Бактыбек Мамбетов
Пленник судьбы

Пленник судьбы

киноповесть

Этот сон приходил к Батыру уже много лет. Иногда чаще, иногда реже, но всегда одинаково. Он стоял на пороге родительского дома и никак не мог понять, что происходит. Слишком живым был этот сон, слишком настоящим. Во дворе лежали длинные полосы солнечного света. Из трубы поднимался тонкий дымок. Где-то во дворе кудахтали куры. Пахло свежим хлебом и горячей печью. Так пахло детство, так пахла жизнь до войны, так пахла мать.

Она стояла посреди комнаты и улыбалась. Молодая, намного моложе, чем в тот день, когда он видел её в последний раз. На ней было светлое платье в синий цветочек и старый бархатный жилет, который она надевала только по праздникам. Белая косынка мягко обрамляла лицо.

В руках мать держала большую пиалу с лапшой. Над бульоном поднимался пар.

— Батыржан... — говорила она. — Ты опять не поел.

Он невольно улыбался.

Странно. За последние двадцать лет ему снилось многое: выстрелы, кровь, горы, лица погибших товарищей. Но никогда не снилась еда. А сейчас он вдруг почувствовал голод. Настоящий. Не голод человека, который пропустил обед. Голод человека, который двадцать лет не видел дома.

Он сделал шаг вперёд. Протянул руки к пиале, и не достал. Мать будто начала удаляться. Сначала едва заметно, потом быстрее. Комната вытягивалась, становилась длиннее, шире, чужой.

— Мама...

Он шагнул ещё раз. Безрезультатно. Расстояние между ними только росло. Мать протянула руку. И вдруг исчезла, будто её никогда не было. Свет погас, и стены потемнели. На них проступили чёрные силуэты гор. Затем вспыхнул огонь. Раздались взрывы. Послышались крики. Афганистан снова с ним, даже во сне.

Из темноты донёсся голос матери: тихий, добрый, и почти забытый.

— Сначала поешь... потом спасай свой мир...

Батыр зажмурился и сжал кулаки. И в этот момент кто-то наклонился к самому его уху.

— Бахадур! Вставай! Тебя хочет видеть Мулла Мансур.

Сон исчез. Батыр открыл глаза. Несколько секунд он не двигался. Потом медленно сел на свою постель. Батыр обвел взглядом тесную комнату. Голые глиняные стены, старые балки под потолком, узкое окно, впускавшее полоску блеклого света. За двадцать лет он изучил здесь каждую трещину, каждый скол, каждую тень. Сегодня всё выглядело по-прежнему, но всё же было другим.

Афганистан. Только теперь уже не сон, а реальность. Ему уже больше шестидесяти лет, и почти треть жизни он провёл здесь. В стране, которая сначала стала его тюрьмой, а потом превратилась в единственный мир, который он знал.

За окном шумел ветер. Где-то далеко блеяли козы. Во дворе слышались голоса охраны.

Батыр поднялся. Натянул жилет. Надел пуштунку. И вдруг поймал себя на странной мысли. Он больше не помнил, каким был его собственный голос двадцать лет назад.

До шатра Муллы Мансура было около сотни шагов. Батыр знал эту дорогу наизусть. За двадцать лет он проходил её тысячи раз. Мимо колодца, мимо старого абрикосового дерева, пережившего не одну войну. Мимо двух охранников с автоматами, которые давно перестали видеть в нём пленника.

Солнце уже клонилось к горам. Вечерами Афганистан менялся. Дневная жара отступала, и на камни ложились длинные тени. Воздух становился прохладнее. Даже люди начинали говорить тише. Словно сама земля уставала от бесконечной войны.

У входа в шатёр стоял молодой моджахед. Увидев Батыра, он уважительно кивнул. Не как пленнику. Как старшему.

За эти годы многое изменилось. Те, кто когда-то охранял его, состарились или погибли. На их место пришли дети. А он всё сидел в этой долине. Живое напоминание о войне, которая стала понемногу забываться.

Батыр вошёл внутрь. Мулла Мансур сидел возле низкого столика. Старик заметно постарел. Когда-то это был крепкий полевой командир с тяжёлым взглядом и уверенной походкой человека, привыкшего отдавать приказы. Теперь перед ним сидел старый человек. Седая борода почти полностью побелела. Лицо избороздили глубокие морщины. Только глаза остались прежними, внимательными и опасными. Мансур жестом указал на место напротив.

Батыр сел. Некоторое время они молчали. За пределами шатра потрескивал костёр. Где-то вдалеке перекликались пастухи. Ветер шевелил полог. Мансур смотрел на огонь.

Потом заговорил.

— Ты знаешь, сколько империй приходило в Афганистан?

Батыр усмехнулся про себя. За годы плена этот разговор возникал не раз. Менялись только названия империй. Суть оставалась прежней.

— Много.

Мансур кивнул.

— А сколько осталось?

— Ни одной.

На лице старика появилась едва заметная улыбка.

— Ты стал мудрее.

Батыр ничего не ответил. Когда человек двадцать лет живёт между жизнью и смертью, мудрость приходит сама. Или приходит безразличие. Иногда их трудно отличить.

Мансур поднял сухую ветку и бросил её в огонь. Вверх взметнулись искры.

— Война закончилась.

Батыр посмотрел на него.

— Для тебя.

— Для всех.

Ветер донёс запах дыма. Мансур долго молчал. Словно собирался с силами. Или подбирал правильные слова.

— Ты провёл здесь двадцать лет.

Батыр кивнул. Двадцать лет. Когда-то это число казалось невозможным. Теперь оно превратилось в часть его самого.

— Я мог убить тебя в первый день.

— Мог.

— Или продать.

— Мог.

— Или обменять.

— Мог.

Мансур усмехнулся.

— Удивительный ты человек, Батыр.

Он впервые за разговор назвал его по имени. Не Бахадуром, не пленником, не гостем. Батыром.

— Почему?

— Потому что за двадцать лет ты ни разу не попросил пощады.

Батыр пожал плечами.

— А это помогло бы?

Мансур неожиданно рассмеялся. Тихо. По-стариковски.

— Нет.

Они снова замолчали. Пламя отражалось в глазах обоих. Людей, которые когда-то должны были убить друг друга. Но почему-то прожили рядом двадцать лет.

Наконец Мансур поднял взгляд.

— Теперь ты свободен.

Батыр даже не сразу понял смысл сказанного. Слишком простыми были эти слова. Слишком невозможными.

Свободен. Он ждал их двадцать лет. И вдруг не почувствовал ничего. Ни радости, ни облегчения. Только пустоту.

— Почему?

Мансур долго смотрел на него. Потом перевёл взгляд на большое гибкое окно, через которое виднелись горы. Туда, где солнце медленно уходило за каменные вершины.

— Потому что война закончилась.

Батыр молчал.

— И потому что человек не должен умирать в чужой стране.

Впервые за много лет Батыр почувствовал, как внутри что-то дрогнуло. Не надежда, она умерла давно. Что-то другое. Страх. Он вдруг понял, что боится. Боится больше, чем в день пленения.

Тогда он хотя бы знал, кто он такой: Советский офицер, оперуполномоченный, десантник, муж, сын. А кто он теперь? Старик, которого давно нет ни в одном списке живых? Человек без прошлого? Или просто бывший пленник, случайно переживший свою эпоху?

Мансур словно прочитал его мысли.

— Домой ехать страшнее, чем на войну.

Батыр поднял голову. Старик смотрел прямо на него.

— Почему?

Мансур тяжело вздохнул.

— Потому что на войне ты знаешь, кого потерял. А дома узнаешь, что потерял тебя весь мир.

За шатром шумел вечерний ветер. Где-то далеко прокричала птица. Батыр смотрел на огонь и впервые за двадцать лет не мог представить завтрашний день.

Ночь в лагере Мансура была плотной, как закрытая дверь. Только редкий свет лампы дрожал внутри шатра, выхватывая из темноты складки ткани, оружие у стены и лица людей, привыкших не задавать лишних вопросов.

