досок, что требовало почти циркового мастерства. Словом, она была Томкой, никак не Тамарой.

Она втягивала железнодорожный запах креозота, и он ей нравился, как нравились вообще крепкие запахи, наподобие запаха керосина и даже едучей хлорки, от которой щипало в глазах. Выражение «тонкий аромат» Томка совершенно серьёзно считала культурным обозначением чего-то подозрительного, вроде начинающего тухнуть мяса.

За спиной у Томки болтался вещмешок, в одной руке она несла чемодан, перетянутый толстой верёвкой с крепким узлом (чтобы в дороге никто не влез), в другой – сетчатую авоську с завёрнутой в газеты разнообразной снедью и жареными пирожками безо всякой обёртки. Пирожки Томка купила в привокзальном буфете. Из Луганской области до Москвы она добиралась больше суток, домашняя провизия закончилась, а будущих попутчиков надо же чем-нибудь угостить. В том, что ее пригласят разделить трапезу, Томка не сомневалась.

* * *

Вокзал пахнул надеждой.

Это был уже третий вокзал. Первый в Новосибирске, родном городе Елены, второй на пересадочной станции, и вот последний – московский Белорусский. Надежда росла с каждым километром пути, поезда везли Елену к мечте.

Юбка и кофточка сидели на ней идеально. Потому что и то и другое она сшила собственными руками. Шитье и моделирование одежды привлекали ее с подросткового возраста, и ей повезло – рядом оказались люди, у которых можно было поучиться. На улицах города и здесь, на вокзале, на стройную, подтянутую, хорошо одетую девушку засматривались, это было приятно.

В Москве Елена провела больше суток. Остановилась у знакомой двоюродной сестры маминой начальницы. Сначала ее встретили неприветливо: «К нам теперь незнамо кто будет присылать всех кого ни попадя?» Гнев сменился на милость и даже восторг, когда Елена вручила хозяйке подарок: свитер собственной вязки с норвежским узором, к нему подходящие шапочку и шарф.

Елена прокатилась на метро, побывала на Красной площади и в ГУМе. Она не столько вертела головой, рассматривая достопримечательности, сколько разглядывала москвичек, отмечая причёски и новинки в одежде. До Новосибирска эта мода докатится не скоро. А в Германии такие платья носят или это уже вчерашний день? Ей бы только глянуть одним глазком, она вмиг уловит модное направление. Нужно встретить свою мечту во всеоружии элегантности.

На Красной площади Елена увидела зарубежную делегацию. И обомлела. Впрочем, иностранцев все прохожие и гуляющие рассматривали как чудо-птиц, вроде попугаев среди обычных голубей.

Никаких богатырских, подбитых ватой, плеч, у женщин. Декольте не вызывающе глубокое, но все-таки откровенное. Рукав – реглан, линия плеч плавная, женственная. Силуэт – песочные часы: узкая талия и пышная юбка, явно с жёстко накрахмаленной нижней юбкой. Боже, как красиво! Мода для принцесс. От охватившей белой зависти Елена почувствовала себя немного больной. Она всегда страдала, когда ее наряд был несовершенен. Ведь одежда – это то, с помощью чего ты можешь сделать себя лучше. Ты не можешь выбрать цвет глаз, длину ног или размер бёдер, но красивое, модное платье подчеркнёт твои достоинства и скроет недостатки. В твоих силах сделать себя неотразимой. Это твоё право и даже обязанность как женщины!

Елена радовалась, что едет в Германию не служить, а работать. И ей не придётся носить жуткую военную форму, способную изуродовать любую, даже самую хорошую фигуру.

* * *

К Светлане подошла невысокая девушка. Прядь курчавых черных волос свисает до самой переносицы, но руки заняты вещами, не поправить. На спине вещмешок. В верхнем ряду зубов сверкают золотые коронки. Улыбалась она открыто и доброжелательно, точно они были знакомы, но Светлана про это знакомство забыла, а девушка ничуть не обиделась.

– Привет! Ты на этот поезд?

– Да, – кивнула Светлана.

– Какой вагон?

– Восьмой.

– И у меня! А место?

– Пятнадцатое.

– Здорово! У меня шестнадцатое. Пошли залазить?

– Что? – не поняла Светлана.

– Залазить в поезд, – пояснила попутчица. И вдруг, поставив чемодан на платформу, замахала призывно рукой. – Смотри! Вон еще одна. Наверное, тоже из наших.

К ним направилась стройная, очень эффектная девушка, похожая на киноактрису. Короткая стрижка, темно-русые волосы слегка завиваются на кончиках. А как одета!

– В Германию, вагон восьмой? – заулыбалась чернявенькая.

Она говорила с южнорусским акцентом, хэкала: «Хермания, вахон».

– Да! – улыбнулась сероглазая «актриса». – Здравствуйте!

– Вы не опасаетесь, – спросила Света чернявенькую, – что у вас будут проблемы с багажом? Ведь предупреждали: один человек – одно место.

Светлане хотелось взять с собой побольше книг, но пришлось ограничиться словарями.

