Лина Винц
Наследница Нави

Глава 1. По праву крови

Я изо всех сил пыталась сосредоточиться на монотонном бубнеже профессора Волынского, но в четыре часа вечера, после нескольких лекций подряд, это было почти невозможно.

— Следует понимать, господа студенты, — профессор Волынский постучал серебряным наконечником трости по кафедре, — что договоры старых домов не являются декоративной частью семейного архива.

В аудитории кто-то тихо хихикнул. Профессор поднял глаза поверх очков.

— Вы можете смеяться, господин Вяземский, но ровно до того момента, пока ваш собственный родовой нотариус не напомнит вам о пункте тринадцать в брачном контракте вашей прабабки.

По рядам прошла волна смешков, уже сдержаннее прежней. Кирилл Вяземский сидел через два места от меня, вытянув длинные ноги так, будто аудитория была продолжением его гостиной. Он был красив той уверенной, старой красотой, которую обычно пишут на портретах в фамильных особняках: прямой нос, внимательные серые глаза, тонкая усмешка, дорогой мундирный пиджак с тёмно-синим кантом. Но красивые богатые люди редко выглядят виноватыми, как и он сегодня. Он повернул голову ко мне и улыбнулся так, словно мы были давними друзьями.

— Лебедева, — сказал он достаточно тихо, чтобы профессор не услышал, и достаточно громко, чтобы услышали все вокруг. — Может, спросите у своих воображаемых друзей, действуют ли родовые договоры на психически нестабильных?

Несколько девушек на переднем ряду захихикали, они никогда не упускали случая наигранно посмеяться даже над самой плоской шуткой, если была надежда, что красивый молодой граф их заметит. Я опустила глаза в конспект. Ничего нового он не придумал: те же надоевшие остроты, которые нужно просто пропускать мимо ушей. Просто пропускать. Чернила в ручке закончились ещё утром, но я продолжала водить пустым стержнем по бумаге, оставляя едва заметные борозды и старательно изображая безразличие.

— Лебедева? — Кирилл склонился чуть ближе. Я почувствовала запах дорогого одеколона и полной безнаказанности. — Или сегодня ваши невидимые друзья заняты?

— Замолчите, Вяземский.

За четыре года учёбы здесь ничего не изменилось, я так и не научилась игнорировать его язвительные комментарии.

Профессор Волынский замолчал на середине фразы. Аудитория замерла в ожидании продолжения их любимого спектакля «нестабильная Лебедева». Я поняла свою ошибку в ту самую секунду, когда звук моего голоса отскочил от лепнины потолка и умер где-то под гербом над кафедрой.

Кирилл медленно поднял брови, изображая невинное изумление.

— Я?

На задних рядах кто-то зашептался.

— Опять началось.

— Она с кем вообще разговаривала?

— Со стулом, наверное или голосами в голове.

Профессор Волынский смотрел на меня не со злостью, а с усталостью, к которой я давно привыкла. Так смотрели все преподаватели, что однажды уже вызывали меня после семинара и спрашивали, всё ли у меня в порядке, не нужна ли консультация университетского врача. Я отвечала, что всё хорошо, и у меня есть справка от психолога. В отличие от воспитателей детского дома, университетские преподаватели оставляли меня в покое довольно быстро, убеждённые, что в двадцать два года взрослый человек способен позаботиться о себе сам.

— Госпожа Лебедева, — сказал профессор наконец, — если у вас есть замечание по теме занятия, озвучьте его для всех.

— Нет замечаний, ваше превосходительство, — только это я и смогла выдавить из себя жалобным голосом.

— Тогда не мешайте лекции.

— Да, ваше превосходительство. Прошу прощения. — я смущенно поклонилась и села обратно на свое место. Хоть ситуации похуже и сопровождали меня на протяжении последних четырех лет в этих стеная, мне все равно было стыдно и неловко каждый раз, когда в шутки наглого графа вмешивались преподаватели.

Кирилл улыбнулся шире. Как же мне хотелось стереть эту наглую ухмылку с его лица.

К концу лекции слухи уже успели измениться. По версии хихикающих одногруппниц, я не просто разговаривала со стулом, а приказала самому графу Вяземскому замолчать от имени духов университета. К тому моменту, когда студенты потянулись из аудитории в коридор, к истории добавились проклятый угол, мёртвый студент из прошлого века и неудачный приворот. Глупцы, приворотов не существует.

Я медленно собрала тетради и пережидала толпу. Сил противостоять графу и его свите у меня не осталось совсем. Но сегодня Кирилл не желал упускать свою минуту славы и не ушёл сразу. Он остановился у двери, положив ладонь на резную ручку, и обернулся.

— Лебедева, — сказал он. — Вы сегодня особенно выразительны. Сезонное обострение или просто стипендия задерживается?

Его друзья засмеялись.

— Не переживайте, граф. Если стипендия задержится, я не приду занимать у вас.

— А жаль, — Кирилл сделал вид, что задумался. — Хотя, признаться, я вам даже завидую. У вас, в отличие от большинства из нас, собеседники никогда не заканчиваются. Удобно, когда семья, — он особенно выделил это слово, — это кто угодно, кого сама себе придумаешь.

Несколько человек засмеялись уже тише, будто и сами почувствовали, что шутка перешла черту.

— Может быть. Зато мои воображаемые друзья хотя бы искренне рады меня видеть, в отличие от вашей семьи.

Смех оборвался на полуслове. Кирилл посмотрел на меня внимательнее, словно хищная птица.

— Осторожнее, Лебедева, — мягко сказал он. — У вас и так не самая прочная репутация.

— Какая есть.

Я быстро прошла мимо него, не поднимая головы. На этот раз никто не толкнул меня плечом, но не потому, что пожалели, а потому что всем стало любопытно, чем всё закончится. Но, видимо, после пяти лекций даже у благородного графа Вяземского не осталось столько энергии, и он лишь тихо рассмеялся мне вслед. Этот смех был хуже любого оскорбления.

Коридор университета был полон голосов студентов и запаха кофе из автоматов. За высокими окнами моросил ноябрьский дождь. По двору скользили чёрные зонты, у главных ворот останавливались автомобили с гербовыми номерами. Уже стемнело — я ненавидела осень и зиму в этом городе, где увидеть единственный солнечный луч было настоящей удачей.

Вдруг в отражении окна за моим плечом мелькнуло что-то тёмное. Я резко обернулась. Коридор был полон студентов, ничего необычного, насколько это вообще было возможно.

У колонны я заметила Виктора Берестова. Он учился со мной на одном курсе и по популярности почти не уступал графу Вяземскому, несмотря на отсутствие благородного происхождения. Но, в отличие от графа, Виктор никогда не шутил надо мной, но и в наших ежедневных перепалках с Вяземским тоже участия не принимал.

— Лиза, ты как? — спросил он, подойдя ко мне. От Виктора всегда исходило что-то неправильное: не зло и не тьма, а скорее что-то холодное, необычное для человека.

— Всё в порядке.

— Вяземский перегнул.

— Вяземский всегда перегибает.

— Я могу… поговорить с ним, — Виктор неловко сунул руки в карманы.

— Правда? — я усмехнулась. Только рыцаря на белом коне мне не хватало.

— Я не в этом смысле. Не угрожать. Просто сказать, чтобы отстал, — Виктор покраснел.

— И он, конечно, послушает. Спасибо, но мне не нужна помощь.

Кирилл Вяземский был графом, наследником старого рода, любимцем декана и будущим председателем совета министров, если не испортит себе биографию слишком громким скандалом. Виктор Берестов был просто харизматичным студентом с большим будущим. Я же была никем, сиротой со странной репутацией, которая изо всех сил училась, чтобы попасть в Императорский Санкт-Петербургский университет. Единственным разумным выходом было игнорировать Вяземского ещё два года, до выпуска. В конце концов, он должен был когда-нибудь повзрослеть, или устать.

Виктор кивнул, будто ожидал именно такого ответа, и достал из папки несколько листов.

— Дописал конспект с прошлой лекции. Ты тогда ушла раньше.

— Спасибо, — я взяла листы. Наши пальцы случайно соприкоснулись, и по коже словно скользнула молния. Я резко отдёрнула руку.

— Ой, током ударило. Прости, когда холодает, я всех «бью» из-за дурацких свитеров, — он потёр пальцы.

— Ну да… — скептически протянула я. На миг мне показалось, что холод вокруг него стал сильнее, а воздух между нами натянулся тонкой невидимой нитью. В этот момент где-то у лестницы раздался голос Кирилла:

— Берестов, осторожнее. Ещё немного и она решит, что ты её новый воображаемый жених.

Снова смех. Я поблагодарила Виктора ещё раз и молча пошла к выходу.

Дождь усилился. Я раскрыла зонт, но спицы погнулись ещё месяц назад, когда Никки уселся на него пушистыми лапами. Порыв ветра вывернул зонт наизнанку.

— Предатель.

— Лебедева разговаривает с зонтом! — донеслось откуда-то с крыльца.

Я не обернулась. До общежития было пятнадцать минут пешком. Через главный проспект, мимо книжных магазинчиков и кондитерской «Северная корона», можно было добраться почти не промокнув, держась под козырьками. Через старый университетский сад быстрее, но темнее. В поисках тишины я выбрала сад.

Сад тянулся между старым корпусом естественных наук и новым зданием Института кибернетики. Деревья здесь стояли скрученные, будто кто-то когда-то пытался связать их в узлы. Вдоль дорожек горели фонари под старину, с холодными лампами, и свет ложился на мокрый гравий бледными пятнами.

Я быстро шла по тёмной аллее, когда снова почувствовала это. Взгляд. Это был не человеческий интерес, или насмешливое внимание одногруппников, а что-то другое, будто сама тьма, тяжёлая и неподвижная, наблюдала за мной.

Я остановилась. По коже пробежал холод. Дождь шелестел в кронах. Где-то на проспекте звякнул трамвай. По дорожке впереди пробежала рыжая потерявшаяся собака с оборванным поводком. Она тоже остановилась, посмотрела в сторону старой оранжереи и тихо заскулила.

«Не следуй за тенями», — знакомый голос, будто из прошлого, отозвался у меня в голове.

Оранжерея давно была закрыта на ремонт. Стёкла в высоких арочных окнах темнели, как слепые глаза. Света внутри не было, но в одном окне что-то шевельнулось. Тень. В следующий миг из-за тучи выскользнула луна, и стекло блеснуло. Никого. Только ржавые рамы, мокрые листья дикого винограда и отражение фонаря.

— Нервы. Может, Вяземский прав, и я и правда схожу с ума.

