Николай Павленко

Екатерина I

Научное предисловие
доктора исторических наук
Н.Н. Петрухинцева

Приложения
Рассказы Франца Вильбуа
Труды С.М. Соловьева
и В.О. Ключевского

ebooks@prospekt.org

Информация о книге

УДК 94(47)′′17′′

ББК 63.3(2)511/512

П12

Изображение на обложке: «Портрет царицы Екатерины Алексеевны», Я. Хаубракен, 1718 г. (с оригинала К. де Моора 1717 г.).

Автор:

Павленко Н.И.

Екатерина I – первая женщина на российском престоле, открывшая необычный период в отечественной истории XVIII столетия – «век женщин».

Несмотря на краткий срок правления (1725–1727 гг.), фигура первой русской императрицы ярко запомнилась современникам. Екатерину I характеризовали как цельную личность, чьи твердость и здравомыслие отвечали характеру ее супруга Петра I. По выражению историка С.М. Соловьева, она «светила не собственным светом, но заимствованным от великого человека, которого она была спутницею». Оттого биография императрицы интересна как история великой женщины, прошедшей путь от крестьянки до венценосной правительницы.

В настоящее издание включен фрагмент мемуаров Франца Вильбуа «Из рассказов о российском дворе», который позволяет заглянуть в перипетии придворной жизни той поры. Кроме того, книга дополнена фрагментами исторических трудов В.О. Ключевского и С.М. Соловьева.

Проект «Собиратели Земли Русской» реализуется Российским военно-историческим обществом при поддержке партии «Единая Россия».

УДК 94(47)′′17′′

ББК 63.3(2)511/512

© Павленко Н.И., 2004

© Российское военно-историческое общество, 2025

© Оформление. ООО «Проспект», 2025

ДОРОГОЙ ЧИТАТЕЛЬ!

Мы с Вами живем в стране, протянувшейся от Тихого океана до Балтийского моря, от льдов Арктики до субтропиков Черного моря. На этих необозримых пространствах текут полноводные реки, высятся горные хребты, широко раскинулись поля, степи, долины и тысячи километров бескрайнего моря тайги.

Это — Россия, самая большая страна на Земле, наша прекрасная Родина.

Выдающиеся руководители более чем тысячелетнего русского государства — великие князья, цари и императоры — будучи абсолютно разными по образу мышления и стилю правления, вошли в историю как «собиратели Земли Русской». И это не случайно. История России — это история собирания земель. Это не история завоеваний.

Родившись на открытых равнинных пространствах, русское государство не имело естественной географической защиты. Расширение его границ стало единственной возможностью сохранения и развития нашей цивилизации.

Русь издревле становилась объектом опустошающих вторжений. Бывали времена, когда значительные территории исторической России оказывались под властью чужеземных захватчиков.

Восстановление исторической справедливости, воссоединение в границах единой страны оставалось и по сей день остается нашей подлинной национальной идеей. Этой идеей были проникнуты и миллионы простых людей, и те, кто вершил политику государства. Это объединяло и продолжает объединять всех.

И, конечно, одного ума, прозорливости и воли правителей для формирования на протяжении многих веков русского государства как евразийской общности народов было недостаточно. Немалая заслуга в этом принадлежит нашим предкам — выдающимся государственным деятелям, офицерам, дипломатам, деятелям культуры, а также миллионам, сотням миллионов простых тружеников. Их стойкость, мужество, предприимчивость, личная инициатива и есть исторический фундамент, уникальный генетический код российского народа. Их самоотверженным трудом, силой духа и твердостью характера строились дороги и города, двигался научно-технический прогресс, развивалась культура, защищались от иноземных вторжений границы.

Многократно предпринимались попытки остановить рост русского государства, подчинить и разрушить его. Но наш народ во все времена умел собраться и дать отпор захватчикам. В народной памяти навсегда останутся Ледовое побоище и Куликовская битва, Полтава, Бородино и Сталинград — символы несокрушимого мужества наших воинов при защите своего Отечества.

Народная память хранит имена тех, кто своими ратными подвигами, трудами и походами расширял и защищал просторы родной земли. О них и рассказывает это многотомное издание.

В. Мединский, Б. Грызлов

Родила ль Екатерина?
Именинница ль она,
Чудотворца-исполина
Чернобровая жена?

А. С. Пушкин

Уважаемый читатель!

Книга, которую ты держишь в руках, посвящена Екатерине I — первой женщине на российском престоле.

Именно Екатерина открывает собой «век женщин», волею судьбы ставших государынями России, — уникальный период истории страны, ограниченный XVIII веком, ни до, ни после которого во главе государства не было ни одной особы женского пола. А в XVIII веке их было (если не считать короткой интермедии с регентством Анны Леопольдовны) целых четыре, и под их скипетром страна прожила более 67 лет — две трети «столетья безумна и мудра», в которое совершилась начатая Петром европеизация России. И с каждым последующим царствованием длительность женского правления только нарастала, достигнув пика при другой Екатерине, завершившей этой цикл, — Екатерине II, чье 34-летнее правление почти не имеет прецедентов даже в длинном ряду правивших Россией все остальное время государей-мужчин.

Но первой была именно Екатерина I.

И пусть скипетр только чуть менее двух с половиной лет еще не вполне уверенно держался в ее женской руке, когда-то с легкостью удерживавшей свадебный маршальский жезл, неподъемный даже для крепких мужчин, — все же именно она была первой, взявшей его в руки.

Но, наверное, далеко не это было главным в ее судьбе и в судьбе России.

Гораздо важнее другое — те долгие двадцать лет, проведенные рядом со своим царственным мужем, в течение которых она была его спутницей и супругой, делившей с ним радости и горести правления и тяготы беспокойной походной жизни, гасившей его гнев, смягчавшей конфликты с входившими в его «ближний круг» людьми и обеспечивавшей ему тот отдых и комфорт, который позволял довести до конца дело преобразования России. «Ваше Величество Его Царское Величество от приключившейся печали отвлекать изволите», — написал ей однажды Меншиков¹. Тепло и уют домашнего очага, поддерживаемого Екатериной, до сих пор чувствуются в путевом дворце Петра I в Стрельне — в ярком лоскутном одеяле, собственноручно сшитом царицей для семейной постели.

«Чернобровая жена», несомненно, обладала красотой и привлекательностью, чувствующимися даже в поздних ее портретах, где они уже тронуты излишней полнотой; женским обаянием и шармом, а также тактом и умом, позволявшим ей гибко реагировать на неожиданные повороты, вызванные сложным и беспокойным характером супруга, и удерживать его у себя. Этого ума хватало, чтобы дистанцироваться от государственных дел, вмешиваясь в их ход только в критические моменты, когда нужно было повлиять на того или иного исполнителя петровской воли; со стоическим спокойствием реагировать на кризисы и утраты; не влезать слишком глубоко в плетущиеся в окружении царя интриги, лишь слегка корректируя их ход заступничеством за тех или других лиц перед Петром; бросать все и следовать по первому зову за государем, спешащим по непроезжим в распутицу путям и направлениям.

Но эти двадцать лет имели свою цену.

«Ее положение, страх за будущее держали ее умственные и нравственные силы в постоянном и сильном напряжении», — отмечал в свое время С. М. Соловьев.

Платой за это, а также за как минимум одиннадцать беременностей, часто протекавших на дорогах войны, оплетавших густой сеткой не только Россию, но и многие страны Западной Европы; за бесконечные разлуки с малолетними детьми, оставленными на чужом попечении; за горечь от потери шести из восьми детей, умерших во младенчестве или в раннем детстве; за тщательно скрываемую досаду на небезопасные для здоровья любовные интрижки мужа с «метресишками»; за переживание критических моментов в периоды частых болезней царя, иногда ставивших его на грань жизни и смерти, а ее — на грань падения, стало подорванное здоровье, слишком рано унесшее ее в могилу.

* * *

Яркое представление обо всем этом дает книга Н. И. Павленко, написанная патриархом советского и российского жанра исторической биографии (к сожалению, уже ушедшим из жизни).

Николай Иванович подробно прослеживает основные вехи биографии Екатерины I, концентрируя основное внимание на времени ее правления.

Это неудивительно: супруги царя по русской традиции не играли самостоятельной политической роли. Главной их функцией было сохранение и поддержание семьи, обеспечение продолжения династии наследниками мужского пола.

С последним Екатерине не везло — из восьми детей она родила лишь двоих мальчиков: Петра и Павла. Павел прожил лишь три часа — смерть потенциального наследника в январе 1717 г. за границей в Везеле на дороге к Петру в Амстердам была тяжелым ударом для супругов, который Екатерина снова перенесла с достоинством и мужеством. Уже через три дня, еще не отойдя от послеродовой горячки, она сообщала Меншикову (естественно, руками своего секретаря): «в 2 день сего генваря всемилостивый Бог меня от имевшего бремени милостиво освободил и даровал нам сына царевича Павла, который просветился святым крещением и жив был три часа, потом скончался. И сей нечаянной плачевной случай великую нам печаль причинил, но понеже воле Божией никто противиться не может, того ради предаем сие воле Его святой»². Тело младенца было отправлено для погребения из Везеля в Петербург, и последующие полтора года Екатерину не оставляло беспокойство за судьбу полуторагодовалого «шишечки» Петра, оставленного в Петербурге на попечении Меншикова, тем более что царскую семью в это время посетила оспа, к счастью, лишь слегка затронувшая дочерей Елизавету и Анну. Но и здесь обойти судьбу не удалось — Петр Петрович, как и все поздние петровские дети, скончался, не дожив до четырех лет, 6 мая 1719 г. (в день будущей смерти самой Екатерины), и Екатерина осталась с двумя дочерями, рожденными еще до официального брака, что не могло не усиливать беспокойства за их судьбу. И тем не менее Петр I не только не расстался с Екатериной (как это делали некоторые русские государи с женами, не давшими наследников мужского пола), а даже попытался упрочить ее положение ее коронацией, совершенной в Успенском соборе в Москве в мае 1724 г. Все это говорит об искренней привязанности Петра I к своей супруге.

Любила ли Петра сама Екатерина?

На этот вопрос до сих пор нет однозначного ответа. Часть современников (в том числе автор помещенного здесь сочинения, приписываемого Францу Вильбуа) скорее считали ее наделенной изощренным умом расчетливой интриганкой, привязавшей к себе государя и хитро устранившей своих конкурентов: «...роль Екатерины в этих интригах, которые привели к гибели матери и сына, была немалой. Она ловко сумела стать главной пружиною этих интриг, делая вид, что в этом не участвует. И она извлекла из всего такую выгоду, на которую могла только надеяться. Публично заняв в кровати Петра место несчастной государыни, она заменила сына этой последней при таких обстоятельствах, которым не хочется давать определение...»³.

Неизвестный художник. Портрет Екатерины I. Вторая половина XVIII в.

Однако уже из этой фразы очевидно, что данный текст не может принадлежать морскому офицеру Францу (или Никите Петровичу, как его называли в России) Вильбуа и тем более не может считаться достоверным историческим источником. Один из (пусть и «второразрядных») сподвижников Петра I, принятый в русскую службу еще в Великом посольстве в начале 1698 г. и к смерти Петра проживший в России более четверти века, не смог бы сделать столь грубых ошибок. Ему, во всяком случае, было прекрасно известно, что Екатерина появилась при дворе Петра лишь через пять лет после ссылки Евдокии Лопухиной в монастырь в сентябре 1698 г. и не могла быть причиной ее удаления. Очевидно, что столь же зыбки и ненадежны и обвинения ее в интриге, направленной против царевича Алексея.

К сожалению, даже Н. И. Павленко (вероятно, под влиянием авторитета известного историка русской дипломатии Петровской эпохи Л. А. Никифорова, внук которого опубликовал в 1991 г. в «Вопросах истории» приписываемые Ф. Вильбуа «Рассказы о русском дворе», уверяя, что в авторстве Вильбуа был убежден его дед⁴) подошел к ним с излишним доверием, периодически используя их сведения в своей работе.

Вместе с тем рукопись их, пересланная русским правительством Вольтеру как материал для его труда по истории Петра, даже в ее парижской копии содержала подзаголовок: «Анекдоты о России, Вильбуа не является их автором». Она начиналась с анекдота о самом Вильбуа, рисующего его в столь неприглядном виде — как горького похотливого пьяницу, изнасиловавшего в подпитии однажды саму Екатерину и сосланного за это царем Петром на два года в Сибирь, что никак не могла принадлежать его перу. В авторстве «Анекдотов» еще в XIX веке усомнился Р. И. Минцлов, а в начале века нынешнего авторство Вильбуа было справедливо опровергнуто российским историком Сергеем Алексеевичем Мезиным. Последний убедительно доказал, что содержащиеся в «Анекдотах» биографические сведения о самом Вильбуа (начиная с обстоятельств его принятия в русскую службу и уж тем более факт его ссылки в Сибирь) в большинстве случаев не имеют никакого отношения к его реальной биографии и фактически являются грубой клеветой на него. Бретонец Франсуа Гийемо де Ла Виллебьё (так звучала подлинная фамилия Вильбуа), принадлежавший к дворянскому роду Гийемо, известному во Франции еще с XIV века, прочно связавший свою судьбу с Россией и дослужившийся при дочери Петра Елизавете до вице-адмирала и главного командира Кронштадтского порта, вряд ли позволил бы себе столь развязный тон в отношении царственных особ и никак не мог быть автором этих записок. С. А. Мезин считает, что они вышли из круга, связанного с французским послом в России Ж.-Ж. Кампредоном и его помощником — дипломатом и шведским шпионом Андре Сикье⁵.