Мансур сидел спокойно. В его неподвижности не было ни усталости, ни сомнения — только та особая тишина человека, который уже принял решение и теперь просто наблюдает, как оно начинает существовать в реальности.

Мансур долго молчал. Затем заговорил так, словно продолжал давно начатую историю.

— Перед тем как ты уйдешь… я должен тебе кое-что сказать.

Батыр не перебил. Он ждал. Мансур чуть наклонился вперед.

— На юге твоей страны у меня был маршрут.

Он произнес это спокойно, почти буднично, как говорят о погоде или дороге.

— Большой груз. Очень большой.

Пауза.

— Одна тонна.

Батыр не изменился в лице, но внутри что-то насторожилось. Такие цифры не произносят просто так.

Мансур продолжил:

— Он должен был уйти дальше. В Европу.

Он на мгновение замолчал, будто вспоминая не события, а их цену.

— Но его перехватил другой полковник.

Батыр медленно поднял взгляд.

— Наркоконтроль?

Мансур кивнул.

— Да.

И после паузы добавил:

— И этот оказался не тем, кем должен был быть.

Он произнес это без злости. Почти с усталостью.

— Он решил не уничтожать груз. И не докладывать наверх.

Мансур чуть усмехнулся уголком губ.

— Он решил забрать его себе.

Тишина стала плотнее. Батыр смотрел на него внимательно, но еще не до конца понимал, зачем ему это рассказывают.

Мансур продолжил:

— А у того, кто был раньше, был доступ. Связи. Люди. Он знал, как все устроено. И мы с ним ладили.

Пауза.

Батыр медленно произнес:

— И что с ним стало?

Мансур посмотрел прямо на него.

— Его убрали.

Коротко. Без эмоций.

— Другой полковник.

Он сделал паузу, давая смыслу осесть.

— Более голодный. Более быстрый. Более уверенный.

Мансур чуть наклонился ближе.

— Он не просто убил его.

Он выдержал паузу.

— Он занял его место.

Тишина стала почти абсолютной. Батыр впервые чуть изменился в лице.

— Зачем ты мне это рассказываешь?

Мансур долго смотрел на него, будто выбирал не слова, а последствия.

И наконец произнес:

— Потому что этот новый полковник теперь подмял под себя наш маршрут.

Он не спешил, но каждое слово было точным.

— И он думает, что всё, что было до него, можно просто перечеркнуть.

Пауза.

— А это не так.

Батыр медленно выдохнул.

— Ты хочешь, чтобы я его убил?

Вопрос прозвучал спокойно, без обвинения. Как проверка границы. Мансур покачал головой.

— Нет.

И это было сказано тверже, чем любой приказ. Батыр замер. Это не вписывалось в привычную логику.

Мансур поднялся. Прошелся вдоль стола. Остановился.

— Я не прошу мести.

Пауза.

— И не прошу войны.

Он посмотрел на Батыра прямо.

— Я прошу только одно.

Тишина натянулась.

— Передай ему мою просьбу.

Батыр нахмурился.

— Какую?

Мансур сказал медленно, почти спокойно:

— Пусть вернет мой товар. Мои люди давно не получали жалования и продовольствие на исходе.

Несколько секунд Батыр просто смотрел на него. И только теперь начал понимать странность происходящего.

— И всё? — тихо спросил он.

Мансур кивнул.

— Всё.

Пауза. Батыр медленно опустил взгляд. В этой простоте было что-то неправильное. Почти опасное. Он не понимал тогда — и это было главным — что Мансур не дает ему приказ. Он дает ему направление и отпускает, не как человека, а как событие.

Мансур встал и подошел ближе. Остановился рядом.

— Ты пойдешь домой, Батыр.

Пауза.

— И ты передашь ему мои слова.

Батыр поднял взгляд.

— А если я откажусь?

Мансур спокойно ответил:

— Ты не откажешься. Ты даже сам захочешь встретиться с ним...

И в этом не было угрозы. Только знание. Батыр молчал. Он еще не понимал, что именно в этот момент его уже не ведут. Его запускают. Позже он поймет, что Мансур не просто рассказал ему правду о товаре и полковниках. Он точно знал, что человек вроде Батыра не сможет услышать эту историю и пройти мимо. И что встреча с полковником будет не случайностью, а точкой маршрута, который был отмечен задолго до их разговора.

На следующее утро за ним приехали. Внедорожник уже стоял у ворот лагеря, покрытый толстым слоем пыли. Двое вооружённых людей Мансура молча ждали возле машины. Батыр вышел из своей комнаты с небольшой сумкой в руках. Все его имущество умещалось в ней. Две смены одежды. Старая фотография родителей, которую он хранил больше двадцати лет. И потрёпанный блокнот с редкими записями. Вот и вся жизнь.

Он остановился посреди двора. Осмотрелся. Колодец. Глиняные стены. Абрикосовое дерево. Каменные склоны вокруг. Двадцать лет назад это место казалось ему тюрьмой. Теперь оно неожиданно напоминало дом. От этой мысли стало не по себе.

Мансур стоял у ворот. Старик опирался на трость и смотрел куда-то вдаль. Когда Батыр подошёл, они несколько секунд молчали. Словно оба понимали: сказать уже нечего. Всё было сказано за двадцать лет.

— Береги себя, Бахадур, — произнёс наконец Мансур.

— И ты.

Старик усмехнулся.

— Мне уже поздно.

Батыр впервые за многие годы протянул ему руку. Мансур посмотрел на неё. Потом крепко пожал. Бывший пленник и бывший враг. Два старика, пережившие слишком много.

Батыр отпустил руку и сел в машину. Двигатель взревел. Внедорожник тронулся с места. Он не обернулся. Потому что знал: если посмотрит назад, то увидит двадцать лет своей жизни, оставшиеся среди этих гор. И тогда ехать дальше станет намного труднее.

Дорога петляла между скалами. Колёса поднимали клубы пыли. Горы тянулись до самого горизонта: суровые, безжалостные, но красивые. Батыр смотрел в окно. Когда-то они были для него чужими. Потом стали врагами, позже — тюрьмой, а со временем превратились в единственных свидетелей его жизни. Он знал здесь каждую тропу, каждый перевал, каждый ручей. Знал лучше, чем улицы родного Фрунзе. И это пугало.

Один из сопровождающих украдкой посмотрел на него в зеркало. Наверное, пытался понять, что чувствует человек после двадцати лет плена. Но Батыр и сам не знал ответа. Внутри было пусто. Слишком пусто. Словно душа ещё не поверила в происходящее.

Ближе к полудню горы начали отступать. Дорога вышла в широкую долину. Появились блокпосты. Военные. Полицейские. Вооружённые люди. За двадцать лет многое изменилось. Кроме одного - Афганистан всё ещё жил настороженно. Будто каждая война уходила отсюда только затем, чтобы уступить место следующей.

На одном из постов машину остановили. Офицер заглянул внутрь. Увидел Батыра. Перевёл взгляд на документы. Снова посмотрел на него. И неожиданно отдал честь. Коротко. Без слов. Машину пропустили. Батыр долго смотрел вслед удаляющемуся посту.

Странное чувство. Ещё вчера он был пленником. Сегодня ему отдают честь.

Кабул появился внезапно. Сначала показались окраины, затем дома. Потом плотный поток машин. Город шумел. Сигналил. Спешил. Жил своей жизнью. Батыр смотрел на людей за окнами: бородатые старики, молодые лица с телефонами в руках. Торговый люд. Кафе. Магазины. Он вдруг понял, что двадцать лет назад никто из этих людей ещё не знал о его существовании. А теперь они жили в будущем, которое он пропустил.

Машина свернула на тихую улицу. Остановилась.

— Приехали, — сказал водитель.

Батыр поднял голову. И замер. Над высоким зданием колыхался красный флаг. Красный флаг Кыргызстана. Его родины. Он смотрел на него долго. Очень долго. Словно боялся, что тот исчезнет. Двадцать лет назад такого флага не существовало. Не существовало и самой страны. Он уезжал гражданином одной державы. Возвращался гражданином другой. И даже не знал, как правильно чувствовать себя по этому поводу.