Рыжая собака посмотрела на меня с явным сомнением.

— У тебя тоже нервы, иди домой, — я махнула ладонью, и собака убежала.

Я пошла дальше. Когда я добралась до общежития, то насквозь промокла. Я тихо поздоровалась с комендантом, тётей Зиной, на входе. Та, как обычно, была погружена в вязание шарфа и очередную серию сериала на канале Россия про провинциалку, приехавшую покорять столицу.

Едва я зашла в комнату, банковское приложение прислало уведомление о покупке трёх бутылок виски с доставкой в общежитие.

— Никки, — крикнула я вместо приветствия, — ты опять пользовался моей картой?!

— Технически, — Никки зевнул, показав белые клыки, — твоя стипендия назначена для обеспечения достойных условий жизни. Я живу с тобой. Мои условия были недостойными.

На его наглой морде не читалось ни капли раскаяния.

— Виски?! Как алкоголь повысит условия твоей жизни? Я бы поняла, если бы ты кошачью мяту заказал.

— Не смей сравнивать меня с животным, — он недовольно блеснул жёлтыми глазами.

— Ладно-ладно. Но если так пойдёт дальше, мне не на что будет жить!

— Не моя проблема, что государство так плохо заботится о своих студентах.

— Оно заботится хорошо. Просто никто из чиновников не рассчитывал, что стипендия должна ещё и кормить кота-алкоголика, — буркнула я. С Никки спорить было бесполезно. Понятие стыда и сожаления ему никогда не были знакомы.

Моё ворчание прервал звонок в дверь. За ней стоял курьер с коробкой.

— Доставка. Распишитесь.

— Хорошо, — моё недовольное лицо и содержимое коробки явно смутили курьера. Когда я протягивала ему бумагу и ручку обратно, Никки прыгнул ему на голову, и молодой человек резко пригнулся.

— Простите моего кота, — невинно сказала я.

— Какого кота? — удивился курьер. — Вы, студенты, совсем себя не жалеете. Вам надо больше отдыхать. И мне тоже, — с этими словами он быстрым шагом удалился по коридору, нервно оглядываясь.

— Отлично, теперь и он думает, что я сумасшедшая, — я закрыла дверь. — Никки, перестань меня так подставлять.

— Это ваша вина, что люди давно разучились видеть Навьи, — он поднялся на задние лапы и с энтузиазмом принялся открывать коробку.

— Но ты же можешь им показываться, если захочешь. Скажи ему, Афанасий.

Домовой, методично подметавший угол комнаты, повернулся в нашу сторону, но ничего не сказал. Из-под колпака виднелись только большой нос и борода, и понять, осуждает он меня или сочувствует, было трудно. Он помолчал несколько секунд, развернулся и продолжил подметать. Это было его любимое занятие: в те редкие дни, когда я оставалась дома весь день, он проходился по полу не меньше семи раз подряд. Хорошо, что я жила в маленькой комнатушке общежития, а не в большом доме.

Развесив мокрую одежду на батарее, я села за стол готовиться к завтрашним лекциям. Но едва я открыла сумку, чтобы достать ноутбук и конспекты, из нее выпрыгнуло существо размером с ладонь. Серая, как старая зола, кожа туго обтягивала острые кости, будто плоть давно покинула это маленькое тело. Из-под спутанных клочьев волос выглядывало узкое лицо со ртом, растянутым в кривой улыбке, полной острых зубов. Огромные чёрные глаза не отражали света, а будто впитывали его, превращая даже солнечный день в сумерки. Длинные пальцы с чёрными когтями нервно перебирали воздух, словно невидимые нити чужой судьбы. Существо не рычало и не шипело, а тихо, почти ласково хихикало.

Афанасий среагировал мгновенно и ударил существо метёлкой по лбу. Злыдень схватился за лоб и присел, издавая жалобный звук, похожий на плач.

— Лиза, как ты умудрилась притащить домой Злыдня?! — Никки подошёл и поднял его за шкирку лапой. — Быстро положи его в пакет и подкинь соседям. Или на улицу.

Злыдень безвольно болтался в лапе Никки, потирая лоб. На тёмных глазах выступили капли слёз.

— Так, прекратите драться! — я внимательно смотрела на Злыдня. Такое соседство было нежелательным, но что-то в его силуэте, в самом его присутствии казалось мне очень знакомым. Я достала с полки шоколадное печенье и отломила кусочек. Запах моментально привлёк внимание Злыдня, и тот, продолжая болтаться в лапе Никки, потянулся к угощению.

— Отпусти его.

— Лиза, ты с ума сошла! От него одни беды будут.

— Всё в порядке, отпусти.

Никки нехотя поставил малыша на пол. Афанасий встал рядом, крепко сжимая метёлку двумя руками. Злыдень осторожно сделал пару шагов ко мне и неуверенно взял протянутый кусочек и с нескрываемым удовольствием принялся жевать.

— У тебя есть имя? — спросила я.

— Отлично, теперь мы ещё и беседы с ним ведём, — насупился Никки.

— Лапка, — ответил Злыдень, продолжая чавкать печеньем.

— Необычное имя… Лапка, если хочешь, можешь остаться у меня, но при одном условии: никаких пакостей. Будешь хорошо себя вести, получишь печенье, — я старалась говорить как можно строже. Пусть он и маленький, но Никки был прав, бед он мог принести немало.

Лапка посмотрел на меня с удивлением, потом на печенье, на Афанасия и снова на меня.

— Хорошо, — хриплым голосом сказал он.

— Лиза, он же тёмный! — возмутился Никки.

— Это говорит абсолютно чёрный кот.

— Я не про это.

— Хватит спорить. Договор есть договор. Больше никаких драк.

Афанасий ещё несколько секунд молча смотрел на Злыдня, а затем вновь взялся за метлу.

Я переписала конспект Вити, налила Афанасию молока, дала Лапке печенье, а себе и Никки разогрела два кусочка пиццы, выслушав по его жалобы на отвратительную еду. За ужином я включила на ноутбуке новостной канал. В это время шла трансляция визита цесаревича Александра в Букингемский дворец.

— Как ты узнала, что Злыдню понравится печенье? — спросил Никки, отпивая виски.

— Я думала, все знают, что им нравится, — я откусила пиццу, не отрывая глаз от экрана.

На экране показывали лондонский дождь, ровные шеренги гвардейцев, флаги под влажным ветром, чёрные автомобили у ворот дворца и толпу журналистов за ограждением. Всё это выглядело так далеко от моей комнаты с облупленной краской, стопкой конспектов и узкой кроватью, что почти казалось выдумкой.

Из автомобиля вышел цесаревич Александр, и я затаила дыхание. Он был красив, но не просто «симпатичный», как Кирилл Вяземский, который знал о собственной красоте и пользовался ею так же легко, как титулом. Александр был высок, строен, в тёмном военном мундире, без лишней пышности, но с той безупречной строгостью, от которой каждая линия казалась значимой. Серебряный аксельбант на плече, узкая орденская лента через грудь, воротник с тонким золотым шитьём. Его образ был не роскошью, а знаком власти, о которой не нужно кричать.

Ветер выбил прядь каштановых волос, и он, кажется, даже не заметил. Лицо спокойное, ясное, с прямым носом и строгими карими глазами. Он коротко, сдержанно улыбнулся кому-то из встречающих, но в этой улыбке было что-то настоящее. Не дружелюбное тепло, скорее усталость человека, который слишком хорошо знает, что на него смотрит весь мир, и всё равно умеет оставаться живым под этим взглядом.

С каждым появлением в новостях его имя обрастало новыми слухами. Отсутствие брачных договорённостей в двадцать шесть лет называли неслыханной небрежностью со стороны императора Николая III. Но тот объяснял это любовью к старшему сыну и желанием подарить ему хоть немного свободы в выборе будущей императрицы, что журналисты считали на редкость прогрессивным подходом.

Идеальный образ цесаревича вдохновил бесчисленные телесериалы и истории в интернете: все с одним и тем же сюжетом, где простая девушка из глухой деревни приезжает в столицу, и наследник, несмотря на все препятствия, безоглядно в неё влюбляется. Самые смелые романы цензурировали, но даже это лишь подогревало интерес к цесаревичу, укрепляя влияние будущего императора Российской империи.

— Хватит вздыхать, — сказал Никки. — От романтической глупости в комнате сыреет воздух.

— Я не вздыхаю, просто смотрю новости. Это важное политическое событие.

Это была ложь. Я вздыхала и с горечью понимала, что нам никогда не суждено встретиться. Камера снова поймала Александра у входа во дворец. Он на секунду задержался, прежде чем войти внутрь. Ветер поднял край его шинели, и в этот момент он выглядел не политиком и не наследником престола, а героем старинной сказки, по ошибке оказавшимся в современном мире и теперь вынужденным улыбаться журналистам, хотя за его спиной всё ещё стоят тени мёртвых царей.

Когда репортаж закончился, я закрыла ноутбук и посмотрела в окно. Дождь давно прекратился.

— На меня сегодня смотрели, — сказала я, вглядываясь в темноту за стеклом.

— Кто? — Никки насторожился.

— Не знаю.

— Человек?

— Не знаю.

— Живой?

— Не знаю.

Комната стала тише, за стеной кто-то включил музыку, в коридоре хлопнула дверь, а по трубам прошёл глухой стук отопления. Обычные звуки общежития, но я вдруг почувствовала, насколько они тонкие, словно бумага, натянутая поверх чего-то глубокого и тёмного.

— Где? — спросил Никки.

— В парке. У старой оранжереи. Мне показалось, что кто-то стоит за окном.

— Показалось?

Никки спрыгнул на пол и подошёл к окну. Снаружи темнел двор. Под фонарём курили двое студентов. Всё выглядело обычным. Почти, но Никки долго вглядывался в темноту.

— Сегодня больше не выходи, — сказал он.

— Почему? — я не ожидала от него такой реакции. Надеялась, что он просто посмеётся и скажет, что даже для человека, способного видеть Навьи, у меня слишком разыгралось воображение.

— Потому что, если тебе кажется, что за тобой смотрят, иногда это значит, что за тобой смотрят.

По спине пробежал холод.

— Ты что-то видишь?

— Нет.

— Тогда почему ты так говоришь?

— Потому что мне не нравится, когда я ничего не вижу.

Если Никки ничего не видел, но чувствовал опасность, значит, опасность умела прятаться. Тишина стала густой.

— Хватит меня пугать, Никки. Вряд ли потусторонним силам Нави нужна бедная студентка. А если это был человек, то тем более, у меня и красть нечего. Всё, пора спать.