Поэтому «анекдот» «псевдо-Вильбуа» о Екатерине — не что иное, как памфлет, близкий по характеру к желтой прессе и написанный «на потребу» любопытствующей европейской публике, где клочки реальности (в той или иной мере доходившие до дипломатических кругов) так густо переплетены со слухами (а возможно, и с откровенным вымыслом), что отделить их друг от друга весьма затруднительно.

Тем не менее составители издания публикуют этот приписываемый Вильбуа текст о Екатерине, ибо он оказал огромное воздействие на формирование ее образа в исторической мысли и даже в художественной литературе (вспомним известный роман Алексея Толстого), и с ним, естественно, должен быть ознакомлен читатель, в том числе и для того, чтобы иметь возможность оценить его на фоне других материалов, публикуемых в данном томе.

Есть и еще одна причина для ознакомления с ним — крайняя скудость сведений о ранних этапах биографии Екатерины, так или иначе (но, вероятно, в существенно искаженном виде) отраженных в этом «анекдоте», вынудившая и Н. И. Павленко обратиться к его сведениям при характеристике начальной фазы отношений Петра и Екатерины, отметив, однако, что в нем «немало сомнительного».

Гораздо более реальную информацию об отношениях царя со своей любовницей и супругой дает их переписка, приведенная Н. И. Павленко в приложении к ее биографии. Особенно интересны письма царя, которые, по мнению Н. И. Павленко, «поражают непосредственностью, оригинальностью и страстностью — как будто их автор не умудренный опытом мужчина, а юноша, только что безумно влюбившийся в приглянувшуюся ему девицу. Письма царя передают всю гамму охватывавших его чувств: внимательность, предупредительность, заботливость. Чувства эти выражались не столько в не отличавшихся щедростью подарках, сколько в трогательной заботе о безопасности Екатерины, о максимуме удобств, которые его стараниями предоставлялись ей во время поездок, в нетерпеливом ожидании свиданий»⁶. Ответные письма Екатерины (в силу вероятной, по мнению Павленко, ее неграмотности), к сожалению, не могут объективно передать всю гамму ее чувств, подкрепляя сомнения в их искренности.

Дополнительную почву для обвинений в неискренности любви Екатерины создает известный эпизод супружеской измены Петру в 1724 г. с ее камер-юнкером Виллимом Монсом, глубоко потрясший императора в последние месяцы его жизни. Его реакция на измену, скорая казнь Монса лишний раз убеждают в фантастичности сведений из «рассказов» «псевдо-Вильбуа», где подобное событие (затрагивающее к тому же честь императора и престиж самой империи) закончилось якобы лишь двухлетней ссылкой виновника в Сибирь, вскоре полностью прощенного царем и ничего не потерявшего «по службе». Более того, реальный капитан-поручик флота Ф. Вильбуа в августе 1718 г. был послан Екатериной во флот к супругу и привез Петру I известие о рождении последней дочери царя Натальи, а еще через год (в августе 1719 г.) с «тещею своею Крестиною Гликшею» (вдовой пастора Глюка) был награжден Петром I невзиманием аренды «с мызы Куриста с деревнями», пожалованной им, кстати, в 1716 г.⁷ Все это вдобавок не оставляет места и времени ни для изнасилования императрицы, ни для двухлетней ссылки Вильбуа в Сибирь.

«Семейный кризис» 1724 г. поставил супружеские отношения на грань разрыва, что укрепило убеждение «псевдо-Вильбуа» в неискренности царицы: по его мнению, многодневное оплакивание государя царицей было слишком демонстративным: «Она проливала слезы в таком количестве, что все были этим удивлены и не могли понять, как в голове одной женщины мог поместиться такой резервуар воды. Она была одной из самых усердных плакальщиц, каких только можно видеть, и многие люди ходили специально в императорский дворец в те часы, когда она была там у тела своего мужа, чтобы посмотреть, как она плачет и причитает. Я знал двух англичан, которые не пропустили ни одного из 40 дней»⁸.

Однако слезы императрицы могли быть вполне искренни: с воспоминаниями о долгой и в целом счастливой супружеской жизни могли сливаться и слезы отчаяния, вызванного внезапно наступившей неопределенностью, грозившей полным крахом ей и ее дочерям. Екатерина лишилась своей главной опоры, превращаясь в игрушку и инструмент в руках противоборствующих при дворе сил.

* * *

Брак царя с Екатериной казался многим очевидным мезальянсом, неожиданным и несправедливым подарком фортуны поднятой из убожества «ливонской Золушке».

Однако это не совсем так: на самом деле он прекрасно вписывался в традицию царских браков, сложившуюся в России еще в XVI веке и просуществовавшую почти двести лет. Как считает американский историк Рассел Мартин, она состояла в том, что царские браки заключались не с представительницами аристократии и членами бывших территориальных «великокняжеских» ветвей династии Рюриковичей, а чаще всего с отпрысками незнатных дворянских фамилий (обычно из низов «московских чинов», часто имевших недавние провинциальные корни), предварительно отобранными окружающими трон боярскими группировками так, чтобы не нарушить известного баланса сил в верхушке элиты и не допустить усиления отдельных боярских родов⁹. Попытка нарушения сложившихся принципов Меншиковым и Долгорукими в 1727 и 1730 гг. привела к быстрому падению этих фамилий. Брак же Петра с Екатериной вполне соответствовал давней традиции, воплотившейся в том числе и в браке его отца Алексея Михайловича с представительницей незнатных Нарышкиных — за тем исключением, что невеста сына была совсем не имевшей корней и связей в русском обществе незнатной «иноземкой» (по «псевдо-Вильбуа», сначала католичкой, а потом лютеранкой, впрочем, вскоре перешедшей в православную веру).

Вместе с тем брак этот вполне устраивал аристократические и «новые» группировки в элите тем, что также почти не оказывал влияния на баланс сил в ней.

Более того, первое десятилетие отношений Петра с Екатериной устраивало элиту еще больше: Екатерина в качестве полностью завоевавшей царя любовницы надолго закрыла вопрос о новой его женитьбе в русской среде, могущей нарушить баланс сил, не обладая при этом статусом, позволявшим ей играть самостоятельную роль; ее девочки, рожденные вне брака, не могли претендовать на наследование престола; у государя уже был законный наследник мужского пола (царевич Алексей), который мог стать потенциальным противовесом Петру и орудием влияния тех или иных группировок, и Екатерина (искренне или вынужденно) долгое время демонстрировала доброе отношение к нему; Петр к тому же долго испытывал искренние отцовские чувства к царевичу и еще в «предполтавские» дни 1709 г. сильно беспокоился о его здоровье, после того как царевич сломал руку.

Не слишком кардинально изменила ситуацию и формальная женитьба царя на Екатерине, совершившаяся в 1712 г., — женился не царь, а контр-адмирал Петр Михайлов; церемония совершилась в узком кругу флотских офицеров, и, хотя Меншиков сразу сменил тон в письмах к Екатерине, почтительно обращаясь к ней как к «царице», статус этот был далеко не бесспорен юридически. Потеря потенциальных наследников Павла и Петра в 1717–1719 гг. при наличии внука царя Петра Алексеевича еще больше ослабляла права и позиции Екатерины, несмотря на провозглашение в 1721 г. ее дочерей «цесаревнами», — возможно, поэтому Петр в 1724 г. и принял решение о коронации супруги. Провозглашение ее императрицей с соблюдением православных обрядов в Успенском соборе окончательно узаконивало ее статус супруги царя, но даже принятый в 1722 г. закон о престолонаследии со свободным избранием царем своего преемника не гарантировал перехода престола по женской линии, совершенно необычного и непривычного для русской политической традиции (впрочем, достоверно неизвестно, были ли у государя в действительности такие намерения).

Поэтому смерть царя в январе 1725 г. была глубоким потрясением для Екатерины. Речь шла не только о ее судьбе, но и о судьбе ее детей, что вынуждало Екатерину действовать.

* * *

Бóльшая часть екатерининской биографии Н. И. Павленко посвящена тому короткому периоду, в который Екатерина вынужденно вышла «из тени» своего царственного супруга.

Главным вопросом в наследстве не оставившего завещания Петра стал вопрос о власти. Нарушенный императором в законе о престолонаследии 1722 г. устоявшийся порядок наследования престола по мужской линии делал его крайне запутанным и усиливал политическую нестабильность в стране, спровоцировав жестокую схватку придворных группировок вокруг трона, в которую волей-неволей должна была включиться Екатерина.

Схватка эта была обострена самой тогдашней конструкцией российской элиты — слишком долго позиции в ней определялись не формальными принципами и установлениями, а личной близостью к самому Петру I. За годы реформ вокруг него сложился круг «новой знати», не принадлежавшей к традиционной аристократии и не обладавший в элите устойчивым статусом. Несмотря на то что он был довольно значителен (по подсчетам российского историка С. В. Черникова, около 30% ее состава), все же ключевые позиции, как и ранее, в ней занимала родовая боярская аристократия (57% лиц в конце царствования принадлежали к фамилиям, сидевшим в Боярской думе в XVI — конце XVII века; они же составляли 3/4 адресатов и отправителей писем в личной переписке Петра I в 1701–1713 гг.). К тому же, несмотря на широко распространенное мнение о «демократизме» царя, лица, подобные Меншикову, составляли всего 5% состава петровской элиты¹⁰, и их положение, несмотря на занимаемые высокие посты, было наименее прочным.

На стороне традиционных слоев элиты был и еще один крупный козырь — относительно легитимный наследник престола девятилетний внук Петра царевич Петр Алексеевич, единственный прямой наследник по мужской линии — слишком юный, чтобы играть самостоятельную роль, и достаточно удобный как инструмент манипулирования им по крайней мере в ближайшие 7–8 лет.

Возможность его прихода к власти еще больше пугала представителей «новой элиты» — слишком многие в ней были причастны к смерти его отца, царевича Алексея, а П. А. Толстой был прямо виновен в вывозе его в Россию из убежища в австрийских владениях.

Все это в конечном счете уже в ближайшие три года предопределило поражение, распад и схождение со сцены основной части слоя «новой петровской элиты», но до этого его представители сделали отчаянную попытку сохранить свои позиции во власти.

Именно эта попытка и привела Екатерину к императорской короне.

* * *

Помещенная здесь лекция блестящего русского историка В. О. Ключевского из его «Курса русской истории» акцентирует внимание на некоторых аспектах этого процесса.

По мнению историка, «злополучный» закон 5 февраля 1722 г. о престолонаследии, «вышедший их рокового сцепления династических несчастий», в котором царь, после «дела царевича Алексея», «спасая свое дело... пожертвовал и сыном, и естественным порядком престолонаследия», стал источником кризисов, сотрясавших империю после его смерти. Оставшись «с глазу на глаз со своей безграничной властью», «Петр этим законом погасил и свою династию как учреждение: остались отдельные лица царской крови без определенного династического положения. Так престол был отдан на волю случая и стал его игрушкой». Именно в этой лекции историк афористически сформулировал суть последовавшей за смертью Петра эпохи как «эпохи дворцовых переворотов»¹¹. Термин, подхваченный у него В. И. Лениным, в конечном счете был закреплен авторитетом вождя и потому приобрел характер некоей догмы, надолго определившей характеристику этой эпохи в советской исторической науке, заслонив собой многие другие важные ее аспекты и протекавшие в ней процессы.

Но воцарение Екатерины, по мнению Ключевского, стало нарушением принципов даже этого закона.

Возможно, Ключевский не совсем прав, когда расширительно толкует его, считая, что он молчаливо предполагает в себе сохранение принципов наследования, определенных в более раннем указе о единонаследии 1714 г. (изданном совершенно по другому поводу), приходя к выводу, что «ни на каком основании в очередь наследования не могла стать вдова императора», а в лучшем случае его вторая дочь Елизавета (ибо старшая Анна уже отказалась от прав наследования при обручении с герцогом Голштинским)¹². Не исключено, что на общих оценках Ключевского тоже сказалось влияние негативно относившегося к Екатерине «псевдо-Вильбуа»: «Из страха ли перед внуком другой бабушки или по проснувшемуся властолюбию Екатерина хотела сама царствовать, а не опекать и видела соперниц в своих дочерях. Она торопила все более изнемогавшего царя с замужеством обеих царевен, чтобы вовремя удалить соперниц со сцены»¹³. Но царь вовсе не собирался умирать даже в ноябре 1724 г., и Екатерина вряд ли могла предполагать тогда его скорую смерть. Брачные планы Екатерины могли быть вызваны совершенно другим — желанием обеспечить относительно безопасную будущность своих дочерей, в связи с чем она и поторопила в 1725 г. брак старшей дочери с герцогом Голштинским (к идее которого весьма прохладно относился при жизни Петр I).