– Да шо они мне сделают? На гауптвахту посодють? Оно всё нужное, а если придерутся, я им: «Пожалуйста, ковыряйтесь в моём исподнем, выбрасывайте лишнее».


В купе первой вошла Тамара. Заволокла пожитки. У окна сидел и читал газету парень, старший лейтенант. Увидев, кто пожаловал, он вскочил, стукнулся головой о верхнюю полку, сел обратно. Снова встал, теперь пригнувшись, выпрямился в проходе и пробормотал:

– Девушки…

– Ага, – весело откликнулась Тамара. – В натуральном виде, живые и не кусаемся. Есть возражения?

– Нет, простите! Я выйду, вам надо расположиться. Позвольте?

Девушки расступились, он вышел.

– Симпотный, – оценила Томка, когда за старлеем закрылась дверь. – И сразу видно, что интеллихент. Девки, давайте знакомиться. Я Тамара, то есть Томка. С Донбассу, из города Кáдиевка. Слыхали? Бывший Серго Орджоникидзе. Нет? Та вы шо? У нас же в Кáдиевке Стаханов трудовой подвиг совершил.

Светлана поставила на полку свой чемодан.

– Меня зовут Светлана. Я живу… жила в Ленинграде.

– А я Елена. Из Новосибирска.

Продолжая переговариваться, они достали из чемоданов туалетные принадлежности и халатики, затолкали багаж под сиденья.

Вагоны дёрнулись – поезд тронулся. Мимо поплыли здание вокзала и толпа провожающих.

Елена и Тамара сидели у окна и смотрели на уплывающую Москву с радостью и надеждой. Светлана хмурилась – сомнения не отпускали. Они ощущались как стиснутая пружина: мгновение – и она распрямится, больно ударив. Светлана привыкла к ожиданию этого мгновения перед болью. Она не любила приключений, и мечты у нее не было. Ее привычный мир напоминал тетрадку в клеточку: всё заключено в чёткие рамки, в каждой клеточке ежедневно появляется аккуратно выписанный знак.

– Девчаты, есть хотите? – спросила Тамара. – Я пирожков в буфете купила. – Она расстелила газету, оставленную старлеем, и принялась выкладывать пирожки из авоськи. – У меня много харчей было, но дядька-попутчик такой прожорливый попался, полкурицы зараз умял и пяток яиц. У самого только водка была, а я не пью. Объективно-принципиально. И шо мне было делать? Изо рта у него ту кýрку выхватывать?

– В Москве я останавливалась у знакомых, – сказала Елена. – Они мне с собой пряников дали.

Она не стала уточнять, что как свитер с шапочкой и шарфиком, так и черный и белый школьные фартуки для дочери хозяйки, которые Елена шила всю ночь, были платой за постой и пряники, годные разве что для забивания гвоздей. Приютивших ее москвичей нельзя было назвать ни душевными, ни щедрыми. Однако без их милости пришлось бы ночевать на вокзале. Не идти же в гостиницу. Гостиницы, рестораны – это другая жизнь. Жизнь, в которую таким, как она, хода нет.

У Светланы ничего съестного не оказалось. Не догадалась купить. Утром, сойдя с питерского поезда, отстояв очередь, она позавтракала в буфете Ленинградского вокзала. Доехала на метро до Белорусского, до четырёх пополудни сидела в зале ожидания, ожидая не столько поезда, сколько знакомого приступа. Приступа страха, приступа боли. Очень неловко, стыдно перед девушками. Есть-то хочется, несмотря на смятение чувств.

– К сожалению, ничем не могу вас угостить, – призналась она со вздохом. – Но я обязательно схожу в ресторан и куплю какой-нибудь еды.

Тамара и Елена принялись дружно ее отговаривать. Им еще ехать и ехать, катить и катить, успеет Света в ресторане раскошелиться. Там ведь цены! А на станциях будут торговки с пирогами, с молоденькой картошечкой, посыпанной укропом, с творогом и сметаной, с малосольными огурчиками, с жареной рыбой и котлетами. Первые яблоки «Белый налив», и черешня будут. Зачем же тратиться? Какой нормальный человек ходит в ресторан, когда ему под окна приносят свежее, домашнее и по доступным ценам?

Светлана слушала их молча, не возражала. Смотрела то на Тамару и Елену, сидевших напротив, то переводила взгляд на окно. И было совершенно ясно, что она поступит так, как считает правильным, и все аргументы «против» будут напрасны.

Она не могла объяснить добрым девушкам, что у нее есть заповеди. Не библейские, разумеется. Заповеди Светланы состояли из афоризмов, мудрых высказываний великих людей. И среди важнейших жизненных установок была следующая – человек за всё платит сам и потому он свободен. Это сказал Горький устами Сатина в пьесе «На дне». Светлана, при своей любви к порядку и неприятию случайностей, авантюр, сюрпризов, хотела быть свободной в заполнении клеточек каждого дня. Правда в месяцы, предшествовавшие принятию решения об отъезде, она всё чаще думала: «А человек, который не платит, но ворует, наживается на людском горе, разве он не свободен для своих подлостей?»

– Надо бы помыть руки, – сказала она наконец, чтобы ее молчание не выглядело демонстрацией превосходства.