Я выключила свет и легла. Афанасий заботливо поправил одеяло и ушёл спать в угол. Лапка посмотрел на меня, на Афанасия и отправился в противоположный угол комнаты. Никки, как обычно, вытянулся на краю кровати рядом со мной.

Утром я проснулась не от будильника, а от тяжести в груди. Сверху сидел Никки и смотрел на меня.

— Ты жива, — сказал он.

— Какое разочарование.

— Не шути о смерти до завтрака. Ещё призовёшь ненароком служителей Велеса.

— Ты сидишь на мне.

— Я охраняю.

— Ты тяжёлый.

Я попыталась сдвинуть Никки локтем, но он лишь распластался ещё шире, как чёрное меховое проклятие. Я повернула голову. Афанасий уже подметал пол, а Лапка с интересом наблюдал за ним, не решаясь подойти ближе. За окном стояло тусклое петербургское утро, в котором день не начинается, а просто соглашается на время заменить ночь. Небо висело низко, мокрые крыши общежитий блестели, как рыбья чешуя, а где-то за корпусами университета гудела трамвайная линия.

— Я не пойду сегодня в университет, — сказала я в потолок.

Никки прищурился.

— Пойдёшь.

— Нет. Там опять будет одно и то же: смешки, комментарии, и в центре всего неподражаемый граф Вяземский. Хочу день отдыха от его наглой ухмылки.

— У тебя семинар по юриспруденции.

— Тем более не пойду.

— И стипендиальная комиссия через неделю.

Это был удар ниже пояса. Стипендия держала меня в университете, в общежитии и вообще в жизни, где были горячая вода, еда и возможность покупать учебники не только в пиратских электронных копиях. Её даже хватало на виски для кота. Императорская академическая стипендия имени великой княжны Татьяны выдавалась сиротам, успешно окончившим государственные пансионы и поступившим в высшие учебные заведения. Звучало красиво. На деле университет считал каждый мой пропуск, каждую оценку, каждый странный инцидент, каждую жалобу преподавателей и каждый слух, способный превратиться в докладную записку. А слухи вокруг меня плодились быстрее домовых на заброшенной даче, не без помощи одного раздражающего графа.

— Я же могу заболеть.

— Ты плохо врёшь.

— У меня температура.

Никки положил лапу мне на лоб.

— У тебя отчаяние. Оно не освобождает от семинаров. Если граф так тебя достаёт, могу поговорить с домовыми и банниками, они устроят ему весёлую жизнь.

— Нет. Нельзя, чтобы Явь и Навь пересекались таким образом.

— Откуда такие правила? — удивился Никки.

— Всегда же были.

В хаосе маленькой комнаты я не могла найти ключи и студенческий.

— Лапка! — грозно сказала я.

Злыдень стыдливо протянул мне студенческий и ключи, тихо хихикая.

— Я же говорил, что оставлять его плохая идея, — наставительно заметил Никки.

— Так, никаких драк, — я строго посмотрела на Афанасия и Лапку. — Никки, ты за старшего. Пока.

К половине девятого я уже шла к университету, кутаясь в тёмное пальто. Дождь закончился, но воздух остался влажным и холодным. У ворот уже толпились студенты. Графа Вяземского невозможно было не заметить. Он стоял у ступеней главного корпуса в окружении своих обычных спутников: двух молодых дворян с одинаково фальшивыми улыбками, дочери сенатора Лидии Оболенской и ещё нескольких студентов, чьи фамилии открывали двери быстрее электронных пропусков. Кирилл смеялся над чем-то, держа в руке бумажный стакан с кофе.

Я поднялась по ступенькам, надеясь пройти мимо незамеченной, но Лидия Оболенская повернула голову.

— Лебедева, — произнесла она сладко. — Какая прелесть. Ты сегодня одна? В смысле, без своих невидимых сопровождающих.

Кирилл не сразу вмешался. Он позволил словам повиснуть в воздухе, как опытный дирижёр позволяет вступить скрипкам перед главной темой.

— Оболенская, — сказал он наконец, — ты несправедлива. Госпожа Лебедева никогда не бывает одна. У неё в голове всегда богатая внутренняя жизнь.

Смех был лёгким, почти вежливым, хотя шутка была плоской и уже сотый раз повторённой. Я давно перестала чувствовать раздражение или обиду, скорее просто усталость.

— Доброе утро, ваше сиятельство, — бросила я через плечо, проходя к двери.

Граф Вяземский шагнул в сторону, не преграждая мне дорогу полностью, но вынуждая замедлиться.

— Кирилл, — с притворным ужасом сказала Лидия, — нельзя так. Она же может обидеться и пожаловаться своему коту.

— А вы, граф, — сказала я, глядя Вяземскому прямо в глаза, — почему так интересуетесь нечистой силой? Не боитесь, что могу проклясть?

Лидия тихо ахнула. Кто-то за спиной Кирилла хихикнул и тут же замолчал. Кирилл не изменился в лице, но его взгляд стал внимательнее.

— Какая смелость с утра, — сказал он. — Неужели кофе выпили?

— Нет. Предпочитаю мятный чай. Просто ваш голос действует бодряще, что хочется побыстрее уйти.

На секунду в его глазах мелькнули удивление, растерянность и что-то похожее на грусть. Неужели его тоже можно задеть? Надо будет попробовать в следующий раз ответить жёстче. Я обошла его и вошла в корпус.

В гардеробе сидел маленький сутулый банник с кожей цвета мокрой глины.

— Нехороший барчонок, — бормотал он. — Горячей воды ему в доме не будет. Пар пойдёт холодный. Мыло в глаза. Полотенце мокрое.

— Не надо никого проклинать, — тихо сказала я.

Стоявшая рядом первокурсница вздрогнула и поспешно отошла. Я закатила глаза.

— Я не проклинаю, просто желаю бытовых неудач. Это другое.

— Спасибо, но это дела людей.

— От тебя веет тьмой, — пробубнил банник.

— Что? Я вчера подружилась со Злыднем, может, из-за этого?

— Нет, для Злыдня слишком сильная тьма. Ты странная, — и он ушёл.

Отличное начало дня. Теперь меня считали странной не только люди, но и Навьи.

Первой парой был семинар по праву у профессора Громова. Он был настолько строгий, что даже старинные портреты в аудитории казались рядом с ним недостаточно дисциплинированными. Громов не любил опозданий, украшений не по форме, пустых ответов и студентов, которые считают титул заменой подготовке. За это его уважали бедные студенты вроде меня и боялись богатые.

Я села на предпоследний ряд, ближе к окну. Виктор уже был там и молча подвинул ко мне листок. Ровным почерком на нём было написано: «Параграфы 12–15. У Вяземского доклад». Серебристый холод вокруг него сегодня был слабее, но всё же ощущался тонким звоном на краю восприятия.

— Спасибо, — тихо сказала я.

— Не за что.

Вяземский прошёл к первому ряду, положил на кафедру тонкую папку с гербом своей семьи и сел так свободно, будто семинар уже принадлежал ему. Громов вошёл ровно в девять.

— Тема сегодняшнего занятия, — сказал он, даже не поздоровавшись, — гражданское право: право собственности, сделки и договоры. Господин Вяземский, начинайте.

Кирилл поднялся. Он умел говорить, он не читал с листа, не спотыкался, не прятал глаза в конспект. Голос его был спокойным, уверенным, достаточно низким, чтобы даже сухие формулировки закона звучали завораживающе. Он говорил о недействительных сделках, о том, чем порок воли отличается от порока формы, и почему закон не всегда признаёт сделку действительной только потому, что стороны формально её подписали.

— Сделка, — произнёс Кирилл, повернувшись к аудитории, — может быть безупречна по форме и при этом абсолютно ничтожна по существу. Закон различает случаи, когда воля стороны была искажена, например обманом, угрозой или заблуждением, и случаи, когда воли не было вовсе, хотя подпись есть.

Громов кивнул.

— Пример?

— Особняк на Английской набережной. Барон Свиридов подписал договор дарения городской усадьбы в пользу дальнего родственника, якобы добровольно, в присутствии нотариуса, со всеми необходимыми печатями. Позже выяснилось, что за неделю до подписания барон перенёс тяжёлое отравление и не понимал значения своих действий. Родственники оспорили сделку.

— Основание иска?

— Статья о недействительности сделки, совершённой лицом, не способным понимать значение своих действий в момент её заключения. Суд назначил экспертизу медицинской документации, установил, что состояние барона на момент подписания исключало осознанное волеизъявление, и признал дарение ничтожным, несмотря на формально безупречное оформление.

— Итог для добросовестного одаряемого?

— Одаряемый утратил усадьбу, — сказал Кирилл ровно. — Закон защищает не факт подписи, а факт воли, которая за ней стоит. Форма без содержания — пустая бумага.

В аудитории стало тише. Даже те, кто обычно скучал на семинарах, подняли головы. Я почувствовала лёгкое волнение, тема была не сложная, но одна из тех, где легко было ошибиться в формулировках.

— Госпожа Лебедева, — внезапно сказал Громов.

Я встала.

— Да, ваше превосходительство?

— Как вы считаете, должен ли добросовестный одаряемый, тот, кто не знал и не мог знать о состоянии барона, нести риск признания сделки недействительной?

В аудитории зашевелились. Кирилл, всё ещё стоявший у кафедры, посмотрел на меня с ухмылкой, будто заранее знал, что вопрос с подвохом.

Я заставила себя говорить спокойно.

— В гражданском праве риск недействительности сделки по этому основанию несёт именно одаряемая сторона, а не тот, чья воля была искажена. Это логично: закон защищает более слабую сторону, то есть того, кто в момент сделки не мог осознавать последствия своих действий. Добросовестность приобретателя здесь не спасает сделку, потому что в дарении, в отличие от возмездных сделок, одаряемый ничего не теряет при возврате имущества, он просто не приобретает того, чего изначально не должен был получить.

— А если бы это была не дарственная, а купля-продажа, и покупатель уже заплатил деньги?

— Тогда возникает вопрос двусторонней реституции: стороны обязаны вернуть друг другу всё полученное по сделке. Покупатель возвращает имущество, продавец, или в данном случае его наследники, возвращают уплаченную сумму. Возмездность сделки не делает её действительной, если воли не было, но она меняет последствия признания её недействительной.

Громов прищурился.

— То есть вы считаете, что форма вообще не имеет значения?

— Нет. Форма имеет значение как доказательство. Нотариальное удостоверение подтверждает, что сделка была совершена. Но оно не может подтвердить то, чего не было: осознанную волю стороны. Форма фиксирует факт подписания. Она не создаёт волю там, где её не было.