Современники прекрасно понимали, что при отсутствии четких указаний, выраженных в так и не написанном завещании Петра, воцарение его дочери, рожденной вне брака, вряд ли будет вполне легитимным, поэтому находившаяся в опасности «новая знать» сделала ставку на Екатерину — тем более что и сама она фактически принадлежала к кругу этой «новой знати». Все это достаточно убедительно и более детально, чем у В. О. Ключевского, проиллюстрировано Н. И. Павленко. В сложившихся условиях коронация Екатерины Петром I в 1724 г. была все же более весомым юридическим аргументом.

Но и этот аргумент был весьма зыбок, в связи с чем при решении вопроса о престолонаследии ее сторонникам пришлось прибегать к более весомому — приведенным ко дворцу гвардейским полкам. И Ключевский, конечно, безусловно прав в том, что именно воцарение Екатерины открыло череду «дворцовых переворотов».

* * *

Однако положение Екатерины у власти едва ли было особенно прочным. В условиях накопившейся усталости от реформ и от полосы тянувшихся почти беспрерывно (начиная с русско-турецкой войны 1686–1700 гг.) около 40 лет войн огромное значение приобретала внутренняя политика правительства Екатерины I.

Но для начала нужно было стабилизировать саму конструкцию власти и ограничить борьбу соперничавших в элите группировок. С этой целью 8 февраля 1726 г. был создан Верховный тайный совет (далее — ВТС) — новый высший центральный орган власти, вставший над петровским сенатом. Хотя он был создан по формально-бюрократическому принципу (он состоял из лиц, имевших чин действительного тайного советника, то есть только из лиц I–II ранга по «Табели»), на тот момент он обеспечивал перевес «новой элиты»: из шести его членов пять (А. Д. Меншиков, Ф. М. Апраксин, П. А. Толстой, Г. И. Головкин, А. И. Остерман) фактически принадлежали к этому слою, и только князь Д. М. Голицын представлял в нем традиционную русскую княжески-боярскую аристократию. Председательствование и периодическое присутствие в ВТС самой императрицы еще больше усиливало группировку «новой знати».

Нарушение этим новым учреждением баланса сил в элите, ранее в целом поддерживавшегося в позднем петровском сенате, вызывало недовольство реально доминировавшего в элите аристократического слоя; к тому же вскоре Екатерина начала привлекать к работе совета своего зятя герцога Голштинского (явно не отличавшегося особыми талантами государственного деятеля и склонного к излишне частому заглядыванию в рюмку), что еще более усиливало недовольство. Герцог, толком не понимавший по-русски без переводчика, уже на одном из первых заседаний «объявил свое мнение, что когда в Верховный тайный совет приходить будут сенаторы с делами, то при них этих дел не читать и об них не рассуждать, дабы они того, что Верховный тайный совет рассуждать станут, прежде времени не ведали, и, принимая у них доношения о делах, отпускать их и дела слушать без них, и потом, когда будет надобно, их призывать. С этим мнением все согласились и определили поступить по сему»¹⁴.

Цитируемый здесь помещенный в данном томе текст разделов труда выдающегося русского историка С. М. Соловьева дает наиболее детальное представление об образовании Верховного тайного совета и о внутренней политике периода правления Екатерины I.

К. де Мор, Я. Хоубракен. Императрица Екатерина Алексеевна. Гравюра. 1724

Сергею Михайловичу Соловьеву принадлежит величайшая заслуга формирования нашего «костяка знаний» по множеству эпох российской истории. Именно он в большинстве случаев провел сложнейшую и кропотливейшую «пионерную» работу по выявлению важнейших опубликованных и архивных документов, подробно процитировав или пересказав их в своем труде, а также точно указав их местонахождение, — одним словом, он первым создавал ту необходимую мощную базу сведений, от которой отталкивались целые поколения более поздних исследователей той или иной эпохи.

Не исключением является и его изложение царствования Екатерины I. И хотя плотные его тексты не всегда четко структурированы и систематизированы, а его чаще всего взвешенные и глубокие оценки нередко тонут в огромном массиве фактов (что несколько затрудняет их восприятие даже профессиональными историками), — но внимательный и пытливый читатель при желании существенно дополнит (и даже откорректирует ими) ту картину событий и процессов, которая представлена в екатерининской биографии Н. И. Павленко.

* * *

Несмотря на временную победу «новой знати», к которой принадлежал целый ряд ярких и талантливых представителей верхушки поздней петровской бюрократии, она не чувствовала себя прочно и уверенно.

Это определяло ее внутреннюю политику — чтобы завоевать поддержку и расположение общества, екатерининское правительство должно было провести коррекцию петровских реформ, направленную на смягчение их последствий и снижение податного бремени. Потребность в этом росла по мере того, как слабело здоровье Екатерины и вследствие этого для «новой знати» возрастали риски утратить свое ведущее положение в политической элите. Но был и другой мотив — все слои элиты страдали от возросшего податного бремени их собственных крестьян, прямо влиявшего на их доходы и состояние государственного бюджета, от которого зависела стабильность государства.

Проблема коррекции курса обозначилась еще до создания ВТС: уже в 1725 г. в записке П. И. Ягужинского был поставлен вопрос о снижении податного бремени с крестьян, а сенатский доклад 13 октября 1725 г. определил, что для этого нужно сократить государственные расходы как минимум на 770 тыс. руб. в год (10% государственного бюджета). Проблема была конкретизирована в коллективной записке Ф. М. Апраксина, Г. И. Головкина, Д. М. Голицына, П. А. Толстого и П. И. Ягужинского от 27 января 1726 г. (что могло стать толчком к созданию ВТС через неделю), но особенно насущной стала осенью 1726 г., когда здоровье Екатерины I заметно пошатнулось. 18 ноября 1726 г. появилась записка Меншикова — Остермана — Макарова, снова остро поставившая вопрос снижения податного бремени, что побудило императрицу организовать коллективное обсуждение проблемы и подачу целой серии записок «верховников». Итогом их осмысления стал внутриполитический курс 1726–1732 гг., направленный на коррекцию петровских реформ и облегчение податного бремени населения, — основные его контуры определились уже в декабре 1726 г. и отразились в неопубликованном манифесте Екатерины I от 7 января 1727 г.

Курс этот нельзя считать лишь своего рода «консервативной контрреформой» «непрогрессивных и невежественных наследников» Петра I — отмена ряда его учреждений и созданных им институтов определялась чаще всего соображениями банальной экономии и потребностями сокращения государственных расходов (совершенно естественно, что снизить налоги с крестьян и горожан было невозможно без урезания бюджета, на обеспечение отдельных статей которого они шли). К тому же надо иметь в виду, что система установлений, учреждений и налогов, созданная финальным этапом реформ Петра, к моменту его смерти существовала всего 3–5 лет (подушная же фактически собиралась лишь один год), и ее влияние на социальные и экономические структуры было не вполне ясным и самому Петру I. Именно его наследники сохранили и консервировали эту систему при довольно незначительной ее коррекции.

Курс этот, однако, не мог быть реализован за оставшиеся полгода жизни первой императрицы — тем более что вечным препятствием ему была необходимость сокращения расходов при невозможности и нежелании ликвидировать нужные государству институты и учреждения, на которые они шли.

Вместе с тем состояние здоровья Екатерины I, подорванного двумя десятилетиями жизни с Петром и нервными потрясениями, связанными с тесным включением в борьбу противоборствующих сил после его смерти (компенсацией которых стали излишества в гастрономических удовольствиях и появление кратковременных фаворитов, подобных остзейцу Рейнгольду Левенвольде), продолжало ухудшаться и к началу весны 1727 г. стало совсем плачевным. С ее возможным уходом рушилась главная опора для удержания во власти «новой элиты», что вынуждало ее представителей как-то по-новому определяться в сложившейся ситуации. Попытки эти привели к расколу и дроблению сил, ускорившему ее почти неизбежное падение.

Неглупый и прозорливый Меншиков в этих условиях в феврале — марте 1727 г. сделал ставку на союз с традиционной аристократической элитой, добиваясь от Екатерины назначения наследником внука Петра царевича Петра Алексеевича (уже тогда вынашивая планы матримониального союза с ним как почти единственного средства, способного сохранить и даже укрепить его положение). Это вызвало недовольство и конфликт в «новой элите», вынудивший Меншикова вступить в решительную схватку с прежними союзниками, наиболее тесно замешанными в деле царевича и опасавшимися в случае реализации подобной комбинации за свою жизнь. Накануне смерти Екатерины I Меншиков добился от нее указа с осуждением А. М. Девиера, П. А. Толстого, бывшего обер-прокурора сената Г. Г. Скорнякова-Писарева и генерала И. И. Бутурлина, но не успел получить от нее утверждения приговора спешно созванного суда над ними, ибо в этот день, 6 мая 1727 г., императрица умерла, и указ от ее имени был подписан Елизаветой, а обвиненные отправлены в тюрьмы и ссылки.

Смерть Екатерины I завершает ее историю, но Н. И. Павленко не может оставить без внимания вызванные ей «ближние» последствия и в финальной девятой главе ее биографии анализирует развязку начатой первым дворцовым переворотом почти трехгодичной интриги.

* * *

Ослабление и раскол группировки «новой элиты» Меншиковым и нарушение им двухвековой традиции царских браков вне главных кланов, соперничающих в элите, уже через четыре месяца привели к его собственному падению и полному краху, закончившемуся ссылкой в далекий сибирский Березов.

Так закончилась история Екатерины I — ливонской простолюдинки, благодаря стечению обстоятельств, женскому обаянию и собственным способностям надолго надевшей на ногу «хрустальный башмачок», в конце концов приведших ее на два с лишним года на российский трон.

Хочется надеяться, что собранные под обложкой этой книги тексты крупных российских историков и свидетельства современников дадут читателю возможность приблизиться к более адекватному пониманию ее жизни, а также ее места и роли в российской истории.

Н.Н. Петрухинцев,
доктор исторических наук

Н.И. Павленко
ЕКАТЕРИНА I

ОТ АВТОРА

Подобно тому, как дети не выбирают родителей, подданные в наследственной монархии не избирают себе государя. Династия Романовых, царствовавшая в России свыше трех столетий, началась и закончилась личностями вполне заурядными, вовсе не подходящими для своей высокой роли. Да и вообще, династия эта оказалась бедной на выдающихся государственных деятелей, оставивших заметный след в истории России, их можно перечислить на пальцах одной руки. Впрочем, оговорюсь: имеется в виду не след вообще, а позитивные плоды деятельности монарха, способного не только ориентироваться в настоящем, решать назревшие задачи, властно диктуемые временем, но и угадывать правильное направление, по которому должна следовать страна, вносить личный вклад в управление ею.

Еще одно свойство натуры выдающегося государственного деятеля — умение угадывать таланты при формировании своей «команды», отличать льстецов, лизоблюдов и тщеславных персон от людей одаренных, верных слуг Отечества, способных не только слепо выполнять повеления человека, стоящего на вершине правительственной пирамиды, но и давать дельные советы, быть компетентным в порученной им сфере управления, одним словом, не только знать законы, но и уметь их творить.

Таким выдающимся государственным деятелем был Петр I, по праву заслуживший в истории прозвище Великий. Его преемники на русском престоле далеко уступали ему и способностями, и волей. В течение нескольких десятилетий XVIII века, которые историки называют то дамскими царствованиями, то годами безвременья, то эпохой дворцовых переворотов, или «дамских революций», трон занимали люди, использовавшие его для удовлетворения своих личных прихотей, праздного времяпрепровождения, для неги и роскоши, лишенные качеств, свойственных деятелям государственного масштаба, способные лишь царствовать, но не управлять: Екатерина I, Петр II, Анна Иоанновна, Елизавета Петровна, Петр III.

Настоящая книга посвящена царствованию личности, ничем не прославившей Отечество. После кончины Петра Великого его супруга Екатерина Алексеевна — к тому времени уже объявленная императрицей — была возведена на престол, который и занимала в течение двух с половиной лет (1725–1727). Отличавшаяся такими добродетелями, как легкий характер, милосердие и сострадание, Екатерина Алексеевна сумела пленить сердце сурового супруга, но, находясь рядом с ним в течение двух десятилетий, так и не приобрела навыков управления огромной империей.

Впрочем, Екатерину, несомненно, можно назвать личностью незаурядной. Уже одно то, что бывшая служанка пастора Глюка, пленница фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева, а затем Александра Даниловича Меншикова стала первой русской императрицей — редчайший случай в мировой истории, — дает основание выделить ее из числа ординарных людей если не по признакам, свойственным государственным деятелям, то по чисто человеческим свойствам натуры.

Двухлетнее царствование Екатерины I сопровождалось и рядом важных правительственных мер. Объясняется это тем, что Екатерину окружали талантливые соратники Петра Великого, список которых возглавлял Александр Данилович Меншиков — самородок, обладавший самыми разнообразными талантами. За ним следовали незаурядный по способностям и образованию генерал-прокурор Сената Павел Иванович Ягужинский, ловкий дипломат Петр Андреевич Толстой, знавший свое дело адмирал Федор Матвеевич Апраксин и др. Выпестованные Петром I, они по-своему пытались продолжить его политику и оказались способными более или менее объективно оценить ситуацию, в которой оказалась Россия. Запущенная Петром I государственная машина — пускай и натужно, со скрипом, то и дело пробуксовывая — продолжала работать и после смерти царя-реформатора.