В груди неожиданно защемило. Батыр отвернулся. Слишком многое нахлынуло сразу.

***

Самолёт приземлился в аэропорту «Манас» днём. Когда колёса коснулись полосы, пассажиры облегчённо зашевелились. Кто-то достал телефон, кто-то зааплодировал, а кто-то уже спешил к выходу.

Только Батыр сидел неподвижно. Он смотрел в иллюминатор. На землю. На бетон. На здания аэропорта. На людей в ярких жилетах. На родину.

Двадцать лет назад он был уверен, что больше никогда её не увидит. Теперь она лежала прямо перед ним. В нескольких десятках метров. Но радости почему-то не было. Было другое чувство. Тревога. Словно он возвращался не домой, а на незнакомую территорию.

В зале паспортного контроля шумела толпа. Люди смеялись. Разговаривали. Кого-то встречали родственники. Кто-то бежал с цветами, кто-то спорил по телефону.

Батыр шёл молча. Медленно. Внимательно. Профессиональная привычка опера никуда не исчезла. Он автоматически отмечал всё вокруг. Камеры. Охрану. Выходы. Лица. Настроение людей. Раньше это происходило незаметно. Теперь он на каждом шагу ловил взгляды на себе. Пограничник взглянул на документы. Потом на самого Батыра в свободной рубахе, поверх которой был надет темный жилет, и высоких шароварах, на голове пуштунка.

В глазах молодого лейтенанта промелькнуло удивление. Наверное, он ожидал увидеть кого угодно. Только не человека, словно сошедшего со старой фотографии времён афганской войны.

— Добро пожаловать на Родину, байке, — тихо произнёс сопровождающий.

Батыр кивнул. Слова прозвучали правильно. Но внутри ничего не откликнулось. Он вдруг понял страшную вещь. Домой вернулось его тело, а сердце всё ещё осталось где-то между афганскими горами и давно исчезнувшим Советским Союзом.

И теперь ему предстояло понять, существует ли дорога обратно для души. Свободный, но не свободный. Первым местом, куда он попал после возвращения на родину, оказался не дом. И не могила родителей. И даже не улицы города, по которым когда-то ходил молодым лейтенантом.

Первым его встретило государство. Тяжёлое серое здание с высокими воротами и камерами наблюдения. Когда машина остановилась перед входом, Батыр невольно усмехнулся.

Двадцать лет назад он бы ничуть не удивился. Государство всегда сначала проверяет. Потом верит. Если вообще верит.

Он вышел из автомобиля. Поднял голову. Над входом развевался государственный флаг. Другой. Не тот, который он помнил. Сотрудник в гражданской одежде жестом пригласил его внутрь.

— Проходите, аксакал. Нам нужно уточнить некоторые обстоятельства вашего пребывания в плену.

Некоторые обстоятельства. Хорошие слова. За ними можно спрятать всё что угодно. От простой беседы до обвинения в измене. Батыр молча кивнул. За двадцать лет он научился терпению.

Коридоры были длинными и тихими. По ним быстро ходили люди в костюмах. Раздавались телефонные звонки. Щёлкали двери кабинетов. Пахло бумагой, кофе и кондиционерами. Незнакомый мир. Когда-то в таких зданиях работали люди, которых он хорошо понимал. Теперь всё выглядело иначе. Моложе. Быстрее. Холоднее.

Сотрудники украдкой посматривали на него. Батыр замечал это сразу. Кто-то видел перед собой бывшего пленного. Кто-то — героя. Кто-то — возможного предателя. Он давно привык к подобным взглядам. Гораздо труднее было привыкнуть к тому, что теперь он сам не знал, кем является.

— Двадцать лет... — тихо произнёс один из молодых сотрудников, когда они проходили мимо. — Такие обычно не возвращаются.

Батыр ничего не ответил. Слова были правдой. Такие действительно не возвращаются.

В это же время в одном из кабинетов полковник внешней разведки держал телефонную трубку.

— Здравствуйте, товарищ генерал.

На другом конце линии несколько секунд молчали. Потом послышался старческий голос. Твёрдый. По-прежнему командирский.

— Слушаю.

— У нас находится Батыр Курманов.

На другом конце снова замолчали, теперь уже надолго. Настолько долго, что полковник даже посмотрел на трубку. Но там уже отвечали.

— Да, был у меня такой сотрудник...

Голос настолько изменился, словно генерал помолодел на сорок лет.

— Подождите... Что вы сказали?

— Батыр Курманов найден живым.

Молчание. Потом короткий вдох.

— Он жив?

— Да.

Полковник невольно улыбнулся. Потому что услышал в трубке то, чего давно не слышал от старых генералов. Радость. Настоящую. Не показную. Не служебную. Человеческую.

Генерал Урмат Дубанаев долго сидел неподвижно. Телефон уже лежал на столе. Но он продолжал смотреть в одну точку. Перед глазами неожиданно возник другой Батыр. Молодой. Упрямый. Невыносимый. Такой, каким он был сорок лет назад.

Дубанаев усмехнулся. И память сама вернула его в прошлое. Фрунзе. 1983 год. В актовом зале управления уголовного розыска шло распределение квартир. Для большинства сотрудников это было почти событие года. Кто-то ждал жильё пять лет. Кто-то десять. Кто-то пятнадцать.

Начальник Управления полковник Касымов зачитывал фамилии. Люди молчали. Соглашались. Благодарили. И только один человек поднялся со своего места. Старший лейтенант Батыр Курманов.

Дубанаев помнил этот момент до мелочей. Помнил даже выражение лица Касымова. Тот сразу понял, что сейчас начнутся неприятности.

— Товарищ полковник, а почему квартиру получил Жумабеков?

Зал замер. Такие вопросы не задавали публично. Особенно молодые сотрудники. Особенно руководству. Касымов тогда попытался оборвать разговор. Сослался на решение комиссии. На порядок. На документы. На правила.

Но Батыр не сел.

— У Таштанова трое детей. Двенадцать лет в розыске. Он до сих пор живёт в общежитии.

Зал молчал. Все прекрасно знали, что он прав. Именно поэтому никто его не поддержал. Дубанаев тогда впервые увидел главное качество своего сотрудника. Батыр совершенно не умел проходить мимо несправедливости. Даже если она была опасной. Даже если касалась начальства. Даже если могла сломать ему карьеру.

— Может быть, я плохо знаю жизнь, — сказал тогда Батыр. — Но несправедливость узнаю сразу.

После этих слов Касымов уже не слушал. Он смотрел на него так, как смотрят на проблему. Большую проблему. Именно тогда, наверное, судьба Батыра была решена. Хотя сам он ещё об этом не догадывался.

Через несколько недель Дубанаева вызвали к начальнику. Касымов был в хорошем настроении. Слишком хорошем. Это сразу насторожило.

— Подготовьте документы на Курманова.

— Для чего?

— Его переводят в специальный отряд МВД СССР.

Дубанаев помнил, как тогда возмутился. Батыр был одним из лучших оперативников отдела. Упорным. Честным. Умеющим работать с людьми. Таких не отпускали. Таких берегли.

Но Касымов уже всё решил. Теперь, спустя десятилетия, генерал всё чаще задавал себе вопрос:

случайно ли тогда отправили именно Батыра? Или кто-то просто решил убрать неудобного человека подальше?

Ответа не было. Но подозрения остались.

Когда дверь кабинета открылась, и Батыр вошёл внутрь, начальник управления внешней разведки ожидал встретить старика. Сломленного пленом. Уставшего. Потерянного. Но вместо этого увидел человека, который каким-то чудом сохранил главное - внутренний стержень. Да, лицо постарело. Да, волосы поседели. Да, жизнь оставила на нём свои отметины. Но взгляд остался прежним. Тем самым взглядом, который когда-то заставлял начальство нервничать. Потому что этот человек всегда говорил правду. Даже тогда, когда молчать было выгоднее.