В аудитории снова стало тихо. Громов долго смотрел на меня, потом едва заметно кивнул.

— Неплохо. Продолжайте, господин Вяземский.

Граф закончил доклад. Громов был явно доволен выступлением. После семинара я, не торопясь, собирала вещи. Кирилл неожиданно подошёл к моему ряду.

— Лебедева, — сказал он.

— Если вы снова хотите обсудить моих воображаемых друзей, перенесите это на завтра. Сегодня у меня нет настроения.

— Я хотел сказать, что ваш ответ был неплохим.

Я замерла. Виктор тоже. Даже Лидия, уже направлявшаяся к двери, обернулась.

— Простите? — спросила я.

Кирилл слегка поморщился, будто сам не был рад сказанному.

— Не заставляйте меня повторять. Это испортит редкий момент моего великодушия.

— Я бы назвала это симптомом.

— А я, воспитанием.

Я смотрела на него, пытаясь понять, новая ли это форма издевательства или он действительно сделал мне комплимент. С Кириллом нельзя было быть уверенной ни в чём. В его мире даже доброжелательность могла оказаться ножом, просто завёрнутым в бархат.

После лекций я вернулась домой, по дороге купив замороженную пиццу на ужин. Никки сидел на столе рядом с открытой бутылкой и выглядел так, будто весь день принимал важных гостей и устал от их провинциальности. Афанасий подметал пол. Лапка сидел на моей подушке и подъедал крошки печенья. Когда я разогревала пиццу, в дверь постучали.

— Никки, ты опять заказал с моей карты какой-то хлам, — я открыла дверь и замерла.

На пороге стоял не курьер. Высокий мужчина в чёрном пальто. От исходившей от него холодной, всепоглощающей тьмы у меня перехватило дыхание.

— Лиза, беги! — крикнул Никки, прыгнув передо мной. Афанасий подбежал и принялся лупить ботинок мужчины метёлкой, без всякого эффекта. Мужчина даже не посмотрел вниз. Лапка забился под кровать, жалобно скуля.

— Давно не виделись, миледи, — произнёс незнакомец с вежливым поклоном и прошёл внутрь, закрыв за собой дверь.

— Что?..

Он опустился на одно колено в моей крошечной комнате, между батареей и старым столом, так, будто перед ним был тронный зал, и мягко коснулся моей руки.

— Ваша светлость, позвольте исполнить долг, отложенный на десять лет.

— Адри… — неожиданно сорвалось с моих губ. Вспышка боли разорвала тишину внутри моей головы, будто внезапный удар грома. Оглушительная, невыносимая волна мгновенно затопила сознание. Я закрыла глаза, пытаясь понять, что происходит.

— Не смей к ней прикасаться! Лиза! — Никки бросился на него, но безуспешно.

— Ваша память ещё не восстановилась, — мужчина выпрямился. — Нет необходимости в насилии, — он бросил на Никки безжизненный взгляд чёрных глаз. — Я не причиню миледи вреда.

— Миледи? — спросила я в недоумении. — Кто вы такой?

— Меня зовут Адриан, я ваш покорный слуга. Ваш род веками стоит на границе между Явью и тьмой Нави, в роли стражей, заставивших тьму себе служить.

— Звучит как семейная легенда для самовлюблённых аристократов.

— Вполне возможно. Большинство семейных легенд звучат именно так. Разница в том, что ваша оказалась правдой.

— А вы?

— Я часть этого договора.

— Человек?

Адриан холодно посмотрел на меня.

— Нет.

— В любом случае, при чём здесь я? Я вас не знаю. Уходите!

— Вы графиня Елизавета Андреевна Чернышева. Тёмная графиня.

— Тёмная графиня? — воскликнул Никки.

— Нет. Вы ошиблись. Моя фамилия Лебедева. Я сирота, а не графиня, — прошептала я.

— Ваши родители погибли в пожаре десять лет назад. Смена фамилии, приют и сокрытие ваших воспоминаний были необходимы для вашей защиты.

Перед глазами вспыхнула картина, будто из прошлого: длинный коридор, языки пламени, едкий дым.

— Миледи, я понимаю ваше смятение и недоверие. Но то, что я говорю — правда. Вы должны последовать за мной, чтобы вернуть память и занять место, предназначенное вам по праву рождения.

Лицо Адриана, его холодная темнота, всё это почему-то казалось мне знакомым. Он не делал резких движений, не повышал голоса, но само его присутствие мгновенно подчиняло себе пространство комнаты. Его взгляд будто прошивал насквозь. Тёмные, почти чёрные глаза смотрели на мир с ледяным безразличием. В них не было тепла, лишь затаившаяся, дремлющая опасность. Тонкие бледные губы, тронутые едва заметной вежливой полуулыбкой, будто хранили тайны, к которым мне вдруг захотелось приблизиться.

— Она никуда не пойдёт! — ощетинился Никки. Афанасий встал между нами, крепко сжимая метёлку обеими руками.

— Это не вам решать, — спокойно сказал Адриан.

— Хорошо, я пойду, — согласилась я дрожащим голосом.

— Лиза! Ты с ума сошла! Он не обычный тёмный, он опасен! — возмутился Никки.

— Да, я знаю. Если он действительно хочет мне навредить, бежать от такой силы бесполезно. Но если он говорит правду… я смогу узнать о своём прошлом.

Адриан поклонился.

— Похвальная рассудительность.

Черный автомобиль с затемнёнными окнами и маленьким гербом восьмиконечной звезды на дверце ждал у общежития чёрный. Где-то я уже видела этот символ…

Адриан сел за руль, Никки устроился у меня на коленях, не сводя с него глаз. Он настоял, что не отпустит меня одну, чем вызвал искреннее удивление Адриана. Я нервно теребила пальцы, оставляя новые заусенцы вокруг обкусанных ногтей.

Санкт-Петербург за окнами постепенно менялся. Сначала исчезли университетские корпуса, потом широкие проспекты, потом огни магазинов и редкие жилые высотки. Город отступал, уступая место мокрым пригородным дорогам, чёрным деревьям и полям, над которыми висел низкий туман.

В машине было душно от напряжения. Я боялась собственных мыслей, роившихся в голове. Если Адриан говорит правду, значит, у меня были родители, и наша семья принадлежит тьме? Он назвал меня тёмной графиней, и даже Никки, кажется, испугался этих слов. И что означает этот договор с Адрианом?

Машина свернула с шоссе на узкую дорогу между соснами. Фары выхватывали из темноты мокрые стволы, каменные столбы старой ограды, ржавые ворота. На одном из столбов всё ещё виднелся герб: та самая восьмиконечная звезда.

Моё сердце пропустило удар.

— Нет, — прошептала я. Эта местность, очертания ограды и ворот были до боли мне знакомы.

Машина остановилась. Перед нами лежало поместье. Вернее, то, что от него осталось.

Когда-то это был большой старинный дом с зимним садом и широким крыльцом. Теперь крыша обвалилась, одно крыло чернело провалом, стены были обожжены, а окна смотрели пустыми глазницами. Дикий виноград оплетал колонны. По каменным ступеням текла вода. В глубине парка стояли мёртвые липы, и их ветви тянулись к дому, как руки.

Я знала это место, словно старый, давно забытый сон вдруг ожил передо мной. Колени ослабли, когда я вышла из машины.

— Лиза, — сказал Никки.

Я не ответила, потому что увидела девочку. На верхней ступени крыльца стояла маленькая босая девочка в белой ночной рубашке, с тёмными распущенными волосами. Она смотрела на меня большими испуганными глазами и горько плакала. Она была мной. Я моргнула, и воспоминание исчезло. На ступени осталась только вода.

Я поднялась по лестнице. Адриан следовал за мной словно тень, Никки шёл рядом, почти касаясь моего сапога. Адриан открыл дверь, точнее то, что от нее осталось: одна створка висела на петле, вторая лежала в холле, обугленная и покрытая мхом.

Внутри запах пожара чувствовался ещё сильнее. Десять лет прошло, а дом всё ещё пах гарью. Я вошла в холл, и мир вспыхнул от резкой головной боли. Я увидела лестницу целой, покрытой тёмно-красной дорожкой. На стенах горели бра. Женщина в серебристом платье крепко держала меня за плечи. Мама.

— Лиза, слушай меня, — говорила она. — Что бы ни случилось, не следуй за тенями.

— Мама, мне страшно.

— Знаю, моя звёздочка.

Воспоминание оборвалось так резко, что я вскрикнула.

— Лиза! — вскрикнул Никки.

— Адри, — прошептала я, глядя ему в глаза, — я вспомнила. Я вспомнила всё.

На моей руке вспыхнула черная руна. Он опустился на одно колено в вежливом поклоне и протянул мне цепочку с медальоном в форме восьмиконечной звезды из чёрного обсидиана — символ рода Чернышевых и нашей власти над ним.

Я взяла кулон и услышала звон стали. В моей руке мгновенно возник чёрный узкий с той же звездой в эфесе. Он будто был сделан не из металла, а из ночи, которую заставили принять форму.

— Добро пожаловать домой, миледи.

Глава 2. На границе тьмы

Все мои скромные пожитки уместились в один чемодан, который Адриан забрал вместе со мной из общежития спустя три дня. Все эти три дня я не ходила на лекции, почти не спала и несколько раз пыталась убедить себя, что произошедшее можно объяснить нервным срывом. Все было тщетно. Нервный срыв не оставил бы у меня на руке чёрную руну и не превратил бы обсидиановый кулон на груди в меч. И уж точно нервный срыв не отправил бы в университет официальное прошение о моём временном отсутствии по семейным обстоятельствам. Это сделал Адри. Более того, теперь я вспомнила свое прошлое, которое было скрыто от меня последние десять лет. У меня на самом деле была семья.

Положив в чемодан последний свитер, я неожиданно ощутила щемящую грусть. Эта комнатушка была тесной, облупленной, холодной и неудобной. В ней пахло пиццей, старой краской, виски и дешёвым порошком из прачечной. Здесь я плакала после сессии, учила ночами римское право, разговаривала с Никки и Афанасием и здесь же впервые подобрала Лапку. Это была не просто комната. Это была моя жизнь, та, что была у меня до того, как я стала графиней.

— Я вернусь сюда? — тихо спросила я.

Адриан ответил не сразу.

— Если пожелаете, миледи, комната останется за вами до официального восстановления титула.

— А потом?

— Потом у графини Чернышевой не будет законных оснований проживать в студенческом общежитии.