Глава первая
НАЛОЖНИЦА В СУПРУГАХ ЦАРЯ

В 1702 году русские войска под командованием фельдмаршала Бориса Петровича Шереметева овладели Мариенбургом (ныне Алуксне в Латвии) — небольшой крепостью, оказавшей тем не менее упорное сопротивление. Затянувшаяся на двенадцать дней осада объяснялась тем, что крепость стояла на острове и, чтобы овладеть ею, надобно было преодолеть двухсотметровое водное пространство. Еще до того как плоты подошли к берегу, осажденные численностью в тысячу — тысячу двести человек, по словам современников, «ударили в барабаны, и просили срок, и прислали письма». Однако фельдмаршал счел условия капитуляции неприемлемыми и продолжал бомбардировку. Гарнизон стал сговорчивее — комендант и офицеры сдались, вручив фельдмаршалу шпаги.

Побед, подобных Мариенбургской, в ходе Северной войны было одержано великое множество. Но эта приобрела особое значение. Дело в том, что среди трофеев, захваченных в крепости, оказалась служанка пастора Глюка Марта, будущая супруга Петра Великого и императрица России, получившая после принятия православия имя Екатерина Алексеевна.

Похоже, что Марта родилась в шведских владениях. Свидетельство на этот счет — правда, косвенное — исходит от самого царя. Петр, как известно, отмечал взятие древнерусского Орешка, по-шведски Нотебурга, переименованного в Шлиссельбург. 11 октября 1718 года, находясь в Шлиссельбурге, он писал супруге: «Поздравляю вам сим счастливым днем, в котором русская нога в ваших землях фут взяла, и сим ключом много замков отперто». В десятую годовщину Полтавской виктории, 27 июня 1719 года, Петр вновь в шутливой форме выразился в письме супруге в том смысле, что эта победа не должна доставить ей радость: «Чаю, я вам воспоминовеньем сего дня опечалил». Оба письма намекают на рождение пленницы либо в Прибалтике, принадлежавшей Швеции, либо в самой Швеции. Эту версию подтверждает также шуточный разговор царя с супругой, будто бы состоявшийся в 1722 году (то есть уже после заключения победоносного мира, завершившего Северную войну) во время обмена пленными.

И. П. Аргунов. Портрет графа Б. П. Шереметева. 1768

— Как договором поставлено всех пленных возвратить, то не знаю, что с тобой будет, — начал царь.

Екатерина нашла что ответить:

— Я ваша служанка, делайте что угодно. Не думаю, однако же, чтобы вы меня отдали, мне хочется здесь остаться.

— Всех пленников отпущу, о тебе же условятся с королем шведским, — заключил разговор Петр¹.

Разговор этот происходил в то время, когда бывшая пленница сама сумела пленить сердце русского царя и стала его супругой. Но в 1702 году «чернобровая жена», как называл Пушкин Екатерину I, поначалу затерялась в толпе гражданских пленников и пленниц.

О происхождении Марты и о том, как она оказалась наложницей царя, существует множество легенд, появившихся преимущественно уже после того, как Екатерина стала сначала супругой царя, а затем и императрицей. Впрочем, одну из этих легенд занес в свой дневник еще в 1710 году датский посланник Юст Юль. Он приводит довольно романтическую историю. По его словам, Марта родилась от родителей весьма низкого происхождения в Лифляндии, в маленьком городке Мариенбурге, служила в Дерпте горничной у местного суперинтенданта Глюка и была помолвлена со шведским капралом Мейером. Свадьба их состоялась 14 июля 1704 года — как раз в тот день, когда Дерпт оказался в руках русского царя.

Неизвестный художник. Портрет Ю. Юля. XVIII в.

Когда русские вступили в город, Марта в полном подвенечном уборе попалась на глаза одному русскому солдату. Увидев, что она хороша собой, и сообразив, что ее можно выгодно продать (ибо в России продавать людей — дело обыкновенное, замечает датский дипломат), солдат силою увел ее с собой в лагерь. Впрочем, он продержал ее там всего несколько часов, так как испугался наказания (хотя увод жителей силою и был в обычае, вновь разъясняет Юст Юль, он воспрещался приказом под страхом смертной казни). Чтобы избежать наказания и боясь зависти товарищей, а также желая угодить своему капитану и со временем быть произведенным в унтер-офицеры, солдат подарил пленницу ему.

Капитан принял девушку с благодарностью, но, в свою очередь, захотел воспользоваться ее красотою, чтобы попасть в милость при дворе. Он привел ее к царю как к известному ценителю женщин, надеясь стяжать этим подарком особое расположение царя и получить высший чин. Царю пленница понравилась с первого взгляда, и уже через несколько дней стало известно, что она сделалась его любовницей. Впрочем, поначалу он пренебрегал ею, и лишь позднее, когда она родила ему сына, царь привязался к ней по-настоящему².

В этом рассказе неверно практически все: начиная от времени, когда Марта попала в плен, и кончая обстоятельствами, при которых она оказалась у царя.

Другой рассказ принадлежит французскому офицеру Францу Вильбуа, поступившему на русскую службу еще в 1698 году и проведшему на ней полвека (он вышел в отставку в чине вице-адмирала в 1747 году, а умер в 1760 году). Несмотря на то что этот рассказ был составлен уже после смерти Екатерины, он выглядит значительно более достоверным, хотя и в нем немало сомнительного. По словам Вильбуа, происхождение Екатерины долгое время оставалось неизвестным даже для нее самой, несмотря на то, что в течение двадцати лет Петр занимался поисками и разысканиями на этот счет. Лишь за три месяца до смерти Петра, то есть в конце октября 1724 года, выяснилось, «что ее звали Скавронская, что родилась она в Дерпте в 1686 году и что крестили ее в том же году в католическом костеле». Ее родители, крепостные крестьяне-беженцы из Польши, переехали в Дерпт, а оттуда в Мариенбург, где вскоре умерли от чумы. Марта оказалась в услужении у лютеранского пастора Глюка, «суперинтенданта, или архипастыря этой провинции», супруга которого воспитывала ее наравне с двумя своими дочерьми до шестнадцатилетнего возраста. «Когда та достигла этого возраста, — пишет Вильбуа, — хозяйка решила, судя по поведению девушки, что ей скоро наскучит ее положение. <...> Предполагают, — разъяснял он в примечании, — что суперинтендант заметил, что, с одной стороны, его старший сын смотрел на эту служанку слишком благосклонно, чему не подобало быть в доме священника, а с другой стороны, девушка была небезразлична к тем взглядам, которые бросал на нее молодой человек, если эта игра уже не зашла дальше». Одним словом, пастор поспешил выдать Марту замуж за шведского солдата-брабанта из Мариенбургского гарнизона. Однако спустя всего два дня после свадьбы тот вынужден был покинуть свою жену, чтобы присоединиться к шведскому войску. Марта осталась в услужении у пастора Глюка. Вместе с пастором она оказалась в Мариенбурге, когда город неожиданно был осажден войсками фельдмаршала Шереметева.

Неизвестный художник. Ф. Вильбуа (Франсуа Гиймо де Вильбуа; Н. П. Вильбоа). Репродукция. XVIII в.

О том, как Марта попала к царю, Вильбуа рассказывает так. Жители города отправили монсеньора Глюка к Шереметеву, чтобы добиться от того приемлемых условий капитуляции. Глюк был принят фельдмаршалом вместе со всей своей семьей и слугами, в числе которых находилась и Марта, на которую фельдмаршал обратил особое внимание. «Узнав, что она была служанкой, он решил взять ее себе против ее воли и невзирая на укоры монсеньора. Таким образом она перешла из дома господина Глюка в дом фельдмаршала Шереметева... Прошло шесть или семь месяцев... когда в Ливонию приехал князь Меншиков, чтобы принять командование русской армией вместо Шереметева, который получил приказ срочно прибыть к царю в Польшу. В спешке он вынужден был оставить в Ливонии всех тех своих слуг, без которых мог обойтись. В их числе была и Екатерина. Меншиков видел ее несколько раз в доме Шереметева и нашел ее полностью отвечающей его вкусу. Меншиков предложил Шереметеву уступить ему ее. Фельдмаршал согласился, таким образом она перешла в распоряжение князя Меншикова, который в течение всего времени, проведенного ею в его доме, использовал ее так же, как тот, от кого он ее получил, то есть для своих удовольствий... Так обстояли дела, когда царь, проезжая на почтовых из Петербурга... в Ливонию, остановился у своего фаворита Меншикова, где и заметил Екатерину в числе слуг, которые прислуживали за столом. Он спросил, откуда она и как тот ее приобрел. И, поговорив тихо на ухо с этим фаворитом, который ответил ему лишь кивком головы, он долго смотрел на Екатерину и, поддразнивая ее, сказал, что она умная, а закончил свою шутливую речь тем, что велел ей, когда она пойдет спать, отнести свечу в его комнату. Это был приказ, сказанный в шутливом тоне, но не терпящий никаких возражений. Меншиков принял это как должное, и красавица... провела ночь в комнате царя».

Некоторые авторы не без основания полагают, что Меншиков с самого начала взял у Шереметева Марту не для себя, а для царя. Дело в том, что у него не сложились отношения с тогдашней фавориткой Петра Анной Монс, и он, зная вкусы своего патрона, посчитал, что Марта вполне сможет заменить ее. И Александр Данилович не ошибся в своих расчетах.

По словам Вильбуа, Петр, проведя ночь с Мартой, утром уехал. «Об удовлетворении царя, которое он получил от своей ночной беседы с Екатериной, нельзя судить по той щедрости, которую он проявил. Она ограничилась лишь одним дукатом, что равно по стоимости половине одного луидора (10 франков), который он сунул по-военному ей в руку при расставании. Однако он не проявил по отношению к ней меньше обходительности, чем ко всем персонам ее пола, которых он встречал на своем пути, — пишет Вильбуа, — так как известно (и он сам об этом говорил), что хотя он установил эту таксу как плату за свои любовные наслаждения, данная статья его расходов к концу года становилась значительной». Однако Петр не забыл ласк меншиковской пленницы. Вернувшись вскоре в Ливонию, он нашел случай вновь пообщаться с ней и затем забрал Марту к себе. «Без всяких формальностей он взял ее под руку и увел в свой дворец. На другой день и на третий он видел Меншикова, но не говорил с ним о том, чтобы прислать ему ее обратно. Однако на четвертый день, поговорив со своим фаворитом о разных делах... когда тот уже уходил, он его вернул и сказал ему, как бы размышляя: “Послушай, я тебе не возвращу Екатерину, она мне нравится и останется у меня. Ты должен мне ее уступить”. Меншиков дал свое согласие кивком головы с поклоном и удалился...»³

Наибольшие расхождения между мемуаристами можно обнаружить в свидетельствах о происхождении Марты и о ее родителях. Датой ее рождения признается 1683 год, хотя называют и 1685-й, и 1686-й. В сознании современников никак не укладывалось, что супруга царя и императрица могла происходить из простонародья. По мнению большинства, в ее жилах непременно должна была течь благородная кровь, и молва упорно приписывала ей если не знатное происхождение матери, то по крайней мере дворянскую кровь отца. Перечень мифических родителей Екатерины пространен. Назовем лишь главнейших.

По словам Вебера, Екатерина была незаконнорожденной дочерью подполковника шведской армии Розена от его крестьянки. Оба они рано умерли, и сирота оказалась на попечении пастора Глюка. Шведский придворный проповедник Нордберг, взятый в плен в 1709 году под Полтавой, полагал, что отцом Екатерины был шведский полковник квартирмейстер Иоганн Рабе, женившийся на некой уроженке Риги. После смерти родителей Марта оказалась в сиротском доме, откуда ее и взял Глюк. Тот же Нордберг привел и другие сведения, основанные на устном рассказе: мать Екатерины вышла в Швеции замуж за одного унтер-офицера и по смерти его уехала в Эстляндию, а затем, во время «великого голода в 1697 году удалилась в Лифляндию, где искала пропитание у дворян и пасторов. Таким образом пришла она к пробсту Глюку, который недели две держал ее в своем доме, но потом отпустил; Екатерину же оставил у себя».

Австрийский посланник Б. Рабутин в депеше от 28 сентября 1725 года изложил иную версию происхождения императрицы, которая будто бы была незаконнорожденной дочерью лифляндского дворянина фон Афендаля от его крепостной служанки; она родилась в 1683 году, а после смерти матери была взята Глюком. О версии Франца Вильбуа мы говорили выше.

Трудно предположить, чтобы Екатерина действительно ничего не знала ни о своих родителях, ни о родственниках. При жизни Петра по крайней мере однажды она проявила интерес к этой теме, поручив комиссару в Курляндии Петру Бестужеву разыскать своих родственников. Но это ее желание довольно быстро угасло.

Случилось так, что не царица отыскала своих родственников, а наоборот, одна из ее родственниц нашла ее и представилась ей. Это случилось в 1721 году в Риге, где тогда пребывала супруга царя. К ней обратилась женщина, назвавшаяся ее сестрой Христиной. По словам рижского генерал-губернатора А. И. Репнина, «та женка была у ее величества и паки отпущена в свой дом», причем ей было выдано двадцать червонных.

