Алексей Корнелюк
Санаторий последнего лета

Санаторий последнего лета

Санаторий назывался «Август», хотя работал круглый год. В ноябре здесь лечили суставы, в феврале — нервы, а в мае, вероятно, людей от самой мысли, что впереди ещё одно лето. Теперь не лечили ничего. Ворота заросли плющом, вывеска потеряла две буквы, и получалось «А густ». Мать Антона говорила, что название можно восстановить за один день. Она вообще любила измерять чужую жизнь днями, необходимыми для ремонта.

Саму мать похоронили в апреле.

Санаторий достался Антону вместе с долгами, тремя судебными претензиями и сторожем, который не числился ни в одном документе, зато числился пьяным почти каждый вечер. Всё это называлось наследством. Люди придумали хорошее слово, чтобы не произносить «то, с чем покойный не справился и оставил тебе».

Антон припарковался возле ржавых ворот и ещё некоторое время сидел в машине. Кондиционер работал плохо, море пахло нагретыми водорослями, а с приборной панели на него смотрел пластиковый святой Николай. Его приклеила мать. Святой пережил её на четыре месяца и, судя по выражению лица, не чувствовал себя виноватым.

В бардачке лежала папка с договором.

Через девять дней Антон должен был передать санаторий компании «Южный берег». Компания собиралась снести здание и построить на его месте жилой комплекс с подземной парковкой, панорамными окнами и названием, в котором обязательно было бы слово «резиденция». Люди охотнее покупали квартиры, если им обещали, что они будут не жить, а резидировать.

Телефон завибрировал.

— Вы приехали? — спросил риелтор.

Его звали Глеб, но говорил он голосом человека, которого с рождения звали Договор.

— Стою у ворот.

— Сегодня нужно осмотреть главный корпус, сверить имущество и подписать акт предварительной передачи.

— Я помню.

— И бассейн.

Антон посмотрел через лобовое стекло на облупленную арку.

— Что бассейн?

— Его отдельно внесли в приложение. Как объект незавершённого демонтажа.

— Бассейн уже существует. Как он может быть незавершённым?

Глеб помолчал.

— Не знаю. Юристы так написали.

— Значит, существует неправильно.

— В девять утра через девять дней приедет представитель застройщика. До этого всё должно быть готово.

Антон отключился.

Девять дней. Мать управляла санаторием тридцать два года. Антону дали девять дней, чтобы разобрать её жизнь по описи и передать людям в белых касках. Срок казался даже щедрым. Квартиру после её смерти он освободил за три.

Он вышел из машины и сразу вспотел. Август навалился на плечи, как родственник, которого не приглашали, но который всё равно приехал и теперь требует отдельную комнату. За воротами стрекотали цикады. Где-то внизу, за деревьями, шумело море. Звук был ровный и равнодушный. Море никогда никого не утешало. Оно просто шумело достаточно громко, чтобы люди принимали это за участие.

Замок на воротах не поддался.

Антон попробовал второй ключ, третий, четвёртый. Мать носила связку из двадцати семи ключей, хотя в последние годы открывала только квартиру, кабинет и аптечный шкаф. Остальные звенели при ходьбе, словно предупреждали окружающих: идёт человек, у которого всё под контролем.

Пятый ключ повернулся.

Ворота открылись с таким звуком, будто санаторий не хотел впускать его, но был слишком стар, чтобы сопротивляться.

Дорожка к главному корпусу заросла травой. По обе стороны стояли гипсовые вазоны, давно пустые. Один лежал на боку, другой наполовину ушёл в землю. На лестнице валялась детская резиновая уточка. Она была жёлтой, выцветшей и смотрела на Антона с необъяснимым упрёком.

Он пнул её в сторону.

Уточка перевернулась и продолжила смотреть.

Главный корпус поднимался над кипарисами — белый, длинный, местами серый от времени. Балконы с тонкими колоннами, арочные окна, круглая башня на правом крыле. Когда-то здание считали красивым. Теперь красота в нём оставалась примерно так же, как остаётся хорошая осанка у очень старого человека: бесполезно, но заметно.

Над центральным входом сохранилась надпись:

САНАТОРИЙ «АВГУСТ»

Кавычки проржавели сильнее остальных букв. Название выглядело неуверенно, будто само не до конца верило, что это действительно санаторий и действительно август.

Возле дверей сидел сторож.

Он был в майке, спортивных штанах и одном тапке. Второй стоял рядом, аккуратно, словно отдыхал отдельно.

— Вы Антон Михайлович? — спросил сторож.

— Да.

— А я Виктор Семёнович.

— Я знаю.

— Откуда?

— Вы мне звонили двенадцать раз.

— Значит, познакомились заочно.

Виктор Семёнович поднялся. Ему было около шестидесяти, но он держался так, будто возраст наступил внезапно и застал его неподготовленным.

— Электричества нет, — сообщил он.

— Знаю.

— Вода только в летнем душе.

— Знаю.

— В третьем корпусе живёт женщина.

Антон остановился.

— Какая женщина?

— Обыкновенная. Волосы, руки. В основном молчит.

— Почему она там живёт?

— Потому что в других корпусах крыша течёт.

— Кто её пустил?

Виктор Семёнович задумался.

— Наверное, я.

— А почему?

— Она попросила.

Логика была безупречной и поэтому особенно раздражала.

— Санаторий закрыт.

— Я ей говорил.

— И?

— Она согласилась.

Антон посмотрел на него.

— Вы пьёте?

— Только вечером.

— Сейчас четыре часа.

— Я заранее.