Опытные путешественницы сообщили, что туалет откроют минут через сорок – гадить в пределах города нельзя.

Что ж, раз не удалось перевести разговор на санитарные нормы, Светлана зашла с другой стороны:

– Лена, вы так прекрасно одеты, вещи сидят на вас безукоризненно. Наверное, сшиты на заказ?

– Зашибись как сидят, – согласилась Тамара, запихивая в рот остаток пирожка. И предложила: – Девчонки, давайте на «ты», а то как буржуазные аристократки.

Светлана невольно хмыкнула. Буржуазные аристократки!

– Сама всё сшила, – пояснила Елена. – Своими руками. У нас в роду все женщины – рукодельницы. Шитье, вязание, плетение кружев. Моя мама – мастерица на фабрике индпошива. Так называется: индпошив, то есть индивидуальный. На самом деле там гонят убогий ширпотреб, противно смотреть. Мы, конечно, немного подрабатываем… Иногда.

– А моя мама, – встряла Тамарка, – пока мы в Кадиевке устраивались, в смысле загибались, откатчицей вахонеток на шахте работала, случалось, и в забой спускалась. Вахонетки гружёные, вы представляете? Все органы через нижнее и верхнее отверстие вылазиют. Потом ситуация стала выправляться. Сейчас мама кума королю. Работает в шахтуправлении, моет лестницы. Утром пришла на два часа, в обед снова час-два. В промежутках, конечно, не дрыхнет и маникюр не делает. Огород, стирка, уборка и готовка на шесть рыл: папа, мама, я и трое прожорливых братьев. Мамочка! Она у меня такая героиня!

– Моя мама умерла, – ровным голосом сказала Светлана. – Не в Блокаду. Полгода назад. От рака.

– Ах! – прикрыла рот ладонью Елена.

– Гадство! Как же ты?! – воскликнула Тамара.

– Я хорошо. Нормально. Как видите.

– Видим. – Вскочив неожиданно с места, Елена пересела на полку к Светлане, обняла ее и запричитала, как профессиональная плакальщица: – Ой, горе-то какое! Держись, милая! Горе горькое, да что теперь поделаешь!..

Тамара, навалившись на столик, схватила руки Светланы и начала их трясти. Это походило бы на страстное, двумя руками, приветствие, если бы при этом она не плакала и не бормотала: «Лышенько, ой лышенько!» Глядя на нее, зарыдала и Елена. Громко, по-бабьи, со всхлипываниями и подвываниями.

Тело Светланы дёрнулось не то от судороги, не то от икоты, будто выбивая тугую пробку, застрявшую не в сердце, в подвздошье. В сердце были пустота, мрак и отчаяние на грани равнодушия. Ощущалось это как рана, которая всё время побаливает, но жить с ней можно. Наконец плотину прорвало, и из глаз Светланы тоже хлынули слезы.

Девушки держали ее, пока не утихла дрожь.

Во время похорон мамы и на поминках звучало много соболезнований. Светлана машинально благодарила, глядя в землю. В глаза никому смотреть не хотелось. Пустота и мрак тогда только втекали ядом в сердце и удобно там располагались. Отчим шепнул, что все эти мамины подруги и коллеги на самом деле радуются, что страшная беда случилась не с ними.

Светлану оглушила бурная реакция девушек, чересчур эмоциональная, учитывая только что состоявшееся знакомство. Резкая, внезапная и неуместная. Однако неуместность эта оказалась благотворной. Она изгнала из сердца весь яд, подарив несказанное облегчение.

– А ну, пустите меня к себе! – велела Тамара, шмыгая носом. – Сами расселись, а я сбоку припёку?

Заставив девушек подвинуться, она протиснулась к окну. Теперь все трое сидели вместе. Светлана, стиснутая с обеих сторон объятиями Елены и Тамары, продолжала плакать, но уже без надрыва, тихонько, как бы из солидарности с коллективом. Из стопки постельного белья Елена вытащила наволочку, и она превратилась в общий носовой платок.

Вытирая слёзы, Елена говорила, что подгонит Светлане костюм по фигуре. Успеет, успеет, им же долго ехать. На швейной машинке, конечно, сподручнее, но и на руках нормально, она знает стежки, в Средние века швейных машинок не было, а форму солдатам шили – ткань быстрее расползётся, чем швы. Не говоря уж о мудрёных платьях женщин. Корсеты затягивали до полвздоха, это ж какая сила натяжения!

– У меня еще кошмарные сапоги! – пожаловалась Светлана.

Мама учила ее во всем и всегда полагаться только на себя. Не проси о помощи, если можешь справиться сама. Если не можешь справиться, разберись, так ли жизненно необходимо то, чего ты желаешь. Избегай долгов. Если все-таки задолжала, отблагодари втрое. Потеряй всё: до последней копейки, до нитки, до крошки, но останься независимой.

– Светка, не журись о сапогах, – высморкалась в наволочку Тамара. – Я их в окно выброшу, а ты оденешь мои туфли, если у тебя своих нема.

– Наденешь, – машинально поправила Светлана.

– Та хоть на руки натянешь. Ленка? Может, ты и сапоги умеешь подшивать?