Активные поиски своих родственников Екатерина начала уже после смерти супруга. 16 октября 1725 года французский посол Кампредон сообщал своему двору: «Не знаю, справедливы ли ходящие по городу темные слухи о прибытии сюда с семейством одного из братьев царицы. Это, кажется, человек очень низкого происхождения и грубого нрава»⁴.

В историографии принято считать пленницу из Мариенбурга Мартой Скавронской⁵. На первый взгляд для этого имеются веские основания: сама Екатерина указом от 5 января 1727 года пожаловала двум братьям Скавронским графское достоинство, тем самым признав их своими братьями.

Однако еще Н. А. Белозерская в 1902 году обратила внимание на некоторые обстоятельства, позволяющие усомниться в бесспорности такого утверждения. Во-первых, возникает вопрос: почему Петр I в своем завещании 1708 года назвал Екатерину не Скавронской, а Василевской? Кстати, под этой фамилией Екатерина упоминается и в донесении П. Бестужева в 1715 году. Во-вторых, немало вопросов вызывает отношение Екатерины к Христине Гендриковой (до замужества Скавронской или Сковоронской) — той самой женщине, которая в 1721 году объявила себя сестрой императрицы. Почему Екатерина, наградив ее двадцатью червонными, в течение нескольких лет не проявляла к ней никакого интереса, пока та сама не напомнила о своем существовании? В ответ на это напоминание Екатерина повелела «содержать упомянутую женщину и семейство ее в скромном месте, дать им нарочитое пропитание и одежду и приставить к ним поверенную особу, которая могла бы их удерживать от пустых рассказов»⁶.

Если бы рижский генерал-губернатор А. И. Репнин был уверен, что Христина действительно является родственницей императрицы, вряд ли бы он назвал семью Гендриковых людьми «глупыми и пьяными» и рекомендовал, чтобы «от них больше врак не было», «взять оную женщину с фамилиею в Русь и содержать в таком месте, где про них не знают».

К. де Моор. Портрет Екатерины I. 1717

Екатерина, однако, велела кабинет-секретарю отправить в Ригу курьера «для некоторого важного дела», под которым подразумевалась доставка в столицу всего семейства Скавронских-Гендриковых. Но означало ли это признание ее своей сестрой?

Возникают и другие вопросы, на которые историки не могут дать ответа. Например, как случилось, что Марта попала в сиротский дом, откуда ее взял в услужение пастор Глюк, а ее родные братья оказались крестьянами? И почему к расспросам о родственниках царицы не был подключен пастор Глюк, который, несомненно, мог располагать достоверными сведениями на этот счет? (Попавший в Россию после взятия Мариенбурга пастор Глюк поселился в Москве, где создал по поручению Петра первую в России гимназию.) Вызывает недоумение и тот факт, что Екатерина так и не возвела в графское достоинство Христину Гендрикову, которая первой объявила себя ее сестрой, оставив это своей дочери Елизавете.

Острословы говорят, что есть такие вопросы, на которые не может дать ответ целая дюжина мудрецов. Но историк должен опираться на достоверные факты. Фактом же является лишь то, что сами Скавронские объявили себя родственниками Екатерины и Екатерина признала это. Но одного такого признания недостаточно. На наш взгляд, вопрос о родословии Екатерины Алексеевны требует все же дополнительных разысканий.

* * *

Во взаимоотношениях Петра и Екатерины нетрудно выделить два периода. Первый падает на то время, когда Екатерина была любовницей царя. Этот период продолжался до 6 марта 1711 года, когда Петр перед отправлением в Прутский поход тайно обвенчался с Екатериной и нарек ее своей законной супругой. С этого времени положение Екатерины заметно меняется, что отчетливо прослеживается в переписке царя и его возлюбленной.

Здесь уместно отметить, что Екатерина Алексеевна до конца своих дней оставалась неграмотной. Поэтому из содержания ее писем невозможно вычленить ее собственные слова, мысли и чувства, растворяющиеся в казенных фразах тех грамотеев, которые от ее имени сочиняли царю «цидулки» (как в то время называли письма). Эти «цидулки» просто несопоставимы с письмами к супруге самого Петра, которые поражают непосредственностью, оригинальностью и страстностью, как будто их автор не умудренный опытом мужчина, а юноша, только что безумно влюбившийся в приглянувшуюся ему девицу. Письма царя передают всю гамму охватывавших его чувств: внимательность, предупредительность, заботливость. Чувства эти выражались не столько в не отличавшихся щедростью подарках, сколько в трогательной заботе о безопасности Екатерины, о максимуме удобств, которые его стараниями предоставлялись ей во время поездок, в нетерпеливом ожидании свиданий.

На первых порах Екатерина вполне устраивала Петра в качестве наложницы, обладавшей богатырским здоровьем (ухудшится оно много позже), готовой без труда переносить изнурительную походную жизнь, лишенную всякого комфорта, и по его первому зову преодолевать многие сотни верст, чтобы поскорее ублажить любовника. Екатерина отличалась незаурядной физической силой, что тоже было полезно в условиях бездорожья. Камер-юнкер Берхгольц описал в своем дневнике эпизод, демонстрирующий физическое превосходство Екатерины над мужчинами: во время свадебных торжеств сына канцлера Головкина и дочери князя-папы Ромодановского в апреле 1722 года Петр в качестве свадебного маршала поднимал в руках тяжелый жезл. Своему денщику Бутурлину он приказал поднять жезл и удерживать его на вытянутой руке за один конец. Тот, как ни старался, сделать этого не мог. «Тогда его величество, зная, как сильна рука у императрицы, подал ей через стол жезл. Она привстала и с необыкновенной ловкостью несколько раз подняла его над столом прямою рукою, что всех нас немало удивило»⁷. По словам Вильбуа, в отличие от большинства женщин, Екатерина любила звон оружия, великолепно ездила верхом: «Немногие умели пришпорить лошадь с такой грациозностью, как она».

Сохранилось сто семьдесят писем Петра к Екатерине. Они дают возможность проследить, как постепенно Екатерина Алексеевна завоевывала сердце царя, как общение с нею становилось для Петра насущной необходимостью, как менялась тональность писем и как на смену фамильярно-грубому «Матка, здравствуй» приходило ласковое «Катеринушка, друг мой, здравствуй» и еще более нежное «Катеринушка, друг мой сердешненкой, здравствуй».

Первые из сохранившихся писем Петра к Екатерине датированы 1707 годом. Причем адресованы они были не лично ей, а «тетке» и «матке». «Тетка» — Анисья Кирилловна Толстая, приставленная к царской наложнице для ухода и присмотра. «Матка» — сама Екатерина Алексеевна. Маткой — то есть матерью — она стала еще ранее 1707 года, которым датируются первые дошедшие до нас письма Петра. Еще в 1703–1704 годах она родила двух сыновей, однако оба они умерли совсем маленькими. В 1706 году она родила дочь Екатерину, а в 1708 и 1709 годах — еще двух дочерей: сначала Анну, затем Елизавету, будущую императрицу. Всего же у нее было одиннадцать детей, но все они, за исключением двух цесаревен, умерли в детстве⁸.

К 1706 году относится крещение Екатерины в православную веру. Тогда она и получила отчество Алексеевна, ибо в роли крестного отца выступил сын Петра царевич Алексей.

Г. К. Гроот. Фридрих Вильгельм Берхгольц. 1742

Последнее письмо, адресованное «тетке» и «матке», Петр отправил 7 февраля 1709 года. Следующие письма, по 1711 год включительно, царь писал одной «матке», а «тетке» передавал лишь поклоны. Эта, по сути, незначительная деталь достойна внимания, поскольку отразила растущую близость царя к фаворитке. Содержание «цидулок» тоже свидетельствует о растущем влиянии Екатерины на царя. Первые «цидулки» однообразны по содержанию: в них отчетливо прослеживается не терпящее отлагательства страстное желание Петра встретиться с возлюбленной. Петр четко указывает место встречи, а иногда и маршрут, которого для безопасности должна придерживаться путешественница. Его повеления схожи с приказами офицера солдату. Вот образцы эпистолярного наследия Петра этих лет. Из Жолквы 6 февраля 1707 года: «Как к вам сей доноситель приедет, поезжайте сюды, не мешкав». 20 марта 1708 года: «Для Бога приезжайте скорее». 7 февраля 1709 года из Ахтырок: «По получении сего письма поезжайте немедленно в Белгород».

В последующих письмах царь уже делится с возлюбленной своими планами, сообщает о сражениях и одержанных победах, проявляет заботу о детях, посылает подарки, призывает к осторожности во время поездок, объясняет, почему задержался с ответом. В письме, отправленном из лагеря у Черной Наппы 31 августа 1708 года, царь объяснил свое молчание тем, что «пред очми непрестанно неприятные гости, на которых уже нам скучило смотреть». А дальше пишет об одержанной трудной победе: «Как стал служить, такой игрушки не видал, однакож сей танец в очах горячего Карлуса изрядно станцовали». Так образно и с иронией Петр сообщал о победе, одержанной русскими войсками под командованием князя М. М. Голицына у деревни Доброй 30 августа 1708 года. Когда о поражении шведского войска донесли королю, тот немедленно поскакал на выручку, но было уже поздно, — после разгрома шведов Голицын организованно отвел свои полки с поля сражения под защиту укреплений. Аналогичного содержания письмо царь отправил за несколько дней до битвы у Лесной: «Не подивуйте, что долго не ответствовал, ибо довольно здесь иного дела, и теперь неприятеля увидели». В письме Петра Екатерине от 27 июня 1709 года отсутствуют личные мотивы, нет обычного сетования на тяжесть разлуки, оно посвящено радостному событию, практически решившему исход войны, — «преславной виктории» у стен Полтавы.

Л. Каравак. Портрет царевен Анны Петровны и Елизаветы Петровны. 1717

Неизвестный художник. Генерал-фельдмаршал князь М. М. Голицын. XVIII в.

Важнейшие события этих лет нашли отражение в посланиях Петра к Екатерине, причем в них сквозит юмор и торжество удачливого полководца. Вместо казенных слов о том, что посаженный на польский трон Карлом XII Станислав Лещинский бежал из Польши, как только получил известие о разгроме шведов под Полтавой, Петр воспользовался запоминающимся образом: Станислав Лещинский «бороду отпустил для того, что корона его умерла».

Зная не понаслышке о превратностях войны и возможной гибели на поле брани, Петр позаботился о будущей судьбе фаворитки и прижитых с нею детей. 5 января 1708 года он составил записку-завещание, правда, не отличавшуюся особой щедростью: в случае своей гибели велел дать «Катерине Василевской (Екатерине Алексеевне. — Н. П.) и с девочкою (с дочерью Анной. — Н. П.)» три тысячи рублей.

Перемена в обращении к Екатерине, а равно и в содержании «цидулок» царя наступила после венчания, состоявшегося накануне отъезда Петра к армии, двигавшейся к южным границам, чтобы отразить нападение турок. Широкой огласки это венчание не получило. Но приближенные царя о нем, конечно же, знали. Показательно, что А. Д. Меншиков сразу же изменил форму обращения к Екатерине Алексеевне в своих письмах. Еще 12 марта 1711 года он обращался к ней так: «Катерина Алексеевна! Многолетно, о Господе, здравствуй». А уже 30 апреля 1711 года писал: «Всемилостивейшая государыня царица» и величал дочерей Екатерины царевнами.

Екатерина Алексеевна сопровождала царя во время Прутского похода и разделила с ним все тяготы изнурительного перехода от Днестра к Пруту по испепеленной солнцем безводной степи. «Царь передавал мне, — записывал позднее датский дипломат, — что сам видел, как у солдат от действия жажды из носу, из глаз и ушей шла кровь, как многие, добравшись до воды, опивались ею и умирали, как иные, томясь жаждою и голодом, лишали себя жизни». Еще 9 июня Петр предложил Екатерине оставить армию и отправиться в Польшу, где можно было в безопасности и не терпя лишений ожидать конца похода. Но та наотрез отказалась это сделать.

План сражения на реке Прут. 1711

Екатерина поддерживала супруга в самые тяжелые минуты пребывания в осажденном турками лагере. Молва приписала именно ей спасение армии от пленения или разгрома. В охватившей всех панике она не растерялась, сняла с себя драгоценности и обратилась к женам, сопровождавшим офицеров в походе, с просьбой ради спасения себя и армии расстаться с бриллиантами и золотом. Все это было преподнесено турецкому сераскиру в качестве взятки. Прутский мир стоил сераскиру жизни, но царская чета и армия были спасены.

Печальные итоги Прутского похода известны. По заключенному с турками договору Россия теряла все, что с таким трудом было добыто во время второго Азовского похода. Это, однако, не помешало Петру отпраздновать 19 февраля 1712 года свадьбу.

Сочетаться браком с безвестной пленницей и пренебречь при этом невестами боярского рода или принцессами западноевропейских дворов было вызовом обычаям, отказом от освященных веками традиций. Но Петр позволял себе и не такие вещи. Объявляя Екатерину супругой, он думал также о будущем прижитых с нею дочерей — Анны и Елизаветы: «...еже я учинить принужден для безвестного сего пути, дабы, ежели сироты останутця, лутче бы могли свое житие иметь».