— Очень жаль. Это могло бы оживить традиции.

Когда мы вышли из общежития, тётя Зина сидела за стеклом вахты и вязала шарф. При виде Адриана она перекрестилась.

— Лизонька, — сказала она неожиданно мягко. — Ты это… береги себя.

Я остановилась. За всё время в общежитии тётя Зина ни разу не называла меня Лизонькой.

— Спасибо.

Она посмотрела на Адриана с явным недоверием.

— А вы её не обижайте.

Адриан поклонился ей так же вежливо, как кланялся мне.

— Сударыня, — произнёс он мягко, — если с миледи случится хоть что-то дурное, первым, кого я не прощу, буду я сам.

Тётя Зина нахмурилась, словно не поняла, была ли это вежливость или угроза, обращённая к миру в целом.

Я вспомнила Адриана. Когда я была маленькой, он служил моему отцу. Отец, граф Чернышёв, хоть и был тёмным графом, Навьи видеть не мог, в отличие от меня, и потому не замечал исходившей от Адриана тьмы. Но его холодная сила почему-то никогда не пугала меня, скорее, наоборот, притягивала. Для меня он всегда был семьёй, и потому я звала его Адри. За десять лет он совсем не изменился, но изменилась я, и теперь сидеть рядом с ним в машине было неловко.

Мы вернулись знакомой дорогой, к месту, которое теперь было моим новым домом. Нет, оно всегда было моим домом. Когда автомобиль свернул с шоссе на дорогу между соснами, я почти перестала дышать. В прошлый раз мы приехали ночью, к обгоревшему скелету поместья. Теперь за чёрными деревьями вспыхнули огни. Сначала показались высокие кованные ворота, с восьмиконечной звездой в центре. На каменных столбах горели фонари с матовым стеклом. За воротами тянулась подъездная аллея, очищенная от бурьяна и мокрых веток. По обеим сторонам стояли старые мрачные деревья, но теперь они были не мертвыми, и их ветви склонялись над дорогой, точно свод.

Потом показался дом. Я прижала ладонь к стеклу. Поместье Чернышевых больше не было руиной. Оно стояло на холме, огромное, тёмное, прекрасное и пугающее одновременно. Окна светились тёплым янтарным светом. Крыша уходила в серое небо. Каменные стены очистились от копоти, но сохранили глубокий серый оттенок, будто пожар не уничтожил их, а сделал старше. Дом выглядел живым, точно так же, как в моих воспоминаниях.

— Адри, — прошептала я.

— Да, миледи?

— Ты сделал это за три дня?

— Таковы мои обязанности слуги семьи Чернышевых, — спокойно ответил он.

Адриан открыл передо мной дверь машины и чуть склонил голову.

— Прошу. Дом Чернышевых достаточно долго ждал свою госпожу. Было бы невежливо заставлять его ждать ещё.

Мы вошли в дом. Холл оказался таким же, каким я видела его в воспоминании: высокая лестница, тёмно-красная дорожка, бра на стенах, портреты, тёмное дерево, запах старой бумаги и хвои. Только теперь всё это было не призраком прошлого, а настоящим, и в то же время странным, неуловимо отличающимся от того, что хранила моя память. В огромном доме мы стояли вдвоём с Адри, и тишина плотно окутывала нас. Я помнила, как этот дом всегда был наполнен живым шумом слуг, смехом и улыбками, а теперь слышался лишь гул ветра и шелест деревьев на улице. В груди резко кольнуло чувство скорби по моему счастливому прошлому и всем тем, кого я потеряла и даже не смогла вовремя оплакать.

За моей спиной послышался тихий шорох. Я обернулась и увидела Афанасия и Никки, осторожно переступающих порог. Они добрались сюда сами или, вернее, как позже выразился Афанасий: «Дом позвал, а настоящий домовой не имеет права игнорировать безобразие». Каким образом он добрался до поместья, я так и не поняла. Впрочем, домовые редко считали нужным объяснять логистику.

В одной руке Афанасий держал метёлку, в другой узелок. Лапка сидел у Никки на плече, вцепившись когтями в чёрную шерсть, и выглядел до крайности довольным собой.

— Вы что здесь делаете? — спросила я.

— Переезжаем, — коротко сказал Афанасий. Это был второй раз за десять лет, когда я услышала его голос.

Адриан застыл.

— Домовой действительно намерен войти?

Афанасий обернулся.

— А вы думали, я приехал погулять?

— Вы должны бояться.

— Я боюсь беспорядка.

Никки важно прошёл к дверям.

— А я боюсь, что винный погреб без моего надзора придёт в упадок.

Я посмотрела на Адриана. Он был искренне удивлён. Слишком человеческая реакция для Навьи. Хотя я всё ещё не была уверена, кем он был на самом деле.

— Вы понимаете, что миледи — Тёмная графиня?

Афанасий кивнул.

— Девочка хорошая. Тьма — не грязь. Её не надо бояться, если руки чистые.

Адриан промолчал.

— Почему это так странно? — спросила я.

— Потому что светлые Навьи чувствуют вашу печать, миледи. Вы стоите на границе между Явью и тьмой Нави. По праву крови вы связаны с теми, кто вышел из тёмной стороны. Ваша власть не светлая и не мягкая. Поэтому они вас сторонятся.

— Но Афанасий и Никки — мои друзья.

— Что весьма необычно, — задумчиво произнёс он. — Ваши вещи будут перенесены в спальню восточного крыла, — продолжил Адриан. — Комнаты для господина Никки и Афанасия я…

— Комнаты? — переспросила я.

— Разумеется.

Никки оживился.

— У меня будет своя комната?

— Я подготовлю малую гостиную рядом с вашей спальней. Хотя должен заметить, что никогда прежде не выделял отдельных апартаментов Навьи, тем более светлым.

Афанасий нахмурился.

— Мне комната не нужна. Мне дом нужен.

— Дом большой, — сказал Адриан. — Постарайтесь не перестраивать хозяйственные службы без моего ведома.

— Посмотрим. Работы много, — он почесал затылок.

Они посмотрели друг на друга, и я с ужасом поняла, что война за управление поместьем только начинается.

Адри проводил меня в спальню восточного крыла. Если моя комната в общежитии была местом, где каждый предмет боролся за право существовать на одном квадратном метре, то эта спальня оказалась слишком большой даже для моих новых тревог. Высокая кровать с тёмным резным изголовьем. Камин. Письменный стол у окна и отдельная гардеробная размером с мою старую комнату целиком. Дверь в ванную с огромной ванной, и панорамное окно с видом на парк.

На кресле были аккуратно сложены старые вещи. Рядом лежало несколько новых платьев, блузок и домашних халатов.

Я медленно повернулась к Адри.

— Это что?

— Ваш гардероб нуждался в дополнении.

— Мой гардероб не просил твоего мнения, — обидчиво промямлила я.

— Он молчал от ужаса.

Никки закашлялся, явно пытаясь не рассмеяться.

Я села на край кровати. Матрас оказался таким мягким, что я чуть не провалилась в новую жизнь окончательно.

— Что теперь? — спросила я.

Адриан встал у двери, сложив руки за спиной.

— Я представлю вам управляющие документы, список имущества и предварительный отчёт по счетам дома Чернышевых.

— А университет?

— У вас две недели освобождения.

Позже, когда старые и новые вещи были разобраны, Никки устроился бездельничать около камина, Афанасий ушёл критиковать кладовые, а Лапка спрятался в ящике с полотенцами, Адриан отвёл меня в кабинет.

Кабинет располагался в восточном крыле, между библиотекой и зимней галереей. За стеклом мокрые ветви лип царапали серое небо, а дальше, за деревьями, едва виднелась линия старой ограды. Свет в комнате был приглушённый: неяркий день снаружи, зелёная лампа на столе и несколько настенных бра.

— Почему в доме всё сделано под старину?

— Ваши предки любили традиции. Если пожелаете, я могу изменить интерьер.

— Спасибо, не нужно. Здесь всё так, как я помню из детства. Кажется, сейчас в дверь войдёт отец и отругает меня за то, что я снова играю в его кабинете, — на глазах у меня выступили слёзы. Адри медленно подошёл ко мне.

— Миледи, я хотел отдать вам это сегодня, — сказал он. — Ещё до официальных документов.

Он протянул небольшую книгу в тёмно-синей обложке.

— Что это?

Адриан молчал несколько секунд.

— Дневник вашей матери.

Воздух стал плотным. Я смотрела на обложку и не решалась протянуть руку. Мама. До вчерашнего дня это слово было почти пустым. В детском доме мне говорили: родители погибли, тебе повезло, государство о тебе позаботилось. Ни голоса, ни запаха, ни настоящего лица, только обрывки снов, которые я считала выдумкой. А теперь дневник лежал передо мной. Её почерк. Её мысли.

Я села за стол, за которым когда-то каждый день сидел отец, и коснулась обложки дневника. Она показалась мне тёплой, но не как предмет, нагретый камином. Это было иначе, словно ладонь, которую слишком долго ждали. Я открыла первую страницу. Почерк был тонкий, аккуратный, немного наклонённый вправо.

«15.01.2000» — мой день рождения.

Ниже было написано:

«Дорогая Лизонька. Твой папа, хоть и обладает титулом, не заметит даже если домовой сядет ему на нос. Но в тебе я чувствую невероятную силу, гораздо сильнее чем у меня. Поэтому я буду вести записи и передам тебе все знания, что у меня есть. Надеюсь, они помогут тебе однажды стать сильной и справедливой тёмной графиней, такой же, как твой папа.

С любовью, мама».

Я перестала дышать. Буквы расплылись. Я моргнула, но слёзы всё равно упали на страницу. Чернила не потекли, бумага словно впитала их, будто уже знала моё горе и пыталась его поглотить. Я закрыла лицо руками. Адриан молча стоял рядом.

— Что случилось в ночь пожара? — тихо спросила я. — Почему ты их не спас?

— Это не был несчастный случай, миледи. Простите. Я не смог исполнить свой долг.

— Не несчастный случай? Их кто-то убил?

— Да. Нападение было внезапным. Я ничего не смог сделать.

— Кто это был? Его поймали?

Адриан помолчал, и на его лице промелькнуло сожаление.

— Нет.

Короткое слово ударило, будто гром. Тот, кто убил мою семью, сжёг мой дом и обрёк меня на боль и одиночество, всё ещё был где-то там. Но страшнее всего было то, что он оказался недосягаем даже для Адри.

— Это был человек?

— Я не знаю, миледи.

— Почему… почему ты не защитил их? Почему оставил меня?