Проверка длилась несколько часов. Вопросы задавали спокойно. Без давления. Но Батыр чувствовал другое. Его изучали. Сравнивали. Проверяли. Словно пытались понять, кем он вернулся из плена. Человеком? Свидетелем? Или угрозой?

Наконец папка закрылась. Старший сотрудник откинулся на спинку кресла.

— Существенных оснований для задержания нет.

Батыр молча ждал продолжения. Оно последовало сразу.

— Однако...

За двадцать лет он научился ненавидеть это слово. Обычно после него начинались неприятности.

— Вы остаётесь в поле оперативного наблюдения.

— Это как понимать?

— Просто. Вы не задержаны. Но и не свободны полностью.

Батыр внимательно посмотрел на собеседника. Тот говорил спокойно. Без злобы. Без угроз. Просто выполнял свою работу.

— Что требуется от меня?

— Раз в месяц отмечаться в подразделении.

Вот и всё. Государство отпускало его. Но держало на поводке. На всякий случай. Батыр неожиданно поймал себя на мысли, что почти не удивлён. Слишком долго он прожил среди подозрений. Слишком долго был человеком без прошлого.

Когда тяжёлая дверь здания закрылась за его спиной, солнце ударило в глаза. Батыр остановился. Глубоко вдохнул. Свобода пахла горячим асфальтом. Пылью. Бензином. Летним городом.

Он стоял неподвижно несколько секунд. Пытаясь понять свои ощущения. На свободе. Но не свободен. Странно. За двадцать лет он тысячи раз представлял этот момент. И никогда не думал, что свобода окажется такой неопределённой.

***

Он поднял голову. И увидел человека, стоявшего возле тёмного внедорожника. Седина на висках. Крепкая фигура. Знакомый прищур. Сердце вдруг пропустило удар. Словно прошлое само вышло ему навстречу.

Человек у внедорожника тоже смотрел на него. Несколько секунд они просто стояли неподвижно. Два старика. Два бывших оперативника. Два человека, которых жизнь разбросала по разным концам света.

И оба пытались понять, не ошибается ли память.

Батыр сделал шаг вперёд, потом ещё один. Сердце билось неожиданно быстро, словно ему снова было двадцать пять.

— Азат?..

Мужчина прищурился, вгляделся внимательнее. И вдруг улыбнулся, той самой улыбкой, которую Батыр помнил ещё по общежитию МВД.

— Да, Батыр... Это я.

Больше слов не понадобилось. Они быстро пошли навстречу друг другу. Обнялись крепко, по-мужски, без лишних эмоций. Но объятие длилось дольше обычного. Намного дольше. Будто каждый хотел убедиться, что перед ним действительно живой человек, а не призрак из прошлого.

Азат первым отстранился. Посмотрел на друга. Покачал головой.

— Живой, чёрт тебя подери...

Батыр едва заметно улыбнулся.

— Пока да.

Азат шумно выдохнул. Словно только сейчас окончательно поверил. Двадцать лет назад они прощались совсем иначе. Тогда никто не думал, что это будет прощание почти на четверть века.

Они сели в машину. Азат за руль. Батыр рядом. Двигатель тихо заурчал. Автомобиль выехал со стоянки. И сразу растворился в городском потоке.

Батыр буквально прилип к боковому стеклу. Он смотрел жадно. Как ребёнок. Как человек, который заново учится видеть мир.

Мимо проносились автомобили. Светофоры. Рекламные щиты. Стеклянные здания. Автобусы. Люди с телефонами в руках. Девушки в наушниках. Курьеры на мотоциклах. Город жил какой-то своей новой жизнью. И эта жизнь не имела ничего общего с тем Фрунзе, который он когда-то покинул.

— Я уезжал из Фрунзе, — тихо сказал Батыр. — А приехал в Бишкек.

Азат усмехнулся.

— Это как в песне. Уехал в Петербург, а приехал в Ленинград.

Батыр удивлённо повернулся к нему.

— И там успели переименовать?

— Успели.

Некоторое время они ехали молча. Потом Батыр вдруг спросил:

— А кинотеатр «Ала-Тоо» стоит?

Азат рассмеялся.

— Стоит.

— Не снесли?

— Пока нет.

—И внутри всё как раньше?

Азат покачал головой.

—Нет. Там когда-то бутики были. Теперь вроде снова кино показывают.

Батыр задумчиво кивнул. Словно речь шла не о кинотеатре. А о каком-то старом друге. Который тоже постарел, но всё ещё держится.

Город мелькал за окнами. Иногда Батыр вдруг оживал. Показывал рукой.

— Здесь гастроном был.

— Нет уже. Снесли. Теперь там банк.

—Много банков?

— Очень.

Иногда он угадывал. Иногда ошибался. Но каждый такой разговор был похож на встречу со старой фотографией. Вроде знакомое место. А вроде совсем чужое.

На одном из перекрёстков машина остановилась на красный свет. В этот момент к ним подбежал мальчишка лет десяти. Грязная футболка. Старая кепка. В руках бутылка с водой и тряпка. Не спрашивая разрешения, он начал быстро мыть лобовое стекло.

Батыр вздрогнул. Настолько резко, что схватил Азата за руку. Тот удивлённо повернулся.

— Ты чего?

Батыр напряжённо смотрел на ребёнка.

— Он работает?

Азат сразу понял вопрос. И тяжело вздохнул.

— Да.

— Сколько ему?

— Лет десять. Может, одиннадцать.

Батыр не отрывал взгляда от мальчика. Тот старательно тёр стекло. Будто от этого зависела его жизнь. В каком-то смысле так оно и было.

Азат достал деньги. Передал через окно. Мальчик мгновенно исчез среди машин. Загорелся зелёный сигнал. Автомобиль тронулся.

Некоторое время Батыр молчал. Потом тихо произнёс:

— Мы ведь мечтали не об этом.

Азат ничего не ответил. Потому что ответить было нечего. Они действительно мечтали не об этом.

К вечеру они въехали в старый спальный район. Пятиэтажки. Дворы. Детские площадки. Облупившаяся штукатурка. Старые деревья.

Батыр смотрел по сторонам с неожиданной теплотой. Здесь хотя бы оставалось что-то знакомое, из его времени.

— Такие дома были на Тоголок Молдо.

— Они и сейчас там стоят, — ответил Азат.

— Крепкие оказались. — Люди крепче были.

Батыр усмехнулся.

— Стареешь.

— Это ты мне говоришь?

Оба впервые рассмеялись. Негромко. Но искренне.

Квартира находилась на третьем этаже. Подъезд встретил их запахом сырости и старой краски. Тем самым запахом, который не меняется десятилетиями.

Азат открыл дверь. Щёлкнул выключателем. Загорелся свет. Небольшая однокомнатная квартира. Старый сервант. Ковёр на стене. Книжный шкаф. Часы с кукушкой. Будто здесь по-прежнему шёл 1989 год.

Батыр медленно вошёл внутрь. Осмотрелся. Провёл рукой по столу. На мебели почти не было пыли.

— Ты здесь живёшь?

— Нет.

— Тогда зачем держишь?

Азат пожал плечами.

— Наверное, память.

Батыр понимающе кивнул. Память. С возрастом это становится важнее денег, важнее многих вещей. Даже важнее времени.

Позже они сидели на кухне. Пили чай из старых гранёных стаканов. Тикали часы. За окном медленно темнело.

Азат долго не решался начать разговор. Наконец спросил:

— Там... тяжело было?

Батыр смотрел в чай. Очень долго. Настолько долго, что Азат уже пожалел о вопросе.

— Нормально.

— Двадцать лет — нормально?

Батыр поднял глаза. Взгляд стал жёстким.

— Ты хочешь подробности?

Азат сразу покачал головой.

— Нет. Просто не знаю, что говорить.

Батыр едва заметно усмехнулся. В этой усмешке было больше усталости, чем веселья.

— Я тоже не знаю.