Английский посол Витворт в депеше, отправленной сразу же после свадебных торжеств, писал: «Вчера царь публично праздновал свое бракосочетание с царицей Екатериной Алексеевной. Его величество за два часа до своего отъезда прошлою зимою из Москвы пригласил к себе вдовствующую царицу, родную сестру Наталию и двух сводных сестер и объявил им Екатерину Алексеевну царицей. Он им сказал, что они обязаны оказывать ей должное этому сану почтение и если бы с ним случилось несчастье во время войны, дать ей титул, почести и содержание, какие обыкновенно присваиваются вдовствующим царицам, потому что она действительно его супруга, хотя он еще не имел времени совершить по обычаю церковный обряд, который будет им исполнен при первом удобном случае».

Венчался Петр не по царскому чину, но как контр-адмирал. Поэтому все почетные должности исполняли не гражданские сановники, а морские офицеры и их жены.

* * *

Какими же свойствами натуры Екатерина сумела завоевать любовь и глубокое уважение незаурядного человека? Скорее всего, не внешностью — красавицей ее назвать затруднительно. И не высоким интеллектом — выше упоминалось, что она до своей кончины оставалась неграмотной и, оказавшись на троне, не проявила качеств, свойственных государственному деятелю. В годы ее царствования указы от ее имени подписывала ее младшая дочь, цесаревна Елизавета. Правда, сказать, что Екатерина была совсем лишена способностей, по-видимому, нельзя. По свидетельству Вильбуа, «не умея ни читать, ни писать ни на одном языке, она говорила свободно на четырех, а именно на русском, немецком, шведском, польском, и к этому можно добавить еще, что она понимала немного по-французски».

Объяснение привязанности Петра, вероятнее всего, надобно искать в ее душевных качествах. Природой она была наделена внутренним тактом, тонким пониманием характера своего вспыльчивого и сурового супруга, добротой и снисходительностью к порокам других, одним словом, свойствами, которыми был отчасти обделен ее царственный супруг.

Когда царь находился в состоянии ярости, что с ним нередко случалось, никто, кроме нее, не отваживался его успокоить. Кажется, она одна имела влияние на своего супруга, могла без страха смотреть на его искаженное гневом лицо.

Владевший пером граф Бассевич описал способность Екатерины внушать спокойствие раздраженному супругу: «Она имела власть и над его чувствами, власть, которая производила почти чудеса. У него бывали иногда припадки меланхолии, когда им овладевала мрачная мысль, что хотят посягнуть на его особу. Самые приближенные к нему люди должны были трепетать тогда от гнева. Припадки эти были нечастым следствием яда, которым хотела отравить его властолюбивая сестра София. Появления их узнавали у него по известным судорожным движениям рта. Императрицу немедленно извещали о том.

Она начинала говорить с ним, и звук ее голоса тотчас успокаивал его; потом сажала его и брала, лаская, за голову, которую слегка почесывала. Это производило на него магическое действие, и он засыпал в несколько минут. Чтобы не нарушать его сна, она держала его голову на своей груди, сидя неподвижно в продолжение двух или трех часов. После этого он просыпался совершенно свежим и бодрым».

Блеск двора не затмил в ее памяти воспоминаний о происхождении. Это, однако, не мешало ей без особых усилий, легко и непринужденно справляться с ролью супруги великого человека, пользовавшегося в Европе репутацией блестящего знатока артиллерии, кораблестроения, астрономии и других наук, а также выдающегося полководца и государственного деятеля. Казалось, будто к этой роли ее готовили с младых ногтей. «Царь, — писал современник, — не мог надивиться ее способности и умению превращаться, как он выражался, в императрицу, не забывая, что она не родилась ею. Они часто путешествовали вместе, но всегда в отдельных поездах, отличавшихся один величественностью своей простоты, другой — своей роскошью. Он любил видеть ее всюду. Не было военного смотра, спуска корабля, церемонии или праздника, при которых бы она не являлась». Другой иностранный дипломат тоже отметил внимательность и нежность царя к супруге: «После обеда царь и царица открыли бал, который продолжался около трех часов; царь танцевал с царицей и маленькими царевнами и много раз целовал их; при этом случае он обнаружил большую нежность к царице и, можно сказать по справедливости, что, несмотря на неизвестность ее рода, она вполне достойна на милости такого монарха». Далее дипломат описывает внешность Екатерины. Его описание совпадает с портретным изображением царицы. «В настоящую минуту (имеется в виду 1715 год. — Н. П.) она имеет приятную полноту, цвет лица ее весьма бел с примесью природного, несколько яркого румянца, глаза у нее черные, маленькие, волосы такого же цвета длинные и густые, шея и руки красивые, выражение лица кроткое и весьма приятное»⁹.

Существует, однако, и диаметрально противоположная оценка внешности царицы. Она принадлежит маркграфине Байрейтской и относится, видимо, к 1716 году: «У нее наружность вульгарна и цвет лица смуглый, талия толстая; разряженная безвкусно, она была увешана ожерельями, драгоценностями и образками, звенящими, когда она идет»¹⁰.

Страсть Екатерины I к роскоши и украшениям отметил и известный историк и публицист второй половины XVIII столетия князь М. М. Щербатов. Он не был современником императрицы и пользовался воспоминаниями о ней людей старшего поколения. Ничего примечательного в кратковременном царствовании Екатерины Щербатов не обнаружил, «окроме что вывоз разных драгоценных уборов и вин весьма умножился и сластолюбие сие во все степени людей проникло». «Любила она и тщилась, — писал Щербатов, — украшаться разными уборами и простирала сие хотение до того, что запрещено было другим женщинам подобные ей украшения носить, яко то убирать алмазами обе стороны головы, а токмо позволяла убирать левую сторону; запрещено стало носить горностаевые меха с хвостиками, которые она одна носила...»¹¹

Оценка Екатерины I, как, впрочем, и всех прочих преемников Петра Великого, вполне отражена в названии сочинения Щербатова: «О повреждении нравов в России». Цель сочинения — доказать, что по мере европеизации страны умножилась тяга к роскоши, расточительности, разврату и прочим порокам, свойственным Западу. Эта цель буквально затемняла глаза Щербатову, и ему лишь изредка удавалось разглядеть положительные явления в жизни страны. Об этом всегда надо помнить, когда доводится читать его язвительные оценки, в частности царствования Екатерины I, сопровождавшегося — о чем нельзя забывать — и некоторыми полезными новшествами.

Неизвестный художник. Портрет князя М. М. Щербатова. 1780-е

Какому из двух приведенных выше описаний внешности Екатерины Алексеевны надлежит отдать предпочтение? Думается, оба они, несмотря на наличие исключающих друг друга оценок, имеют право на существование, в особенности если учесть принадлежность к полу автора второго описания и ее аристократическое происхождение.

Нет ничего удивительного в том, что Екатерина Алексеевна своей внешностью не потрафила взыскательным вкусам маркграфини — ее утонченность и наблюдательность приметили то, что укрылось от взгляда мужчины, не искушенного в секретах, какими пользуются дамы, чтобы совершенствовать свою внешность, скрыть ее недостатки. Заметим, к полноте талии дипломат отнесся весьма снисходительно, видимо, она вполне соответствовала его вкусам, в то время как маркграфиня эту же полноту осудила; маркграфиня и дипломат отметили разный цвет лица — смуглый и белый, что тоже может быть объяснено количеством в разное время использованных белил и румян. Истина на стороне маркграфини в одном — Марта во время пребывания в доме пастора в качестве служанки или у Шереметева в качестве портомойки не могла обучиться утонченным манерам и светскому обхождению. Отсюда излишества в использовании драгоценных украшений и безвкусица в нарядах. Что касается Петра, то он подобные мелочи игнорировал, не придавал им значения, находясь в плену обаяния своей супруги.

Первое письмо с обращением «Катеринушка, друг мой, здравствуй!» Петр отправил из Познани 3 сентября 1711 года. Начиная с 1716 года царь использует еще более нежное обращение: «Катеринушка, друг мой сердешненкой, здравствуй!» Поменялись не только слова. Характерный пример: «матка», как прежде Петр именовал в своих письмах Екатерину, получила подарок единственный раз — царь прислал ей какое-то количество лимонов. «Катеринушку» же он одаривал намного чаще. Из Карлсбада 14 сентября 1711 года Петр писал: «Посылаю при сем часы... новой моды». 2 октября 1712 года из Берлина: «Посылаю тебе, сколько мог сыскать, устерсов¹²». Спустя несколько дней из Лейпцига: «Платье и прочее вам куплено, а устерсов достать не мог».

Желание доставить удовольствие супругу проявляла и Екатерина. Она баловала Петра то отечественным «крепышом» (водкой), то изысканными европейскими винами.

Петр никогда не забывал позаботиться об удобствах и безопасности супруги во время ее бесконечных поездок. После родов Екатерине предстояло ехать в Амстердам, где находился Петр. Нуждавшейся в покое супруге царь рекомендовал отправиться в путь, «осмотрясь, буде без вреда будет езда». В следующем 1718 году он предупреждал ее, чтобы она не ехала той дорогой, которой ехал он, «понеже лед худ, и мы гораздо с нуждою проехали». Особенно впечатляет забота Петра о супруге, проявленная в феврале — марте 1723 года, когда та следовала из Москвы в Петербург. Петр отправил одно за другим три письма с предупреждениями, какой опасности она подвергает свою жизнь, преодолевая реки с рыхлым льдом: «Дорога зело худа, и реку Шошу с трудом переехали, того ради вели чрез оную себя в маленьких санях людям перевесть», а не лошадьми. При переезде через другую речку Петр рекомендовал отказаться от использования даже маленьких саней, а перейти ее пешком.

Екатерина отвечала взаимностью. После Полтавы боевые действия против неприятеля переместились с суши на море. Находившийся на флагманском корабле «Ингерманланд» Петр подвергал свою жизнь опасности не только от встреч с неприятельскими кораблями, но и от штормов, возможности напороться на рифы и т. д. Екатерина не уставала повторять, чтобы он берег себя. Супруг отшучивался: «Ты меня хотя и жалеешь, однакож не так (понеже с 800 верст отпустила), как жена господина Тоуба (шведского флотоводца. — Н. П.), которая ево со всем флотом так спрятала (в шхерах. — Н. П.), что не только ево видим, но мало и слышим». Однажды случился такой сильный шторм, что несколько кораблей разбилось в щепы и, как говаривал Петр, «Нептуну были учинены жертвы». Чтобы не волновать жену, Петр запретил своим близким рассказывать ей о катастрофе.

Столь трогательные подробности частной жизни царственных супругов свидетельствуют о глубокой привязанности Петра к Екатерине. Закономерным следствием этого стало его решение о коронации Екатерины, принятое в 1724 году.

* * *

С наследниками у Петра явно не ладилось. Его старший сын Алексей, рожденный от нелюбимой первой супруги, как известно, погиб в заточении в 1718 году, по всей вероятности, не выдержав пыток. После его смерти царь объявил наследником трехлетнего Петра Петровича — «шишечку», как его ласково называли в семье, родившегося у Екатерины в 1715 году.

Ф. К. Бернард. Портрет царевича Алексея Петровича. До 1718

Однако с кончиной маленького царевича в апреле 1719 года (это событие стало одним из самых печальных в их семейной жизни) вновь встал вопрос о наследнике. Кому Петр должен был передать трон, а вместе с ним и судьбу начатых им преобразований? Супруге? Одной из дочерей? Или же внуку, сыну царевича Алексея Петровича Петру Алексеевичу?

Последний остался круглой сиротой после смерти отца, когда ему не было еще и трех лет. Заботу о маленьком великом князе возложила на себя сердобольная Екатерина. В 1719 году она назначила к нему учителем своего пажа Семена Афанасьевича Маврина, которого сменил Иван Алексеевич Зейкин, приставленный к великому князю уже самим царем, естественно, более компетентным в этой области. При жизни Петр относился к внуку неоднозначно: он то проявлял нежность к сироте, то, вглядываясь в лицо ребенка, находил в нем черты столь нелюбимого им сына.

После долгих сомнений и размышлений Петр остановил свой выбор на супруге и осуществил три акта, долженствовавших подготовить подданных к восприятию замысла. Первый из них связан с обнародованием в 1722 году, за три года до кончины царя, Устава о наследии престола. В нем Петр возводил семейное право в ранг государственного. Порядок престолонаследия, которого придерживались предки, назначая преемником старшего из сыновей, был назван «недобрым обычаем». Устав отменял принцип первородства и ставил назначение наследника в зависимость от воли царствующего государя. Причем рукою Петра в окончательную редакцию Устава было внесено существенное дополнение: государь, назначив себе преемника, мог изменить свое решение, если обнаруживал, что наследник не оправдывает его надежд. Устав о наследии престола заимствовал нормы, провозглашенные Указом о единонаследии 1714 года, предоставлявшим родителю право завещать недвижимое имение полюбившемуся ему сыну, необязательно старшему, в то время как движимое имущество (крестьяне, скот) делилось между остальными сыновьями.

Петр придавал этому акту огромное значение. Видимо, не рассчитывая на беспрекословное его выполнение вельможами после своей смерти, он потребовал от них скрепить своею подписью клятвенное обещание: «...и тот его величества Устав истинный и праведный призваны и по силе того Устава определенному в наследство во всем повиноватися... и во всяком случае за оного стоять с положением живота своего буду...» Сопротивление объявленному порядку наследования престола приравнивалось к измене и влекло смертную казнь. Под клятвенным обещанием стоит двенадцать подписей, среди которых две принадлежали духовным лицам и десять — сенаторам. Список сенаторов возглавил Меншиков.