Адри застыл, его безупречная, идеальная осанка не дрогнула в полумраке комнаты. Лицо дворецкого оставалось маской абсолютного, холодного спокойствия, но едва заметное движение тёмных глаз выдавало, что он ловит каждую каплю моей дрожи.

— Десять лет, Адри! — мой голос сорвался, расколовшись на глухой измученный всхлип. — Ты был моей семьёй и бросил меня волкам, когда я была совсем ребёнком. Ты хоть представляешь, во что они превратили мою жизнь в этом проклятом приюте? Я не помнила ни тебя, ни родителей.

— У меня были свои обязанности, миледи.

— Обязанности?! — слово вырвалось из моего горла вместе с горьким, истерическим смехом. — Твоей обязанностью было защищать меня! А вместо этого меня растоптали. Каждая чёртова ночь там была живым адом. Надо мной издевались, меня били, мне каждый день вбивали в голову, что я — ненужный, выброшенный мусор, что я сумасшедшая, потому что разговариваю сама с собой. Я молилась этим облупленным стенам, умоляя, чтобы кто-нибудь пришёл и забрал меня, или чтобы Навь наконец поглотила меня целиком. Но никто не пришёл! Ты не пришел…

Вся боль десяти лет одиночества и забвения ломала меня изнутри. Мои слова повисли в воздухе тяжёлым, мёртвым грузом. Я ждала от него чего угодно: холодной улыбки, привычного вежливого равнодушия, дежурной фразы об «обязанностях». Но то, что произошло в следующую секунду, заставило моё израненное сердце пропустить удар. Идеальная маска Адри дрогнула. По его бледному лицу скользнула болезненная тень искреннего, почти человеческого раскаяния и такой острой, щемящей заботы, какой в его тёмной природе просто не могло быть. Это выглядело пугающе. Слишком уязвимо для существа, которое не должно чувствовать вовсе. Он сделал медленный, бесшумный шаг ко мне. Руки в чёрных перчатках судорожно дёрнулись, но он вовремя остановил себя, не смея коснуться моей боли.

— Я знаю, миледи, — негромко, сдавленно произнёс он. В его безупречном баритоне впервые послышался глухой, рвущийся наружу надрыв. — Я знаю каждую секунду вашей боли. И этот грех останется на мне до скончания веков. Но у меня… у меня не было иного пути.

Я резко вскинула голову, судорожно размазывая слёзы по щекам.

— О чём ты говоришь?

— В ту роковую ночь, когда на вас напали, я не смог выследить тех, кто стоял за покушением. После гибели графа Чернышева и всей его семьи они залегли на дно. Оставить вас рядом с собой означало подписать вам смертный приговор. Они бы вернулись и закончили начатое. Детский дом, поддельная личность, скрытые воспоминания были единственным способом вас защитить. — Адри снова посмотрел на меня, и в его глазах, помимо вековой скорби, вспыхнула фанатичная, пугающая решимость. — Все эти десять лет я был тенью за вашим окном, миледи, и ждал, пока вы повзрослеете и станете достаточно сильной, чтобы принять своё истинное наследие.

Адри медленно, с глубочайшим почтением опустился передо мной на одно колено. Он склонил голову, как перед законной повелительницей. Сильнейшее чудовище из Нави преклонило колени передо мной.

— Время пришло. Вы стали сильной, — тихо закончил он. — И теперь я здесь, чтобы вернуть вам то, что принадлежит вам по праву крови. Место наследницы ждёт вас, миледи. И в этот раз к вам пройдут только через мой пепел.

Я сжала кулон так сильно, что острые края звезды впились в ладонь. Руна на руке кольнула. Обсидиановая звезда, скрывающая тёмный меч. Единственное оружие, способное убить Адриана. Эта мысль не укладывалась в голове. У нормальных людей на шее висели крестики, медальоны с фотографиями или дешёвые подвески из перехода. У меня же было магически спрятанное орудие казни для сильнейшего тёмного существа. Очень практичное семейное украшение.

— Встань, — сказала я.

Адриан поднял голову.

— Миледи?

— Не стой передо мной на коленях.

— Как прикажете.

Он поднялся сразу, без возражений. И именно это послушание снова заставило руну на моей руке болезненно кольнуть.

— Мой отец… Он не рассказывал мне подробностей о вашем договоре, о Тёмной графине, — я посмотрела на свою руку. — Как я смогла унаследовать его?

— Мой договор с вашей семьёй необычен. Его невозможно просто так расторгнуть. Много лет назад, когда люди ещё могли видеть Навьи, ваш предок был весьма искусен в колдовстве. Он заключил со мной контракт неведомой силы. Не просто обещание, а полное повиновение всем его потомкам в обмен на их души.

На секунду мне показалось, что пол уходит из-под ног.

— Он продал души всех потомков?

— Он заложил души своей линии в обмен на то, что я буду служить дому Чернышевых, тем самым посадив меня на цепь и удержав тьму вдали от людей. Поэтому в вашем кулоне спрятан тёмный меч. Это единственное, что может меня убить.

— И ты согласился?

— Людям не понять цену собственной души. Светлые Навьи питаются вниманием людей, теплом дома, привычками, памятью, смехом, заботой. Домовые, банники, дворовые духи, некоторые лесные и водяные существа, все они живут рядом с людьми, потому что человеческая энергия для них как воздух. Тёмные же подобны хищникам, и чем сильнее хищник, тем больше должна быть его добыча. Для нас ваши души — это самый сладкий нектар. Хотя сильные темные могут питаться и другими частями людей.

— Так значит, моя душа принадлежит тебе? Когда ты её заберёшь?

— Когда вы умрёте, слуги Велеса не придут за вами, чтобы перевести вас на другую сторону. А до тех пор я принадлежу вам. Моя главная задача — защищать вас и подчиняться вам. Но не все ваши предшественники исполняли обязанности тёмных стражей как полагается, поэтому вы решаете мою судьбу. Ваш отец был одним из немногих, кто, несмотря на то что не мог видеть Навь, относился к этому со всей серьёзностью.

— Что будет, если я откажусь, Адри?

— Тёмные Навьи начнут проверять границы. Сначала мелкие нарушения. Несанкционированные явления. Незаконные сделки. Просачивание в сны. Давление на слабых людей. Потом исчезновения.

— Людей?

— Да.

По телу пробежала дрожь. В кабинете горел камин, но тепло будто не доходило до кожи.

Адриан подошёл к письменному столу и аккуратно разложил передо мной несколько папок.

— Я собирался посвятить вас в дела завтра утром, — сказал он. — Но, полагаю, теперь нет смысла откладывать.

— Как заботливо.

Он принял мою язвительность молча. Я села в кресло за столом, то самое, в котором когда-то сидел мой отец. На мгновение кабинет дрогнул перед глазами, и вместо полумрака, зелёной лампы и дождя за окном я увидела солнечное утро. Я маленькая, сижу прямо на ковре, строю башню из книг. Отец за столом что-то подписывает. Он хмурится, но не сердится.

— Лиза, книги не для строительства крепостей.

— А для чего?

— Для того, чтобы знать, какие крепости не стоит штурмовать.

Я моргнула. Воспоминание исчезло. Пальцы сами вцепились в край стола.

— Миледи? — тихо спросил Адриан.

— Всё в порядке.

Ложь была очевидной, но он не стал спорить.

Адри раскрыл первую папку. Внутри лежали копии документов, письма с печатями Министерства Императорского двора. Я смотрела на всё это как на доказательства чужой жизни, в которую меня пытались вписать задним числом.

— На данный момент, — начал Адриан, — юридически вы всё ещё являетесь Елизаветой Андреевной Лебедевой. Воспитанницей государственного приюта святой Евдокии, студенткой Императорского Санкт-Петербургского университета, стипендиаткой имени великой княжны Татьяны. Поэтому уже подан запрос на генетическую экспертизу, как доказательство.

Я резко подняла глаза.

— Когда?

— Сегодня утром.

— Как?

— Вы оставили волос на расчёске.

Я несколько секунд молча смотрела на него.

— Очень предусмотрительно.

— Современные технологии упрощают задачу. С цесаревичем Дмитрием всё было гораздо сложнее.

— Ты застал Лжедмитрия?! — я чуть не поперхнулась от удивления.

— Смутное было время, — Адри слегка улыбнулся.

Я закрыла лицо руками.

— Хотя бы с семинарами по истории у меня больше не будет проблем.

— Результат экспертизы будет готов через неделю. После этого департамент подготовит доклад Его Императорскому Величеству Николаю III. Через две недели назначена предварительная аудиенция. После неё Его Императорское Величество издаст указ о восстановлении вас в титуле графини Чернышевой, признании вас главой дома Чернышевых и законной наследницей Чернышевского майората. Вам будут возвращены поместье, счета, архивы, городская резиденция, доли в родовых предприятиях, а также обязательства дома. Надеюсь, вы помните уроки этикета, которые давал вам отец. Времени на подготовку крайне мало, нельзя упасть в грязь лицом.

Аудиенция у Его Императорского Величества Николая III… Император. Сама мысль об этом заставила моё сердце испуганно сжаться, а память услужливо подкинула обрывки воспоминаний, о которых я не жалела, что забыла. Меня заставляли часами ходить по зале с тяжёлыми фолиантами на голове, заучивать бесконечные титулы высшей аристократии, а также умение поддержать беседу в любой ситуации, и запретные темы, которые нельзя было обсуждать в приличном обществе. Тогда мне казалось это изощрённой пыткой, бессмысленной тратой моего детского времени. Следом в памяти всплыли изнуряющие уроки фехтования. Отец лично следил за тем, как я до изнеможения отрабатывала выпады с тяжёлой рапирой в руке. Ладони покрывались мозолями, мышцы выли от усталости, а я плакала от бессилия, не понимая, зачем в современном мире мне нужно уметь пронзать чужую плоть сталью. Вспомнив тёмный меч, теперь я понимала его намерения.

Мама пыталась меня поддержать и заботливо говорила, что, когда я вырасту, все эти знания мне пригодятся. Она не заставляла меня зубрить правила. Она учила меня чувствовать и пользоваться нитями колдовства, вплетая своё дыхание в живые чары природы. Именно она впервые рассказала мне про Навь, загадочный, пугающий мир, скрытый от глаз простых смертных. Она учила, что существа, рождённые там, хоть и далеки от людей и нам сложно их понять, но они — наши друзья и соседи.

Всё то, что я когда-то ненавидела, все эти изнурительные уроки отца и тайное ведовство матери… Адри был прав. Это не прошло бесследно. Я глубоко вдохнула, чувствуя, как внутри меня вместо детских слёз просыпается холодная, опасная уверенность. Время прятаться кончилось. Я верну то, что принадлежит мне, и отомщу за смерть родителей.