И снова наступила тишина. Наверное, самая честная тишина за весь день.

Внезапно с улицы раздался резкий вой сигнализации. Батыр мгновенно вскочил. Прижался к стене. Лицо напряглось. Глаза заметались по комнате.

Азат даже не шелохнулся. Он только смотрел. Понимая больше, чем любые слова.

Через несколько секунд Батыр пришёл в себя. Медленно вернулся на место. Сел. Опустил взгляд. Словно ему было стыдно.

Но Азат ничего не сказал. Потому что некоторые раны не требуют комментариев. Ночь уже полностью вступила в свои права. За окном горели фонари. Где-то лаяла собака. Где-то хлопнула дверь подъезда. Обычная жизнь. Обычные звуки, которые для Батыра были почти экзотикой.

— Ты на меня не злишься? — вдруг спросил Азат.

— За что?

— Мы тебя похоронили. Без тела. Просто перестали ждать.

Батыр долго смотрел на друга. Потом неожиданно кивнул.

— Я тоже себя похоронил. Там.

После этих слов стало совсем тихо. Азат почувствовал, как по спине пробежал холодок. Потому что впервые понял простую вещь. Его друг вернулся не из плена. Из плена люди возвращаются раньше. Гораздо раньше. Батыр вернулся откуда-то значительно дальше.

— Ты вернулся, — наконец сказал Азат.

— Не знаю.

— В смысле?

Батыр задумался. Подбирая слова.

— Тело вернулось. А всё остальное...

Он пожал плечами.

— Пока ищу.

Азат больше не задавал вопросов. Потому что понял: настоящая история только начинается. А те двадцать лет, которые остались за спиной Батыра, ещё не раз вернутся в его жизнь. И, возможно, в жизни всех, кто сейчас находится рядом с ним.

После ухода Азата Батыр долго сидел на кухне. Потом встал и подошёл ближе к окну. И снова долго смотрел на людей внизу. На освещённые окна соседних домов. На жизнь, которая текла своим чередом все эти годы. Без него.

— Дом...

Слово прозвучало почти беззвучно. Он сделал паузу. Будто пробовал его на вкус. Словно боялся спугнуть.

— Родина...

Голос дрогнул. Дальше он сказать не смог. Слишком многое стояло за этими словами. Слишком долго он мечтал их произнести.

Батыр прислонился лбом к прохладному стеклу. За окном смеялись люди. Куда-то спешили машины. Светились окна. Город жил своей жизнью. А посреди этой маленькой квартиры стоял человек, который вернулся домой после долгих лет отсутствия и ещё не до конца понимал, как снова стать частью этого мира.

Одинокая фигура на фоне ночного окна. Потерянная между прошлым и настоящим. Между памятью и надеждой. Между человеком, которым он был когда-то, и человеком, которым ему ещё предстояло стать.

За окном продолжал жить город. А Батыр всё стоял и смотрел на него, словно заново знакомясь со своей Родиной.

***

Дом генерала Дубанаева стоял на окраине города, в тишине старого сада. Большой, добротный, но без показной роскоши. Под ветвями старых яблонь лежали длинные вечерние тени. Газон был подстрижен так ровно, словно хозяин лично следил за каждым сантиметром земли.

Когда ворота медленно распахнулись, машина Азата плавно въехала во двор.

Батыр смотрел в окно. На яблони. На аккуратно сложенные поленницы у сарая. На дорожки, по которым не росла ни одна лишняя травинка. И неожиданно почувствовал, как что-то внутри болезненно дрогнуло.

Порядок. Обычная человеческая жизнь. Вещи, которых он был лишён слишком долго.

— Он всегда любил порядок, — тихо сказал Батыр.

Азат усмехнулся.

— И сейчас любит.

На крыльце уже ждали. Генерал Дубанаев стоял прямо, заложив руки за спину. Рядом жена — Айжан, тоже постаревшая, но сохранившая следы былой красоты. Чуть поодаль высокий крепкий мужчина лет сорока пяти — их сын Кубат.

Машина остановилась. Азат вышел первым. Батыр задержался на секунду. Потом открыл дверь.

Вечерний воздух был пропитан запахом яблок и влажной землёй.

Несколько секунд никто не двигался. Генерал смотрел на него внимательно. Слишком внимательно. Словно пытался убедиться, что перед ним не призрак, не ошибка памяти и не очередной слух. Просто живой человек.

Наконец он сделал шаг вперёд.

— Ну здравствуй... Батыр.

Голос прозвучал хрипло. Батыр тоже шагнул навстречу. Они остановились друг перед другом. Генерал долго всматривался в его лицо. В седину на висках. В глубокие морщины. В глаза человека, который видел слишком многое.

А потом вдруг крепко обнял его. По-отцовски. Без лишних слов.

— Я тебя хоронить не стал, — сказал он глухо. — Пока сам не увижу.

Батыр почувствовал, как сжалось горло.

— Спасибо... что не списали.

Генерал отстранился. Посмотрел прямо в глаза.

— Я своих не списываю.

Батыр только кивнул. Не нашёл слов. И тогда генерал снова притянул его к себе. Ещё крепче. Словно боялся, что тот снова исчезнет.

— Живой... Чёрт возьми, живой...

Айжан уже не скрывала слёз.

— Батыр... Мы столько лет вспоминали тебя.

Он смущённо опустил взгляд. Не привык к такой теплоте. Не после всего, что пережил.

Кубат подошёл ближе и протянул руку.

— Я Кубат. Вы меня не помните. Но про вас я слышал больше, чем про любого героя.

Батыр пожал его ладонь. Крепкую, уверенную.

— Надеюсь, не всё плохое.

Впервые за этот вечер кто-то улыбнулся. Напряжение немного отступило. Генерал кивнул в сторону дома.

— Пойдёмте. Нам есть о чём поговорить.

И в этой простой фразе вдруг прозвучали годы. Годы ожидания. Годы вопросов. Годы молчания.

В доме было тепло. Не от камина и не от батарей — от самой атмосферы. От запаха свежезаваренного чая, домашней еды, старых книг и вещей, которые десятилетиями стояли на своих местах.

Для Батыра всё это казалось почти забытым. Он невольно задержал взгляд на семейных фотографиях на стене. На часах, которые размеренно отсчитывали секунды. На белой скатерти. На чашках. На простых мелочах, из которых и состоит мирная жизнь. Мир, существование которого он иногда начинал ставить под сомнение.

За большим столом говорили мало. Айжан молча подливала чай. Кубат внимательно присматривался к человеку, о котором слышал с детства.

Генерал сидел напротив Батыра и время от времени бросал на него долгие взгляды. Будто всё ещё не мог поверить. Наконец он поставил чашку на стол.

— Когда-то вас было трое.

Тишина.

— Ты. Азат. И Тимур.

Имя прозвучало неожиданно тяжело. Батыр поднял голову. Генерал помолчал несколько секунд.

— Тимура Шопокова убили год назад. - сказал он с сожалением в голосе.

Чай в руках Батыра замер. Он медленно поднял глаза.

— Как?

Ответил Кубат.

— Официально — погиб во время операции против наркокартеля на юге.

Он помедлил и добавил.

— Но многие считают, что в этом замешаны были и свои.

В комнате стало тихо. За окном шумел вечерний ветер. Азат невесело усмехнулся.

— Видимо, кому-то понадобилось его место.

Батыр долго молчал. Потом медленно выдохнул.

— Тимур всегда лез туда, куда другие боялись даже смотреть.

Перед глазами на мгновение всплыло молодое лицо друга. Смеющегося. Живого. Упрямого. Таким он и остался в памяти.

Генерал внимательно наблюдал за ним.

— А ты...

Он покачал головой.

— Ты вообще должен был давно вернуться.

Батыр ничего не ответил.

— Знаешь, что меня до сих пор поражает?

Дубанаев подался вперёд.

— Я не могу поверить, что такой человек, как ты, мог столько лет просидеть в плену.

Батыр посмотрел в свою чашку. На тёмную поверхность чая. Словно видел там что-то далёкое. Очень далёкое.