Идея Устава о наследии престола навеяна делом царевича Алексея. Царя страшила мысль, что трон достанется наследнику, не склонному продолжать начатые им преобразования, что многолетний труд пойдет прахом и страна вновь превратится в европейское захолустье.

Второй шаг в этом направлении связан с обнародованием в 1723 году Манифеста с обоснованием прав Екатерины на титул императрицы. Екатерина Алексеевна в качестве супруги императора носила этот титул, но Петр пожелал поднести ей титул императрицы независимо от прав, которые предоставляли ей семейные отношения. Царь не поскупился на похвальные слова в адрес Екатерины, объявив, что она была его постоянной помощницей, терпела лишения походной жизни. Справедливости ради отметим, что Петр располагал крайне скудными данными, способными убедить читателей Манифеста в активной государственной деятельности своей супруги. Пришлось ограничиться единственным конкретным примером — упоминанием о ее участии в Прутском походе. Остальные заслуги претендентки на титул императрицы скрыты за туманной фразой о том, что она была «ему во всем помощницей»¹³.

Помимо Прутского похода, о котором речь шла выше, Екатерина еще дважды сопровождала царя, но скорее не в качестве помощницы, а в роли любительницы путешествий, как бы мы сейчас сказали, туристки. Она участвовала во втором заграничном путешествии Петра в 1716–1717 годах, но следов участия ее в дипломатических переговорах не обнаружено. Более того, роды и послеродовое состояние помешали ей посетить Париж и Версаль, конечным пунктом ее путешествия оказался Амстердам. В 1722 году Екатерина сопровождала царя в Персидском походе, завершившемся установлением контроля России над западным и южным побережьями Каспийского моря. Однако какими-либо сведениями о ее активной роли и в этом походе мы не располагаем.

Эпистолярное наследие не оставило сколько-нибудь убедительных свидетельств участия Екатерины в управлении государством, выполнения ею ответственных поручений супруга, вмешательства в дела с целью устранения погрешностей, ошибок и т. д. Только в шести письмах из ста семидесяти Петр обращается к супруге с просьбами-поручениями, причем все они столь ничтожны, что не дают ни малейших оснований для зачисления ее в помощницы царя-реформатора.

В июле 1715 года царь пригласил супругу в Ревель и попросил ее, чтобы она в пути присмотрела в дворцовых владениях место, «где заводу стеклянному и двору для приезду удобно быть». Другие просьбы были и того мельче: об изготовлении корабельной постели для царя, о том, чтобы, едучи в Ладогу, прихватила чертеж девяностопушечного корабля. Екатерина также должна была уговорить прусского короля позировать русскому художнику Ивану Никитину, чтобы король убедился в наличии и в России талантливых живописцев¹⁴.

Ф. А. Рубо. Вступление императора Петра I в Тарки. 1893

Коронационные торжества были намечены на 7 мая 1724 года и должны были пройти в Москве. Им предшествовала основательная подготовка.

8 февраля 1724 года Петр с Екатериной отправились принимать марциальные воды. Супружеская пара пользовалась курортом с 21 февраля по 15 марта и оттуда направилась в Москву, причем кратчайшим путем — через Ярославль, что позволило им прибыть в старую столицу неделю спустя, 22 марта. В Ярославле они посетили загородный дом известного мануфактуриста Ивана Тамеса и его бумажную мельницу.

В Москве уже вовсю кипела подготовка к торжеству, не виданному москвичами много десятилетий. Из царских кладовых извлекали давно не употреблявшуюся посуду, а также кубки. В Грановитой палате, где раньше принимали иноземных послов, а теперь решили устроить торжественный обед, все обветшало и требовало спешного обновления: трон, балдахин, столы и лавки для гостей. В Успенском соборе, где по традиции должна была происходить сама церемония, иконы завешивали шпалерами, полы застилали коврами, сооружали помосты для многочисленных гостей. По царскому повелению в Москву прибыли сенаторы, члены Синода, президенты коллегий, генералитет, представители от губерний, придворные царицыного двора, иностранные министры. В церемонии участвовали дочери царствующих супругов Анна и Елизавета, племянницы Петра герцогиня Курляндская Анна Иоанновна и герцогиня Мекленбургская Екатерина Иоанновна, а также помолвленный с Анной Петровной герцог Голштинский. Улицы Москвы были украшены триумфальными арками, на площадях велась подготовка к невиданному фейерверку.

Всеми этими приготовлениями руководил главный маршал церемонии Петр Андреевич Толстой, загодя прибывший в Москву выполнять ответственное поручение. От его внимания не ускользнула ни одна деталь готовившихся торжеств, он изо всех сил старался угодить Екатерине и осаждал письмами ее камер-юнкера В. И. Монса, испрашивая его советов по каждой мелочи, начиная от убранства собора и Грановитой палаты и кончая цветом мундиров пажей и гвардейцев, сопровождавших кортеж. В одном из ответных писем Монсу Толстой благодарил императрицу за высокую оценку его усердия и сообщал: «Со всяким моим прилежным попечением, презря мою болезнь, труждаюся, чтобы во всем изволение ее величества исполнить»¹⁵.

Хлопотами был озабочен не только Толстой. Придворные дамы и жены вельмож сбились с ног в поисках портных, чтобы запастись богатыми платьями, мужья готовили новые мундиры. Больше всех празднество, надо полагать, волновало саму Екатерину Алексеевну. Для нее была изготовлена мантия из парчи, подбитая горностаями, с вышитым на ней двуглавым орлом. Из Парижа доставили роскошную карету.

Историки располагают двумя современными описаниями церемонии. Одно является официальным и написано тяжеловесным, неудобочитаемым языком. Другое принадлежит перу камер-юнкера герцога Голштинского Ф. В. Берхгольца и в переводе с немецкого доступно любому современному читателю. Два эти документа дополняют друг друга и в совокупности дают исчерпывающую картину события, происходившего в Москве 7 мая 1724 года. Вряд ли уместно останавливаться на всех деталях церемонии, она была столь пышной, сложной и утомительной, что можно быть уверенным: чтобы избежать значительных накладок и запомнить последовательность действий каждого из ее участников, необходимы были неоднократные репетиции.

Церемония началась в девять утра благовестом большого колокола Успенского собора, подхваченным колоколами всех церквей города, выходом императора с супругой по специальному помосту, соединявшему Красное крыльцо с входом в собор. Царственную чету сопровождали придворные чины, генералитет и первейшие вельможи страны: рядом с императором шли фельдмаршал Меншиков и князь Репнин, а императрица следовала за ним в сопровождении графов Апраксина и Головкина. Пять дам несли шлейф Екатерины.

Шествие сопровождалось пушечной пальбой, барабанным боем и ружейной стрельбой десяти тысяч солдат гвардейских и полевых полков, расположенных на Ивановской площади. На этот раз Петр, вопреки обыкновению, был одет в парадный костюм: небесно-голубого цвета кафтан, богато расшитый руками Екатерины серебром, и красные шелковые чулки. Голову его украшала шляпа с белым пером.

После того как супружеская пара уселась в стоявшие на помосте под балдахином кресла, звон колоколов прекратился, воцарилась тишина, и император во всеуслышание объявил о праве Екатерины короноваться императрицей, о чем более обстоятельно было изложено в Манифесте. От имени духовных иерархов к стоявшей на коленях императрице обратился новгородский архиепископ Феодосий. Затем император возложил на голову супруги корону, поразившую присутствующих своим великолепием. «Корона нынешней императрицы, — записал в дневнике Берхгольц, — много превосходила все прочие изяществом и богатством: она сделана совершенно иначе, то есть так, как должна быть; императорская корона весит 4 фунта и украшена жемчужинами. Делал ее, говорят, в Петербурге какой-то русский мастер».

По свидетельству того же камер-юнкера, в то время как император водрузил корону на голову императрицы, у нее покатились слезы и она «хотела как бы поцеловать его ноги, но он с ласковой улыбкой тотчас же поднял ее».

После возложения короны и литургии процессия отправилась в собор архангела Михаила, где императрица поклонилась гробницам прежних русских великих князей и царей и выслушала краткий молебен. Затем в карете под звуки оркестра, пушечной и ружейной пальбы в сопровождении пажей, кавалергардов, скороходов, камергеров, арапов и ассистентов Екатерина направилась в женский Вознесенский монастырь для поклонения праху великих княгинь и цариц.

Вслед за окончанием церемонии коронации в Грановитой палате состоялся праздничный обед, участникам которого были розданы золотые медали, специально для этого изготовленные. Для москвичей тоже было устроено угощение: им был выставлен начиненный разной птицей жареный бык, по бокам которого били фонтаны белого и красного вина.

На следующий день, 8 мая, императрица принимала поздравления от вельмож, генералитета и иностранных дипломатов. «В числе поздравителей, — записал Берхгольц, — находился и сам император». Он в соответствии со своим чином полковника Преображенского полка и общевойскового генерал-лейтенанта «по порядку старшинства принес свое поздравление императрице, поцеловал ее руку и в губы». После коронации Екатерине было дозволено совершить несколько самостоятельных актов. Одним из них она возвела устроителя торжественной церемонии П. А. Толстого в графское достоинство, а камер-юнкера Виллима Монса в камергеры.

Неизвестный автор. Граф Г.-Ф. фон Бассевич (Бассевиц). Середина XVIII в.

Коронационные торжества завершились грандиозным фейерверком, продолжавшимся два часа¹⁶.

Министр герцога Голштинского граф Бассевич в «Записках» передает разговор, якобы состоявшийся между ним и императором накануне коронации. Свидетелями разговора, который имел место в доме какого-то английского негоцианта, были канцлер Г. И. Головкин, новгородский архиепископ Феодосий и псковский архиепископ Феофан Прокопович. Петр сказал: «Назначенная на завтра коронация имеет более важное значение, чем сколько думают. Я венчаю Екатерину императорскою короною для того, чтобы сообщить ее права на управление государством после себя. Она спасла империю, которая чуть было не стала добычею турок на берегах Прута, и потому она достойна царствовать после меня. Я надеюсь, что она сохранит все мои учреждения и сделает монархию счастливой»¹⁷. «Записки» Бассевича — источник отнюдь не первоклассный, автор их любил прихвастнуть, приписывая себе главную роль в придворной жизни, но данному его свидетельству можно доверять.

Глава вторая
СУПРУЖЕСКАЯ НЕВЕРНОСТЬ

Казалось, ничто не предвещало трагических событий, в семье царили мир да любовь. Петр был доволен тем, что наконец определился с наследником престола; у Екатерины было еще больше оснований для радости.

Единственное, что омрачало торжества, так это ухудшение здоровья Петра. Царь начал пользоваться минеральными водами в качестве лечебного средства еще в 1711 году, когда впервые побывал в Карлсбаде. Воды благотворно действовали на мочекаменную болезнь, которой, как считают современные медики, страдал Петр. Карлсбад он оставил здоровым, «только от воды брюхо одуло», как извещал он Екатерину.

Повторное лечение в Карлсбаде Петр предпринял в следующем году и остался доволен результатами: «воды, слава Богу, действовали изрядно». В 1716 году царь пользовался водами Пирмонта, отметив, что «сия вода великова действа». В следующем году он пользовался водами Спа и настолько высоко оценил их целебные свойства, что решил «полный курс держать» и продлить пребывание там на четыре дня.

В последующие годы царь неоднократно лечился на Марциальных Водах — первом открытом им курорте в России, расположенном недалеко от Петровских заводов (нынешний Петрозаводск).

Царь по-своему рекламировал полезность пребывания на курорте и пользования здешними водами. В феврале 1719 года занемог светлейший князь Меншиков. Болезнь хотя и уложила князя в постель, но не лишила его возможности заниматься делами и принимать у себя вельмож. Вернувшийся 3 марта с Марциальных Вод Петр в тот же день навестил больного. В «Повседневных записках» — журнале, в котором регистрировались события из жизни Меншикова — читаем: царь «по обычной церемонии, рассуждая о болезни его светлости, изволил объявить о неслыханном действии марциальных вод». Петр, любивший врачевать, предписал Александру Даниловичу отправиться на Марциальные Воды. В представлении царя эти воды способны были поставить на ноги любого больного, в том числе и князя с больными легкими.

Меншиков поднялся с постели к 21 марта, а в июле приспело время выполнять царское повеление. Это принужденное лечение, надо полагать, вызвало в семье князя тревогу. Следы сомнений в целительных свойствах вод видны в том, что «курортник» в течение недели ехал в сопровождении всей семьи, будто подвергался тяжелейшим испытаниям. На водах князь встретил блестящее общество, маявшееся здесь по повелению царя: царицу Прасковью Федоровну, генерал-адмирала Апраксина, архимандрита Феодосия, князя Ивана Юрьевича Трубецкого, Григория Скорнякова-Писарева¹⁸.

В феврале — марте 1724 года, перед самыми коронационными торжествами, царь, как отмечалось выше, лечился на Марциальных Водах вместе с супругой. Можно высказать догадку, что торжества, сопровождавшиеся пиршествами и чрезмерными возлияниями, ухудшили самочувствие царя, и он отправился вновь принимать воды, на этот раз из источника, расположенного в девяноста верстах от Тулы, рядом с Угодскими заводами. Ранее Петр никогда не пользовался водами дважды в году.