Глава 3. Дневник

Домовые

Домовые, Лизонька, самые преданные из светлых Навьи, и самые обидчивые. Домовые не любят перемен, если семья переезжает, полагается позвать его с собой особыми словами, иначе обидится и останется греть чужие углы. У нас так было, когда моя бабушка перестроила спальню в своем старом доме без согласия домового. Он три недели не разговаривал даже с твоим дедом, только гремел ставнями по ночам, показывая своё неудовольствие.

Они удивительно тонко чувствуют, что происходит между людьми под одной крышей. Домовой не выносит крика, ревности, холодного молчания за ужином. От ссор в доме он тускнеет, будто из него выкачивают воздух. Мир в семье для него та же еда, что парное молоко в блюдечке у порога. Помни об этом, когда однажды будешь хозяйкой этого дома.

Русалки

В этом мире есть не только светлые Навьи, но и темные. Они питаются страхами и переживаниями людей. Русалки, например, рождаются из воды, что слишком долго хранит одиночество: заброшенный пруд, старица реки, дальний колодец, забытый людьми. Однажды я встретила русалку у озера во время поездки, в то лето, когда носила тебя. Она пела так, что я забыла, зачем вышла из дома, и опомнилась только по колено в воде. Я не разозлилась, а просто, спросила имя, и она разрыдалась, потому что имя у неё спрашивали последний раз лет сто назад.

Русалки не злы, Лизонька, они просто отчаянно одиноки и не умеют любить иначе, чем удерживая. Полюбит человека и утянет за собой, потому что не понимает, что нельзя владеть тем, что дышит воздухом. Если однажды почувствуешь у воды тоскливую песню без слов, не подходи одна и не позволяй тому, кто тебе дорог, подходить тоже.

Одинокой русалке достаточно, чтобы её иногда называли по имени, и тогда она станет тебе не опасностью, а верным стражем воды.

Кот-баюн

Светлые Навьи. Они редко выходит к людям, а даже если и живут среди нас, то практически не показываются незнакомцам. Моя бабушка рассказывала, что у них своенравный характер, они самолюбивы, горделивы и любят свободу. Но они обладают невиданными знаниями. Как правило, они имеют темный окрас, но кот, которого я встретила несколько лет назад, был коричневый с белыми лапками. Он рассказал мне, как правильно варить лечебное зелье, и долго-долго рассказывал историю Римской Империи. Еще они настоящие гурманы, любят пробовать разную еду и напитки. За то, что кот поделился со мной знаниями я подарила ему кусочек рыбного пирога. Он сказал, что рецепт простоват, но съел все с удовольствием. Лизонька, я надеюсь, что ты сможешь подружиться с таким котом. Когда они хотят остаться с человеком, то они оберегают наш сон.

С любовью, мама.

Глава 4. Графиня Чернышева

В следующие дни я начала обживаться в поместье. Афанасий освоился быстрее всех. Уже к концу недели он объявил, что северная кладовая устарела, кухня «терпима», а прислуги в доме нет не потому, что Адриан всемогущ, а потому что «некоторые слишком гордые тёмные не умеют нанимать нормальных людей». После этого между ним и Адрианом началась тихая война.

Афанасий переставлял вазы. Адриан возвращал их на место. Афанасий раскладывал соль у порогов. Адриан сметал ее, говоря, что такой слабый оберег ни от чего не защитит, а если в дом явится нечто действительно опасное, защищать меня будет он, а не кухонная приправа. Афанасий ворчал, что в доме слишком много тьмы. Адриан отвечал, что в доме слишком много самоуправства. Иногда я подозревала, что оба получают от этого удовольствие, но ни один не признается даже под угрозой смерти.

Никки тем временем действительно нашёл винный погреб и счёл его «многообещающим, но требующим систематического изучения». Лапка поселился сначала в ящике с полотенцами, потом под столом в моём кабинете, а потом окончательно решил, что самое безопасное место в поместье — под моей кроватью. Оттуда он иногда высовывал когтистую лапу, требуя печенья.

— Никки, когда ты услышал о темной графине, ты испугался. Что ты знаешь о ней, то есть обо мне…

— Лишь слухи. Если честно, никогда не думал, что увижу этого человека вживую, — он задумчиво задергал кончиком хвоста. — Светлые остерегаются её, то есть тебя. Говорят, что это уже не человек, а существо, поглощённое тьмой, из-за человеческих пороков.

По спине пробежали мурашки от его слов. Теперь я принадлежала тьме, точнее Адри, как и он мне. Но меня никто не спросил, хочу ли я такой судьбы. Я опустила взгляд на свои руки. На запястье под рукавом платья темнела руна контракта. Иногда она казалась обычным рисунком на коже, иногда — следом от цепи.

— Я думала, ты скажешь, что слухи оказались правдой.

Никки повернул ко мне голову.

— Пока ты всего лишь Лиза. Часто плачущая девчонка, которая ест странную еду, разговаривает с котом и вздыхает по прекрасному цесаревичу.

Я улыбнулась и обняла его. Никки изобразил оскорблённое достоинство, но не отстранился. С такими друзьями, мое будущее уже не казалось мне столь мрачным и темным.

— А об Адри ты что-нибудь знаешь?

— Я не знаю, кто он на самом деле. — Никки напрягся.

— Но ты что-то чувствуешь.

— От него исходит сила, очень темная.

— Он из Нави.

— Не вся Навь одинакова, Лиза.

Никки посмотрел на меня снизу вверх. В его янтарных глазах не осталось ни капли привычной насмешки.

— Адриан полностью подчиняется контракту. Именно поэтому рядом с ним ты пока в безопасности. Но не забывай: цепь удерживает не домашнего пса.

— Он заботился обо мне.

— Возможно, тоже потому, что был обязан.

— Он не может мне лгать.

— Зато может молчать. Может отвечать не на тот вопрос, который ты действительно задаёшь. Может исполнить приказ так, как сочтёт правильным. Контракт связывает его волю, но не делает его простым. Не ослабляй его поводок.

Я невольно сильнее прижала Никки к себе. Поводок, цепь, контракт. Эти слова будто снова сомкнулись вокруг горла, напоминая, что моя новая власть была не короной и не фамильным украшением, а чем-то гораздо более тёмным. Я знала Адри с детства. Помнила его руки в чёрных перчатках, поправляющие мне шарф перед прогулкой. Помнила, как он стоял в дверях детской, когда я боялась спать, и говорил, что ни одна тень не войдёт без его разрешения. Адриан был частью семьи, но теперь я чувствовала его настоящую, глубокую силу. Теперь нас связывал контракт. Волк на цепи всё равно оставался волком, даже если позволял гладить себя по холке. И самое страшное, я не знала, кем он был до этого. Не знала, что именно мои предки поймали, связали и облачили в костюм дворецкого, заставив кланяться.

— Я не хочу держать его на поводке, — тихо сказала я, уткнувшись лицом в мягкую шерсть Никки. — Но я не знаю ни его истинных желаний, ни того, можно ли ему доверять без этой цепи.

Я читала дневник матери и узнавала о Навьи все больше. Иногда её записи были обычными, о каждодневной суете.

«Лиза сегодня спрятала папину печать в сахарнице. Андрей сделал вид, что сердится, но потом смеялся в кабинете».

Иногда страшными.

«Ночью было шумно. Адриан говорит, что тёмные неспокойны. Я боюсь, что наша девочка слышит их лучше, чем должна».

Иногда такими нежными, что я закрывала дневник и долго смотрела в окно.

«Мы любим её не как наследницу, а просто как нашу маленькую звездочку».

После таких строк я не могла дышать.

В такие моменты Адриан понимающе не вмешивался. Он появлялся только тогда, когда остывал чай, становилось темно или я слишком долго сидела неподвижно. Адри не утешал, не говорил, что всё будет хорошо. Просто ставил рядом новую чашку или зажигал лампу. Иногда молчание было милосерднее слов.

Он с поразительной, немного пугающей точностью исполнял обязанности дворецкого. Каждое мое утро теперь начиналось с тихого, едва уловимого шороха раздвигаемых штор. Адриан появлялся в спальне ровно в ту секунду, когда электронные часы показывали назначенное время, ни мгновением раньше, ни мгновением позже. Он приносил мой любимый мятный чай, заваренный по канонам старых сибирских травников, но поданный в тончайшем фарфоре. Его кулинарное мастерство заслуживало отдельной статьи в столичных хрониках. Адриан готовил мои любимые десерты из детства. Каждый день он готовил ромовые бабы и брусничные пирожные с нежной лавандовой помадкой, вкус из детства, который я, казалось, навсегда забыла в приюте. Интересно, обладает ли кто-нибудь из Навьи магией похудения. За такое я бы отдала не только душу.

Пока я заново училась быть наследницей и боялась набрать вес из-за пирожных, Адриан полностью взял на себя управление домом и документами. Будь то заседания, встречи или подготовка к аудиенции, он помнил каждую деталь. Он создавал для меня идеальный, безопасный фасад, за которым я могла спокойно ковать свое оружие для мести.

До официального восстановления титула я не могла принимать решения от имени дома, но должна была знать, что именно унаследую. Оказалось, графиня — это не только красивые платья, старинный особняк и возможность смотреть на обидчиков с высоты фамильного титула.

Поэтому целыми днями я сидела в отцовском кабинете, окружённая папками.

— Я не успею прочитать всё это за две недели, — Адри заботливо положил еще больше бумаг на мой стол.

— Поэтому я сделал краткое изложение.

— Это краткое?

— Относительно.

Папка была толщиной с учебник по гражданскому праву. Я посмотрела на него с ненавистью.

— Ты точно темнейший из тёмных. Только чудовище могло назвать это кратким изложением.

— Я польщён.

— Это не был комплимент!

И всё же я читала. Внизу каждого старого документа стояла подпись кого-то из Чернышевых. Они были не святыми, но они удерживали тьму под контролем, благодаря которому тёмные Навьи могли жить рядом с людьми, брать энергию через договоры, обмены, страхи, желания, но не переступать последнюю черту.

— Если ты такой древний, почему у тебя такое странное имя? — Спросила я, откусывая пирожное, принесенное Адри.

— В восемнадцатом веке граф Чернышев увлекся галломанией и выбрал мне французское имя.

— Он просто переименовал тебя из-за французской моды?! Так нельзя!

— Если вам не нравится, вы можете переименовать меня, миледи.