Когда заговорил, голос прозвучал спокойно. Слишком спокойно.

— Это был не просто плен.

За столом сразу почувствовали перемену. Будто открылась дверь в комнату, куда никто прежде не заглядывал.

Азат первым нарушил молчание.

— А как ты попал туда?

Батыр долго не отвечал. Пальцы медленно скользнули по краю чашки. Затем он тяжело вздохнул. И начал говорить.

— Я был старшим группы сопровождения.

Голос его звучал ровно. Без эмоций. Так рассказывают о том, что давно стало частью собственной крови.

— Мы везли оружие и боеприпасы для афганской милиции двух провинций. Обычная задача. Обычный маршрут.

Но внутри уже поднималась память.

Пыль. Жара. Горы. Запах раскалённого металла. И чувство тревоги, которое тогда он не сумел объяснить.

— Сейчас я понимаю...

Батыр замолчал. Его взгляд ушёл куда-то мимо присутствующих. Туда, где остались те годы.

— Слишком спокойно было.

В комнате никто не пошевелился. Казалось, даже часы на стене стали тикать тише. А Батыр уже не видел ни генерала, ни Азата, ни Кубата. Перед ним снова вставала афганская дорога. Выжженные солнцем скалы. Колонна бронетранспортёров. И день, когда его жизнь закончилась. Чтобы спустя десятилетия начаться заново.

Афганистан встретил их жарой. Не той жарой, которая бывает летом в степи. Здесь солнце словно висело прямо над головой, выжигая землю до каменной белизны.

Колонна двигалась медленно. Впереди шёл БТР разведки. За ним два грузовика под брезентом. Замыкал колонну ещё один бронетранспортёр. Пыль тянулась за машинами длинным серым шлейфом и висела в неподвижном воздухе. Вокруг поднимались горы. Мёртвые. Без деревьев. Без травы. Без жизни.

Молодой солдат, сидевший на броне, снял каску и вытер мокрый лоб.

— Странно...

Он оглядел пустые склоны.

— Второй день идём. И ни одного духа.

Водитель БТРа усмехнулся.

— И хорошо. Живыми домой вернёмся.

Несколько человек рассмеялись. Только Батыр не улыбнулся. Он смотрел по сторонам. Слишком внимательно. Что-то не давало ему покоя. Словно сама тишина вокруг была неправильной. Горы молчали. Дорога молчала. Даже птиц не было слышно.

Спустя годы он часто вспоминал именно это. Тишину. Она предупреждала. Но тогда никто её не услышал. Колонна свернула в долину. Впереди показался небольшой кишлак. Глинобитные дома теснились у подножия скал. Несколько детей играли возле колодца. Старики сидели в тени. Обычная картина. Слишком обычная.

Батыр почувствовал, как внутри всё напряглось. Он поднял руку. Колонна замедлилась. Но было уже поздно.

Из домов начали выходить люди. Один. Второй. Третий. Десятки. У каждого в руках было оружие. Автоматы. Пулемёты. Гранатомёты. Без криков. Без суеты. Без выстрелов. Солдаты мгновенно схватились за автоматы. Кто-то передёрнул затвор. Но в ту же секунду стало понятно — стрелять бессмысленно. На склонах гор уже стояли пулемётчики. С обеих сторон. На каждом удобном уступе.

Колонна оказалась внутри каменного мешка. Полностью. Батыр медленно осмотрел позиции. И почувствовал, как холодеет внутри. Засады так не устраивают. Это было что-то другое. Гораздо хуже.

Из толпы вышел человек лет пятидесяти. Высокий. Седоватый. В чистой одежде. Без показной воинственности. Он двигался спокойно. С уверенностью человека, который заранее знает исход разговора. Это был полевой командир Мулла Мансур.

Остановившись в нескольких шагах от колонны, он заговорил по-русски. Чисто. Почти без акцента.

— Не советую стрелять.

Он обвёл взглядом солдат.

— Сегодня никто не должен умереть.

Повисла тишина. Солдаты переглядывались. Никто не понимал происходящего. Моджахеды уже приближались. Спокойно. Не торопясь. Будто выполняли давно согласованную работу.

Началось разоружение. Автоматы. Рации. Один за другим солдаты отдавали оружие.

Батыр смотрел на происходящее и чувствовал, как внутри нарастает ярость. Не страх. Именно ярость. Что-то здесь было неправильно. Слишком легко. Слишком организованно. Слишком уверенно действовали эти люди. Полевой командир улыбнулся.

— Спасибо, товарищи.

Сказано это было так буднично, словно речь шла о разгрузке продовольствия. Он достал спутниковый телефон. Набрал номер. Подождал несколько секунд. А затем произнёс:

— Уважаемый. Оружие принял. Деньги уже на пути к вам.

У Батыра перехватило дыхание. Он услышал. Услышал то, чего слышать был не должен. Мир вокруг будто остановился. Словно кто-то внезапно сорвал завесу с тщательно скрываемой правды.

Никто не собирался нападать на колонну. Её продали. Заранее. Целиком. Вместе с людьми. Вместе с грузом. Вместе со всем.

Мансур убрал телефон и повернулся к пленным.

— Я обещал сохранить вам жизнь.

Он говорил спокойно. Как человек, выполнивший свою часть сделки.

И тогда Батыр не выдержал. Когда один из моджахедов попытался связать ему руки, он резко рванулся в сторону. Удар. Человек рухнул на землю. Второй получил локтем в лицо. Третий перелетел через плечо и тяжело ударился о камни. На несколько секунд вокруг возник хаос. Кто-то закричал. Передёрнули затворы. Десятки стволов одновременно повернулись к Батыру. Один из моджахедов поднял автомат и навёл его прямо в грудь. Палец лёг на спусковой крючок. Но выстрела не последовало.

— Стоять!

Голос Мансура прозвучал как удар плетью. Все замерли. Полевой командир медленно подошёл к Батыру. Посмотрел ему прямо в глаза. Долго. С интересом. Словно впервые увидел человека, который отказался принять судьбу.

— Смелый.

Батыр молчал.

—Или глупый.

Мансур усмехнулся. А потом тихо добавил:

— Но это уже не имеет значения.

Позже Батыр узнает, что Мулла Мансур когда-то учился в Советском Союзе. В Алма-Атинском высшем военном училище. Что прекрасно понимал русский язык. И ещё лучше понимал людей.

Тогда же Батыр увидел только одно. Человека, который участвовал в предательстве. Но не был его автором. Настоящие авторы находились далеко отсюда. В кабинетах, под кондиционерами, с высокими званиями на погонах.

К вечеру пленных согнали на окраину кишлака. Солнце медленно опускалось за горы. Длинные тени ложились на землю. Воздух становился прохладнее. Но легче от этого не было. Руки были связаны. Рядом стояли вооружённые люди. Никто не объяснял, что будет дальше. Никто не задавал вопросов. Все понимали: ответы всё равно не понравятся.

Пленные сидели на земле. Молчали. Каждый думал о своём. О доме. О семье. О том, увидят ли они ещё когда-нибудь родину.

Вскоре появились люди из другого отряда. Батыр заметил их сразу. Они отличались от людей Мансура. Более грубые. Более нервные. В их глазах не было спокойной уверенности. Только жадность и жестокость. Они приехали за товаром. И этим товаром были люди.

Мансур вышел им навстречу. О чём-то коротко переговорил на дари. Затем повернулся к пленным. Окинул взглядом строй. И показал на нескольких человек.

— Эти.

У Батыра внутри всё оборвалось. Моджахеды грубо вытащили из строя четверых солдат. Один из них был совсем молодым. Тот самый парень, который ещё вчера шутил на броне. Он сразу понял, что происходит. Начал вырываться.

— Нет!

Его ударили прикладом в лицо. Он упал на колени. Кровь мгновенно залила подбородок.

— Батя!

Он смотрел прямо на Батыра. Как на последнюю надежду.

— Батя, не отдавайте нас!