Неизвестный художник. Портрет светлейшего князя А. Д. Меншикова. 1716–1720

Из писем Петра Екатерине видно, что он остался доволен лечением. 4 июня он извещал супругу, что воду «лучше нашли, неже о ней чаяли», а три дня спустя известил о первых результатах лечения: «...воды, слава Богу, действуют изрядно, а особливо урину гонят не меньше олонецких, только аппетит не такой, однако ж есть»¹⁹. На Угодском заводе, принадлежавшем Миллеру, царь решил проверить свои навыки кузнеца. Он выковал несколько полос железа, наложил на них клеймо и, справившись о размере платы, выдаваемой заводовладельцем за подобного рода работу, тут же затребовал деньги. На них царь купил себе башмаки. Этим приобретением он очень гордился, подчеркивая, что полезная в быту вещь куплена на деньги, лично им заработанные. Через неделю он закончил курс лечения и отправился в Петербург.

Приступ болезни, казалось, должен был вынудить Петра воздержаться от привычного распорядка дня, умерить занятия делами, соблюдать диету, заставить более экономно расходовать силы. Но он не щадил себя. В конце августа присутствовал на спуске фрегата, а затем вопреки предписаниям врачей отправился в продолжительное путешествие. Сначала поехал в Шлиссельбург на традиционные празднества, ежегодно отмечавшиеся по случаю овладения этой крепостью, затем осматривал Олонецкие металлургические заводы (здесь он выковал три пуда железа), а оттуда через Новгород поехал в Старую Руссу, древний центр солеварения. Не преминул он заглянуть и на Ладожский канал и остался доволен результатом работы руководителя строительством Миниха. В Петербург царь возвратился в начале ноября больным. Здесь произошло событие, круто изменившее семейный уклад жизни царя и обострившее течение болезни.

8 ноября 1724 года был арестован тридцатилетний красавец Виллим Иванович Монс, брат давнишней фаворитки царя Анны Монс. Его карьера началась в 1716 году, когда он получил назначение камер-юнкера при дворе Екатерины Алексеевны. В обязанности камер-юнкера входили управление вотчинами царицы, назначение приказчиков, определение на службу должностных лиц при дворе, контроль за обеспечением двора съестными припасами, а также забота об экипировке царицы — словом, обширный круг обязанностей по обеспечению двора царицы жизненными ресурсами. Кроме того, камер-юнкер должен был постоянно находиться при Екатерине: сопровождать ее в поездках как внутри страны, так и за ее пределами, заботиться об удобствах в пути, о развлечениях во время праздников, гуляний, ассамблей и т. д.

Веселый, обаятельный и влюбчивый Виллим Монс пользовался вниманием и успехом среди камер-фрау, фрейлин и прочих придворных дам, о чем свидетельствует его интимная переписка. «Здравствуй, свет мой матушка, ласточка дорогая, из всего света любимейшая», — писал он одной из поклонниц. К другой, уже завоеванной, красавице церемонности проявлялось поменьше: «Сердечное мое сокровище, и ангел, и купидон со стрелами, желаю веселого доброго вечера, я хотел бы знать, почему не прислала мне последнего поцелуя. Если бы я знал, что ты неверен, то я проклял бы тот час, в котором познакомился с тобой. А если ты меня хочешь ненавидеть, то покину жизнь и предам себя горькой смерти». Ловелас, как видим, был незаурядным умельцем флиртовать, сочинять любовные послания, способные вскружить голову представительницам слабого пола, умел щедро расточать комплименты возлюбленным, не скупился на клятвы в вечной верности и умело заимствовал из письмовников фразы, вызывавшие у сентиментальных читательниц умиление. Трудно было не оказаться в сетях любовника, читая такие слова: «Верь, ваша милость: правда, я иноземец, так правда и то, что я вашей милости раб и на сем свете верный тебе одной, государыне сердечной»²⁰.

Изящный ловелас, постоянно мелькавший перед глазами императрицы, не мог не привлечь ее внимания и благосклонности. Однако прямыми свидетельствами того, что это внимание переросло в интимную связь, историки не располагают. В их распоряжении находятся несколько томов следственного дела, содержащего письма Монса к возлюбленным, обращенные к нему челобитные и т. д. В одной из папок должен был находиться анонимный донос, давший основание следствию вынести обвиняемому смертный приговор, но он был из папки кем-то изъят. И все же имеются хотя и косвенные, но достаточно убедительные доказательства наличия близких отношений между императрицей и ее камер-юнкером, пожалованным во время коронации в камергеры: то, что творил Монс перед носом у своей повелительницы, могло происходить только при условии, что поступки благословлялись покровительницей. Сама по себе императрица не могла удовлетворить просьбы челобитчиков и неизменно ходатайствовала о них либо перед супругом, либо перед высокопоставленными вельможами. Поражает перечень корреспондентов, обращавшихся к Виллиму Ивановичу с разнообразными проектами. Среди вельмож, пользовавшихся услугами Монса, встречаются имена первых в государстве лиц: А. Д. Меншикова, А. П. Волынского, князя Юрия Гагарина, канцлера Г. И. Головкина, Алексея и Василия Долгоруких и многих других. Донимали Монса просьбами и иноземные купцы, помещики, богатые горожане. Суть их просьб состояла в «предстательстве», то есть ходатайстве перед Екатериной Алексеевной о получении чинов, наследства, благожелательном для просителя решении суда, повышении в должности и пр. Уже сам факт обращения такой отличавшейся высокомерием персоны, как Меншиков, или спесивых представителей рода Долгоруких свидетельствует о силе влияния Монса и его способности удовлетворить их просьбу.

Помощь, оказываемая камер-юнкером, была не бескорыстной — Монс получал вознаграждения как натурой, так и деньгами. Его одаривали щедрыми подношениями: породистыми лошадьми и сбруей к ним, каретами, охотничьими собаками, дорогими мехами и сукнами, крепостными крестьянами. А. П. Волынский в 1724 году ходатайствовал о своем переводе из Астрахани в Москву и подкрепил свою просьбу подношением «изрядного мальчика», а также «от простоты своего усердия» астраханской дичи: дроф, фазанов и даже поросят. Дипломат Лев Измайлов перед отъездом в Китай обратился к Виллиму Ивановичу с просьбой о решении в его пользу судьбы спорных вотчин. Усердие Виллима Ивановича подстегивалось богатейшим по тому времени подарком — тысячью рублями. Князь Андрей Черкасский за ходатайство об освобождении от службы пожаловал Монса натурой — породистым иноходцем, материей на кафтан и т. п. Посол в Берлине Михаил Головкин через своего отца канцлера Г. И. Головкина подарил Монсу иноходца. Купчиха Герман щедро вознаградила его за предоставление ей жалованной грамоты на свободную покупку пеньки в Вологде и других городах и отпуске ее за границу через Архангельск. Другая иноземка-купчиха просила Виллима Ивановича «воспринять за благо» два куска кружев и пятьсот червонных. Помещик Орлов «по старой дружбе» подарил двух собак и охотника во временное пользование. Светлейший князь Меншиков, отличавшийся скупостью, все же летом 1724 года преподнес лошадь с убором, а Александр Нарышкин — две кобылы «на завод».

Подношения превратили скромного выходца из Немецкой слободы в богатейшего человека: он владел многочисленными вотчинами, построил в столице дворец, обставил его богатой мебелью.

Из двухсот пятидесяти писем-прошений к Монсу здесь упомянута лишь небольшая толика. Но и этого довольно, чтобы сделать два вывода: во-первых, Монс далеко переходил границы своих полномочий и брался «предстательствовать» по делам, не имеющим никакого отношения к его камер-юнкерским и камергерским обязанностям; во-вторых, им овладело чувство безнаказанности, уверенности в том, что все сойдет ему с рук, что его всегда защитит покровительница. Это чувство ярче всего иллюстрирует колоссальное подношение от самой царевны Прасковьи Ивановны, отличавшейся сварливым нравом и жестокостью, — от нее он не убоялся получить вотчину, населенную полуторами тысяч мужских душ.

Вымогал взятки не только Виллим Иванович, но и его сестра Матрена Ивановна, вдова генерала Балка. Сама Матрена Балк, любимица императрицы, далеко не всегда могла удовлетворить просьбы обращавшихся к ней лиц, но она действовала через брата. В числе клиентов Матрены Ивановны значились лица из самой разной социальной среды: купцы, князья и княжны, дипломаты и губернаторы. Матрена Ивановна, как и ее братец, оказывала услуги за вознаграждение, правда, менее значительное, чем Виллим Иванович. Упоминавшийся выше посол в Китае Лев Измайлов подарил Матрене три косяка камки (дешевая китайская ткань) и десять фунтов чая; канцлер Головкин — двадцать возов сена; герцог Голштинский — два флеровых платка, шитых золотом, и в придачу ленту; князь Меншиков — небольшой перстень алмазный и пятьдесят четвертей муки.

В пользу гипотезы об интимных отношениях между Екатериной и Монсом свидетельствует и поведение Петра во время следствия.

Современников удивил арест Монса. Камер-юнкер Берхгольц записал в дневнике: «Сегодня нам сообщили по секрету странное известие, именно, что вчера вечером камергер (Монс. — Н. П.) по возвращении своем домой был взят генералом и майором гвардии Ушаковым и посажен под арест в доме последнего... Это арестование камергера Монса тем более поразило всех своей неожиданностью, что он еще накануне вечером ужинал при дворе и долго имел честь разговаривать с императором, не подозревая и тени никакой немилости. В чем он обвиняется, покажет время, между тем сестра его генеральша Балк, говорят, с горя легла в постель»²¹.

Г. Гзелль. Портрет А. П. Волынского. 1730-е

Момент ареста Монса запечатлен и в депеше саксонского посла Лефорта: «Некоторое время спустя после ужина царь велел Монсу посмотреть на часы.

— Десятый час, — сказал камергер.

— Ну, время разойтись, — заявил царь и отправился в свою комнату.

Неожиданно в покои, где готовился камергер ко сну, зашел А. И. Ушаков и объявил о его аресте, взял у него шпагу, ключи, опечатал все бумаги и отвез арестанта к себе на квартиру, где его ждал император.

— А, и ты тут, — заявил Петр, но не стал его допрашивать.

В понедельник, 9 ноября, царю, не скрывавшему гнева, ввели Монса. Во взгляде Петра было столько раздражительности и презрения, что Монс, не выдержав сурового взгляда, упал в обморок».

Вряд ли бы царь вел себя подобным образом, если бы вина Монса состояла только в использовании им служебного положения в корыстных целях. Взятки в те времена, за редким исключением, брали все, в том числе и взяткодатели, приносившие подарки Монсу: Меншиков, Долгорукие, Волынский и другие. Это было настолько обыденное явление, что хотя его формально и почитали злом, но относились к нему снисходительно, ибо у каждого судьи рыльце было в пушку.

Кажется несомненным, что царя обуревала жестокая ревность. Сам факт внешне спокойного разговора с Монсом, во время которого царь как бы присматривался к сопернику, пытался отгадать, чем мог привлечь этот пустой человек его «Катеринушку», и то, что затем он оставил арестованного на ночь терзаться в догадках, похоже на поведение царя в ситуации, когда жертву надо было ошеломить неожиданным поступком. Вот как со слов фрейлины описал сцену ревности императора Франц Вильбуа: «Он имел такой ужасный, такой угрожающий вид, был настолько вне себя, что все, увидев его, были охвачены страхом. Он был бледен как смерть. Блуждающие глаза его сверкали. Его лицо и все тело, казалось, пребывали в конвульсиях... Раз двадцать он вынимал и прятал свой охотничий нож, который носил обычно у пояса, и ударил им несколько раз по стенам и по столу. Лицо его искривлялось... страшными гримасами и судорогами... Эта немая сцена длилась около получаса, и все это время он лишь тяжело дышал, стучал ногами и кулаками, бросал на пол свою шляпу и все, что попадалось под руку. Наконец, уходя, он стукнул дверью с такой силой, что разбил ее».

Другой современник, граф Г. Ф. Бассевич, отметил менее драматичное поведение царя. Императрица будто бы «пыталась смягчить гнев своего супруга. Рассказывают, что неотступные ее просьбы о пощаде, по крайней мере ее любимицы (М. И. Балк. — Н. П.), вывели из терпения императора, который, находясь в это время у окна из венецианского стекла, сказал ей: “Видишь ли ты это стекло, которое прежде было ничтожным материалом, а теперь, облагороженное огнем, стало украшением дворца? Достаточно одного удара моей руки, чтобы обратить его в прежнее ничтожество”. И с этими словами он разбил его. “Но неужели разрушение это, — сказала она ему со вздохом, — есть подвиг, достойный вас, и стал ли от этого дворец ваш красивее?” Император обнял ее и удалился»²².

Свидетельство третьего современника, саксонского дипломата Лефорта, во многом схоже со свидетельством графа Бассевича, видимо, оба пользовались одним и тем же источником информации. Но у Лефорта есть подробности, отсутствующие у Бассевича. В депеше от 17 ноября 1724 года саксонский дипломат докладывает