Антон открыл дверь главного корпуса. Внутри пахло сыростью, пылью и чем-то медицинским, хотя никаких лекарств здесь давно не было. Запах хлорки въелся в стены и пережил пациентов, врачей и государственную лицензию. Возможно, именно он теперь управлял зданием.

В холле стояли кресла с зелёной обивкой. За стойкой регистрации висели часы. Они показывали без двенадцати три.

— Они остановились? — спросил Антон.

— Нет, — ответил сторож.

— Сейчас четыре.

— Значит, спешат в другую сторону.

Антон не стал уточнять.

На стойке лежал журнал регистрации. Последняя запись была сделана три года назад: семья Кондратьевых, двое взрослых, ребёнок, номер 118. Ни даты выезда, ни подписи администратора. Ниже кто-то нарисовал ручкой море, солнце и человека с очень длинными руками.

Антон закрыл журнал.

— Покажите, где документы.

— В кабинете вашей матери. Я ничего не трогал.

— А кто трогал?

— Не знаю.

— Почему вы решили, что кто-то трогал?

— Там иногда свет горит.

Антон посмотрел на тёмный коридор.

— Электричества же нет.

— Поэтому и заметно.

Виктор Семёнович сказал это спокойно. Потом надел второй тапок, словно выполнил служебную обязанность.

Кабинет матери находился на первом этаже, рядом с бывшим процедурным отделением. Дверь открылась первым ключом. Здесь всё осталось почти так, как при её жизни: массивный стол, шкаф с папками, карта побережья, фотографии сотрудников на стене. На подоконнике стоял засохший фикус. Мать поливала его двадцать лет и однажды сказала, что растения благодарнее людей. Фикус умер через неделю после неё. Видимо, переоценил себя.

Антон поставил папку с договором на стол.

В верхнем ящике лежали ручки, скрепки, таблетки от давления и конфеты «Коровка», затвердевшие до состояния строительного материала. В нижнем — ключи. Некоторые были подписаны выцветшими бумажками: «котельная», «склад белья», «214», «прачечная».

Последний ключ был крупнее остальных. На металлической бирке выцарапано:

БАССЕЙН.

Антон взял его и почувствовал холод.

Не прохладу металла. Настоящий холод, как если бы ключ только что достали из морозильника. Он едва не выронил его, но через секунду тот стал обычным — тёплым от комнаты и пальцев.

— Виктор Семёнович.

Сторож появился в дверях слишком быстро. Вероятно, стоял рядом и слушал.

— Бассейн заперт?

— Был.

— Что значит «был»?

— Раньше запирали. Потом перестали.

— Почему?

— Никто не ходил.

— Тогда зачем ключ?

— У каждого ненужного места должен быть ключ. Иначе это уже не место, а проблема.

Иногда пьяные люди говорили точнее трезвых. Это было одним из аргументов в пользу алкоголя, хотя Антон всё равно не собирался его поддерживать.

— Где бассейн?

Сторож показал в сторону моря.

— За южным крылом. Лестница вниз, потом галерея.

— Я помню.

Он действительно помнил.

Соня боялась глубокой воды. В двенадцать лет она научилась плавать, но продолжала держаться возле бортика. Марина называла это осторожностью. Антон — дурью. Он несколько раз вытаскивал дочь на середину бассейна, поддерживая ладонью под живот, а она цеплялась за его запястье и ругалась.

Потом ей исполнилось четырнадцать.

Потом врачи запретили бассейн.

Потом запреты закончились вместе с ней.

Антон положил ключ в карман.

— Я пройду по зданию один.

— Конечно.

— А вы проверьте ворота. Завтра приедут оценщики.

— Не приедут.

— Почему?

— Завтра дождь.

За окном стояло чистое синее небо.

— Прогноз другой.

— Здесь прогнозы не работают.

— Почему?

— Море.

Слово прозвучало так, будто море состояло в местной администрации и отвечало за погоду лично.

Антон вышел из кабинета.

Он осматривал комнаты, фотографировал трещины, делал пометки. В столовой сохранились длинные столы и металлические подносы. На кухне стояла промышленная мясорубка, похожая на небольшое артиллерийское орудие. В актовом зале на сцене висел красный занавес, а перед ним рядами ждали стулья. Пустые стулья всегда выглядели терпеливее людей. Им было всё равно, придёт кто-нибудь или нет.

В бывшей библиотеке книги разбухли от сырости. На корешках проступила плесень. Антон вытащил первый попавшийся том — «Овод». Из него выпала сложенная записка.

«Папа, я у моря. Не волнуйся».

Почерк был детский.

Антон перечитал фразу. Потом ещё раз.

Бумага пожелтела по краям. Синие чернила выцвели, но буква «я» всё ещё была наклонена влево. Соня писала так же. Марина нанимала ей репетитора по русскому, который говорил, что левый наклон означает внутреннее сопротивление. Антон тогда предложил заменить ручку.

Он перевернул записку. С другой стороны ничего не было.

Конечно, это могла написать любая девочка. В санатории отдыхали тысячи семей. У тысяч девочек были отцы, море и плохой почерк.

Антон положил записку обратно в книгу, но промахнулся мимо страниц. Она упала на пол.

Он не стал поднимать.

На втором этаже было жарче. Окна в коридоре заколотили досками, однако из-под дверей отдельных номеров тянуло прохладой. Антон сверял таблички со списком имущества. Матрасы, тумбочки, шкафы. В номере 207 не хватало зеркала. В 209 кто-то оставил на столе стакан с засохшими цветами. В 211 дверь не открылась ни одним ключом.