Батыр рванулся вперёд. Инстинктивно. Не думая. Не рассчитывая силы. Сразу несколько автоматов направились ему в грудь. Щелкнули затворы. Мир замер.

Мансур заметил это. Подошёл почти вплотную. Настолько близко, что Батыр видел каждую морщину на его лице.

И тогда афганец тихо сказал по-русски:

— Запомни.

Пауза.

— Вас предали не мы.

Сердце Батыра словно остановилось.

— Вас продали свои.

Мансур смотрел ему прямо в глаза. Спокойно. Без злорадства. Без насмешки. Словно сообщал давно известную истину. Которую Батыр просто ещё не хотел принимать. Затем он отвернулся. И всё закончилось. Четверых увели в горы. Молодой солдат ещё кричал что-то. Потом его голос растворился среди скал. Навсегда. Больше Батыр их никогда не видел.

Когда воспоминание оборвалось, в гостиной стояла тишина. Такая плотная, что было слышно, как за окнами шелестят листья. Никто не решался заговорить первым.

Генерал Дубанаев медленно снял очки. Потёр переносицу. И глухо произнёс:

— Вот таких людей в Союзе потом объявляли предателями.

Он покачал головой.

— А настоящие предатели сидели в кабинетах и спокойно делали карьеру.

Никто не возразил. Потому что возразить было нечего.

Кубат смотрел на Батыра так, словно видел его впервые. Не легенду. Не историю из рассказов отца, а на человека, настоящего, пережившего то, что трудно представить.

— И всё списали на Батыра байке, — тихо сказал он.

Генерал кивнул.

— Кубат пошёл по моим стопам. Сейчас считается одним из лучших оперов.

Батыр перевёл взгляд на сына своего командира. Тот немного смутился. Словно ему было неудобно слышать похвалу. И Батыр неожиданно увидел в нём молодого Дубанаева. Тот же взгляд. Та же прямота. Та же внутренняя твёрдость.

Некоторое время все молчали. Потом Батыр опустил глаза.

— Вот так я и стал врагом собственной страны.

Слова прозвучали спокойно. Но от этой спокойности становилось только тяжелее.

Генерал поднял голову. В его глазах появилась злость. Старая. Давно накопившаяся.

— Ловко они тебя сделали крайним.

Он сжал пальцы в кулак.

— Очень ловко.

За окнами окончательно стемнело. На террасе загорелся свет. Тёплый жёлтый круг в ночи. Но внутри дома всем было не по себе. Слишком многое вдруг стало понятным.

— Ты всегда шёл туда, где трудно, — тихо сказал генерал. — Где другие обходили стороной.

Он грустно усмехнулся.

—Я думал, далеко пойдёшь...Не знал, что настолько далеко.

Фраза повисла в воздухе. Батыр молчал. Генерал долго смотрел на него. Потом спросил:

— И всё-таки... мне не верится, что тебя просто так взяли.

Батыр поднял глаза. Взгляд его вдруг стал жёстким. Таким, каким его, наверное, помнили ещё в молодости.

— А мне не верится, что нас не сдали.

Тишина. Дубанаев не отвёл взгляд. Они смотрели друг другу в глаза долго. Слишком долго. Наконец генерал тихо спросил:

— Скажи честно...

Он замолчал, подбирая слова.

— После всего этого... ты остался тем же человеком?

Батыр ответил не сразу. Где-то за окном шумел ветер. Качались яблони. Скрипнула ветка. Прошла почти минута.

— Не знаю.

Он медленно покачал головой.

— Честно... не знаю.

Пауза.

— Тот Батыр умер очень давно.

Никто не произнёс ни слова. Потому что все понимали: это была правда. Когда-то он хранил верность прошлому. Теперь он хранил верность жизни. И, возможно, именно поэтому сумел вернуться.

Позже, уже вернувшись в квартиру Азата, Батыр долго лежал без сна. Темнота комнаты давила на него, а мысли вновь и вновь возвращали к разговору с генералом Дубанаевым. Каждое слово, каждый взгляд, каждая недосказанная фраза словно продолжали звучать в тишине.

Он переворачивался с боку на бок, пытаясь найти удобное положение, но покоя не было. Слишком многое из услышанного не укладывалось в голове. Слишком многое заставляло по-новому взглянуть на прошлое, которое он столько лет считал давно похороненным.

Лишь под утро усталость наконец взяла своё. Сон накрыл его неожиданно, тяжёлой волной. И снова пришла мать. Батыр стоит на пороге родного дома. Солнечный свет. Запах свежеиспечённого хлеба. Во дворе сушится бельё. Из кухни доносится звон посуды. И вдруг он понимает, что снова молод. Что войны ещё не было, и, что впереди целая жизнь.

Из дома выходит мать. Такая, какой он запомнил её навсегда, молодая, живая. Она улыбается. Будто он вернулся всего на час позже обычного.

— Батыржан...

В руках у неё дымящаяся миска лапши. Самого обычного. Домашнего. Того самого. От запаха у него перехватывает дыхание.

Он делает шаг вперёд. Потом ещё один. Но дом вдруг начинает удаляться. Словно уплывает.

— Мама...

Она всё так же улыбается.

— Устал, балам?

Голос тихий. Тёплый. Такой, каким он помнил его всю жизнь. Батыр хочет ответить. Но не может. В горле стоит ком.

— Я вернулся...

Мать качает головой. Словно знает что-то, чего не знает он.

— Нет ещё.

Пауза.

— Но дорогу ты уже нашёл.

Он тянется к ней. Изо всех сил. Но между ними начинают подниматься горы. Те самые. Афганские. Серые. Бесконечные. Мать становится всё дальше, все неяснее. И только голос ещё звучит.

— Иди домой, балам...

— Я иду...

— Я знаю.

Утро. Батыр просыпается резко. В комнате тихо. Серый рассвет пробивается сквозь шторы. На столе стоит чашка остывшего чая.

Он долго сидит неподвижно. Словно всё ещё слышит её голос. Потом медленно проводит ладонью по лицу. Впервые за много лет внутри появляется не боль. Не злость. Не желание выжить. А цель.

Он встаёт. Подходит к окну. Смотрит на просыпающийся город. И тихо произносит:

— Я иду к тебе, мама.

***

Кладбище встретило его ветром. Сухая трава тихо шуршала между могилами, словно перешёптывались давно ушедшие люди. Над холмами медленно плыли облака. Было тихо. Так тихо, как не бывает в городе. Батыр шёл медленно, сжимая в руке букет простых полевых цветов. Он специально купил их по дороге. Не розы, не дорогие букеты. Именно такие цветы его мать любила ставить летом в старую стеклянную банку у окна.

Он сразу узнал её могилу. Хотя никогда прежде здесь не был. Будто все эти годы какая-то невидимая нить вела его именно сюда.

Он остановился. На памятнике была фотография. Молодая. Намного моложе той женщины, которую он видел в своих последних воспоминаниях. Мать смотрела на него спокойно и немного грустно. Словно знала, что он всё-таки придёт.

Батыр долго стоял молча. Потом осторожно положил цветы. Опустился на колено и провёл ладонью по холодному камню. Пальцы дрогнули.

— Здравствуй, мама...

Голос прозвучал хрипло. Словно за двадцать лет он так и не научился произносить эти слова.

Ветер стал сильнее. Где-то далеко закаркала ворона. Батыр сел рядом с могилой прямо на землю. Как когда-то мальчишкой садился возле матери, когда она чистила картошку во дворе их старого дома. Он смотрел на фотографию и вдруг понял, что совершенно не знает, с чего начать.

Двадцать лет. Двадцать долгих лет. Как рассказать об этом за несколько минут? Как объяснить плен, горы, страх, голод, бессонные ночи и бесконечную тоску по дому?

Он тяжело вздохнул.

— Я всё выдержал...

Слова прозвучали почти шёпотом.

— Слышишь? Всё выдержал.

Он опустил голову. Перед глазами вдруг вспыхнули воспоминания. Колючая проволока. Глиняные стены. Крики. Пыльные афганские дороги. Лица людей, которые давно остались в прошлом. Лица тех, кто не вернулся. Лица тех, кого увели в горы навсегда.

Батыр закрыл глаза.

— Я вернулся...

Горло перехватило. Он замолчал. Потому что дальше говорить было труднее всего. Двадцать лет он мечтал именно об этом моменте. Представлял его сотни раз. Во сне. Наяву. Во время молитв. Во время долгих бессонных ночей.

Ему казалось, что когда он вернётся домой, мать обязательно встретит его. Откроет дверь. Улыбнётся. Скажет: «Батыржан, ты опять не поел». Но дома её больше не было. Остался только этот камень. И фотография. И ветер.

Он положил ладонь на памятник. Холодный гранит медленно нагревался от тепла его руки. И вдруг Батыр почувствовал странное спокойствие. Будто мать действительно сидела рядом. Слушала его. Как слушала всегда. Не перебивая. Не осуждая. Просто слушая.

Он стоял у могилы так, словно разговаривал не с камнем, а с живым человеком. Будто все эти двадцать лет были лишь долгой дорогой, которая наконец закончилась. На глаза навернулись слёзы. Первые за многие годы. Но он не стал их прятать. Перед матерью не нужно было быть сильным. Перед матерью можно было просто быть сыном.

— Прости, что не успел попрощаться...

Ветер качнул цветы. Батыр смотрел на них долго. Потом медленно поднял ладони. Прочитал молитву. Провёл руками по лицу. Посидел ещё немного. Молча. Ни о чём не думая. Просто рядом. Как будто наверстывал двадцать потерянных лет.

Наконец он поднялся. Колени неприятно заныли. Возраст уже напоминал о себе. Он ещё раз посмотрел на фотографию. И неожиданно улыбнулся. Совсем слегка.

— Я ещё зайду, мама. Обязательно.

После этого он повернулся и пошёл к выходу. Не оглядываясь. Потому что впервые за очень долгое время чувствовал не боль, а покой. И где-то высоко над кладбищем продолжал шуметь ветер. Словно кто-то тихо благословлял его дорогу домой.

***

На следующий день Азат повёз Батыра в свой офис. Небольшое охранное агентство располагалось на первом этаже старого здания. Ничего роскошного: скромная вывеска, узкий коридор, несколько кабинетов. За стеклянной дверью шумела обычная рабочая жизнь. Молодые сотрудники просматривали записи с камер наблюдения, заполняли журналы, отвечали на звонки.

Когда в помещение вошёл Батыр, разговоры на мгновение стихли. Молодые охранники невольно подняли головы. Перед ними стоял седой мужчина с прямой осанкой и внимательным взглядом человека, привыкшего замечать всё вокруг. Никто из них не знал, кто он такой. Но каждый почувствовал в нём что-то необычное.

Азат спокойно махнул рукой:

— Работайте, ребята.

Они прошли в его кабинет.

Здесь всё было по-домашнему просто. Старый письменный стол, шкаф с папками, чайник на подоконнике. На стене висела пожелтевшая фотография. Молодые сотрудники уголовного розыска.

Батыр подошёл ближе. Он сразу узнал лица. Азат. Тимур. Он сам. Молодые, сильные, уверенные, будто вся жизнь ещё впереди.

Несколько секунд он молча смотрел на снимок. Казалось, этот человек на фотографии был кем-то другим. Человеком из другой эпохи.

Азат поставил чайник и достал две чашки.

— После отставки долго не знал, куда себя деть, — сказал он. — Потом решил открыть агентство.

Он пожал плечами.

— Хоть какое-то дело.

Батыр продолжал рассматривать фотографию. Двадцать лет назад они мечтали ловить преступников, защищать людей и менять мир к лучшему. Теперь один из них лежал в земле.

Другой занимался охранным бизнесом. А третий только учился жить заново.

Азат поставил перед ним чашку.

— Люди нужны толковые.

Он сел напротив и внимательно посмотрел на друга.

— Не просто дубинки носить.

В кабинете повисла короткая тишина.

Потом Азат сказал то, ради чего и привёз его сюда:

— Работай у меня.

Батыр медленно перевёл взгляд на него. За этими словами скрывалось гораздо больше, чем предложение работы. Это было приглашение обратно в жизнь. В общество. В мир людей. Но главное — это был знак доверия. Такой, который нельзя купить и невозможно приказать.

Батыр долго молчал. Он понимал, что за двадцать лет многое изменилось. Изменились города. Изменились законы. Изменились люди.

Только некоторые вещи оставались прежними. Например, дружба.

— Я двадцать лет выпал из жизни, Азат, — тихо сказал он.

Азат усмехнулся.

— Навыки не ржавеют.

Потом добавил уже серьёзно:

— Мне нужен человек, которому я доверяю.

Батыр опустил глаза. За все годы плена он слышал множество слов. Угрозы. Ложь. Обещания. Приказы.

Но эти простые слова тронули его сильнее многих других. Потому что были настоящими.

Доверие. Вот чего ему не хватало все эти годы.

Он медленно кивнул.

— Есть одно условие.

Азат улыбнулся.

— Началось...

— Мне нужен зал.

— Зал?

— Для тренировок.

Азат удивлённо поднял брови.

— Каждый день?

— Каждый день.

Потом Батыр немного помолчал и добавил:

— И твоих ребят буду учить.

— Чему?

На лице Батыра впервые появилась едва заметная улыбка.

— Драться правильно.

Он сделал небольшую паузу.

— Постоять за себя. И защищать слабых.

Азат несколько секунд смотрел на него. И вдруг рассмеялся. Громко и искренне. Так смеются люди, которые внезапно понимают, что ничего не потеряли. Что их друг остался тем же человеком, каким был когда-то.

— Вот теперь узнаю старого Батыра.

Он протянул руку. Батыр крепко пожал её.

В этот момент он впервые после возвращения почувствовал не просто облегчение. Он почувствовал цель. Человек может потерять дом. Семью. Годы жизни. Но пока он нужен кому-то, пока способен приносить пользу, он остаётся живым.

Именно поэтому, выходя из кабинета Азата, Батыр впервые за долгое время смотрел вперёд, а не назад. Его дорога домой продолжалась. Но теперь она вела не только к прошлому. Она вела в будущее.

***

Сумерки медленно опускались на лагерь. Горы вокруг становились чёрными. Между глиняными постройками горели костры. Над котлами поднимался дым.

Батыра привели на площадку в центре лагеря. Рядом стояли вооружённые люди. Молодые.

Старые. Седые полевые командиры. Все смотрели на пленного офицера одинаково внимательно. Словно ждали представления.

Мулла Мансур сидел на ковре возле костра. Перед ним лежал автомат. Он долго молчал, изучая Батыра. Потом заговорил:

— Ты сильный человек.

Переводчик не понадобился. Мансур говорил по-русски почти без акцента.

— Я видел, как ты дрался.

Батыр ничего не ответил.

— Таких людей убивать жалко.

Мансур указал рукой на лагерь.

— Здесь теперь твой дом.

Пауза.

— Ты должен принять ислам и взять в руки оружие.

Вокруг сразу стало тихо. Даже разговоры у дальних костров затихли. Все ждали ответа. Батыр смотрел прямо в глаза Мансуру. Он уже понимал правила этой игры. Ему предлагали не жизнь. Ему предлагали выбор между жизнью и совестью.

— Я приму ислам, — спокойно сказал он.

Несколько человек одобрительно закивали.

Но Батыр продолжил:

— Но оружие в руки брать не буду.

Наступила такая тишина, что стало слышно потрескивание дров в костре. Один из молодых моджахедов резко вскочил.

— Он издевается!

Другой передёрнул затвор автомата. Третий выкрикнул что-то на дари. Лица вокруг мгновенно изменились. Теперь они смотрели не на пленного. На смертника. Мансур не двигался. Только продолжал внимательно смотреть на Батыра.

— Почему?

Батыр ответил не сразу.

— Потому что я не буду стрелять в своих.