— Не буду я это делать! Какое у тебя было имя до этого? — моему возмущению от бестактности моих предков не было предела.

— Алексей, до этого Александр. Адриан — это тринадцатое имя.

— Что? Просто ужасно. Я имела в виду твое настоящее имя.

Адриан замер с чайником в руках. — Это неважно. Вы можете дать мне другое имя.

— Как это неважно! Я хочу знать твое настоящее имя, даже если это имя Нави.

Он опустил взгляд.

— Я не помню.

Я смотрела на него, не сразу понимая смысл. Существо, прожившее сотни лет, помнившее каждый договор, каждую фамилию и каждую деталь моего детства, не помнило собственного имени.

— Контракт заставил тебя забыть?

Он промолчал.

Я представила, как один Чернышев называет его Алексеем, другой — Александром. Следующий выбирает имя, соответствующее новой моде. Старые имена перестают звучать, стираются, превращаются в пустые оболочки, а настоящее не произносит никто. Сначала годы, потом десятилетия, потом века.

Я опустила взгляд.

— Прости.

Адри смотрел на меня так, будто не понял слова. Его пальцы в черных перчатках сильнее сжали поднос.

— Я не должна была давить на тебя, — сказала я. — Не помнить собственного имени… наверное, это больно. Ты не против, если я продолжу называть тебя Адри?

— Ваша доброта... излишня, миледи, — негромко произнес он, и в этой фразе, вопреки всему, прозвучала такая пронзительная, глубокая преданность, от которой у меня перехватило дыхание.

На седьмой день на электронную почту пришло уведомление. Я была в зимней галерее, где пыталась читать дневник матери, но вместо этого смотрела на мокрый парк. Никки дремал на соседнем кресле. Лапка грыз кисточку от шторы. Афанасий где-то внизу спорил с Адрианом о допустимой частоте мытья парадной лестницы.

Когда я увидела сообщение на телефоне, то быстро побежала к ним.

— Пришёл результат, — сказала я. — Экспертиза подтвердила родство с графом Андреем Михайловичем Чернышевым и графиней Марией Павловной Чернышевой. Аудиенция назначена через неделю в Александровском дворце. После неё Его Императорское Величество Николай III сможет подписать указ о восстановлении наследства Елизаветы Андреевны Чернышевой. Через неделю, — повторила я. Ладони вспотели от волнения. — И после этого я стану графиней официально.

За окном ветер поднял мокрую листву. На секунду мне показалось, будто весь парк наклонился к дому, прислушиваясь.

— Те… — сказала я тише. — Те, кто убил моих родителей... — Я посмотрела на Адриана с беспокойством. — Они придут?

— Вероятно.

— И что мы будем делать?

Адриан опустился передо мной на одно колено.

— То, что Чернышевы делали всегда, миледи.

Я сжала кулон, и в глубине обсидиановой звезды тихо звякнула сталь.

Адриан поднял на меня тёмные глаза.

— Месть.

Афанасий вошёл в галерею с мокрой тряпкой в руках и очень недовольным выражением носа.

— Если месть будет с грязными сапогами, я не участвую.

Лапка высунулся из-за шторы, которую только что грыз.

— Печенье будет?

Я рассмеялась.

Следующая неделя превратилась в ад, составленный из этикета, документов и платьев. Адриан решил, что если я собираюсь предстать перед Его Императорским Величеством Николаем III как законная наследница дома Чернышевых, то обязана хотя бы выглядеть так, будто не провела последние годы, выбирая между покупкой учебника и нормальным ужином.

— Это невозможно, — сказала я на третий день подготовки, стоя перед зеркалом в примерочной.

— Что именно, миледи?

— Всё.

— Прошу уточнить.

— Быть графиней. Кланяться правильно. Не запутаться в обращениях. Не уронить документы. Не смотреть на Императора как на портрет из учебника. Не умереть прямо в Александровском дворце от страха.

Адриан стоял за моей спиной с видом человека, который считал большинство моих опасений несущественными.

— Умереть от страха во дворце крайне невежливо. Особенно перед подписанием указа.

— Благодарю. Очень помогло.

— Я стараюсь.

Я посмотрела на него в зеркало.

За эту неделю он, кажется, сменил роль дворецкого на роль моей няни. Утром — документы. Днём — родословная. Вечером — этикет. Ночью — тихие разговоры о Нави, когда мне всё равно не удавалось уснуть.

Несмотря на все уроки, я всё равно была уверена, что в нужный момент перепутаю Императора с гардеробщиком.

— Вы преувеличиваете, — сказал Адриан.

— Ты читаешь мысли?

— Нет. У вас очень выразительное лицо.

Адриан едва заметно улыбнулся. Платье для аудиенции выбрали не слишком роскошное. Это было моё требование. Адриан предлагал вариант, в котором я выглядела бы как юная вдова древнего рода, явившаяся из фамильной усыпальницы с намерением захватить столицу. Никки сказал, что это «неплохо, но слишком честно». Афанасий заявил, что на таком платье будет плохо видна пыль.

В итоге я выбрала тёмно-синее платье до колен, строгого кроя, с длинными рукавами и едва заметной вышивкой в виде восьмиконечной звезды у воротника. Поверх я надела короткий приталенный жакет почти чёрного оттенка. На груди висел обсидиановый кулон, который Адриан велел не снимать ни при каких обстоятельствах.

— Во дворце есть свои Навьи, — сказал он. — Они признают власть Императора, но не всегда благосклонны к тьме.

— Меня могут не пустить?

— Вас пропустят. Меня попытаются остановить.

— И что тогда?

— Тогда вы прикажете.

Я коснулась кулона.

— Мне не нравится, когда всё решается приказами.

— Это потому, что вы ещё не привыкли к власти.

— Или потому, что не хочу превращаться в чудовище.

Адриан застыл на секунду.

— Вы не станете чудовищем из-за приказов, миледи. Только из-за удовольствия, которое начнёте от них получать.

В день аудиенции я проснулась до рассвета. Сон был странным: дворец, коридоры, золотые люстры, мальчик, лет тринадцати, с карими глазами протягивает мне плюшевого мишку, а я говорю, что он неправильный, потому что у неё нет крыльев. Мальчик смеётся. Потом всё заливает дымом.

Я села в кровати, тяжело дыша. Никки лежал у камина, но не спал.

— Плохой сон?

— Не знаю. Кажется, воспоминание.

Он поднял голову.

— Мой отец иногда брал меня с собой во дворец. Он был близок к Императору. Настолько, насколько вообще может быть близок человек, который по роду обязан хранить тёмные секреты подальше от трона. — Я почувствовала, как лицо начинает гореть. — Я могла знать Цесаревича Александра?

Никки прищурился.

— Ах вот оно что.

— Ничего не «вот оно».

— Наша Тёмная графиня волнуется не из-за аудиенции у Императора, а из-за красивого наследника престола.

— Я волнуюсь из-за всего.

— Но из-за него особенно романтически.

— Никки!

— Я стар, опытен и вижу твоё лицо.

Я швырнула в него подушкой. Он ловко увернулся, как обычно.

От волнения я не смогла съесть завтрак, приготовленный Адри. После нескольких часов подготовки мы уже ехали в сторону Царского Села.

Автомобиль скользил по мокрой утренней дороге. За стеклом серел ноябрь, поля и парки тонули в низком тумане, а впереди, за чёрными рядами деревьев, постепенно проступали огни Александровского дворца.

Адриан вел машину в безупречном чёрном костюме. Никки ехал рядом со мной, официально невидимый для всех. Он был недоволен тем, что ему запретили брать с собой фляжку. С Лапкой мы договорились: за три печенья он останется дома и не будет безобразничать.

— Напоминаю, — сказал Адриан, — во дворце не следует разговаривать с Навьи вслух.

— Почему?

— Потому что половина людей подумает, что вы сошли с ума. И вместо наследства отправят миледи на принудительное лечение.

— В университете это никому не мешало.

— А вторая половина поймёт, что вы их видите.

— Это хуже?

— Значительно.

Я сглотнула.

— Там много Навьи?

— Очень.

Никки фыркнул.

— Старые дворцы всегда кишат тем, что люди предпочитают называть традициями.

Адриан не посмотрел на него.

— Дворцовые Навьи отличаются от домашних. Там будет много темных. Они питаются страхом ошибки, честолюбием, тайнами, шёпотом в приёмных и слезами тех, кого не приняли. Большинство из них не опасны, но они почувствуют ваше присутствие.

Александровский дворец встретил нас не сказочной роскошью, а тяжёлой, отточенной до блеска властью.

Под арками работали сканеры, на воротах висели имперские гербы, камеры наблюдения были спрятаны так искусно, что казались частью старой лепнины. Чёрные автомобили с гербовыми номерами подъезжали один за другим. Люди выходили из них спокойно и красиво. Дворец был заполнен министрами, придворными, военными и представителями старых домов.

Когда я вышла из машины, холодный воздух ударил в лицо. Кулон на груди потяжелел.

Дворец смотрел на меня. Не метафорически. Я почувствовала это сразу. Огромное здание, белое, строгое, с колоннами и длинными окнами, было не просто резиденцией. Оно было живым узлом памяти. Слишком много клятв, смертей, браков, указов и предательств впиталось в его стены, чтобы они оставались обычным камнем.

У главного входа стояло существо. Оно было высоким, почти прозрачным, в старом придворном мундире. Лицо его было гладким, без глаз, но я точно знала, что оно смотрит на меня.

— Не смотрите прямо, — тихо сказал Адриан, следуя за мной.

Я опустила глаза.

— Что это?

— Церемониймейстер.

— Человек?

— Когда-то. Теперь неупокоенный упырь.

Существо склонило голову.

Потом его пустое лицо повернулось к Адриану, и воздух между ними потемнел.

— Он тебя не любит? — прошептала я.

— Меня обычно боятся.

— Я начинаю бояться спрашивать подробности.

— Разумно.

У входа нас встретил живой церемониймейстер. Он сверил документы, посмотрел на меня внимательнее, чем было вежливо, и вдруг изменился в лице.

— Елизавета Андреевна Чернышева?

— Да.

— Его Императорское Величество ожидает вас.

Я попыталась не запнуться на пороге. Получилось не очень элегантно, в этой атмосфере просто держаться спокойно и не споткнуться о свои собственные ноги, было невыносимо сложной задачей. Внутри дворец был светлее, чем я представляла, но от этого не менее пугающим. Залы сменяли друг друга: белые стены, золото, зеркала, паркет, картины, панели безопасности, почти незаметные в старинных рамах. По коридорам двигались люди с планшетами и папками, придворные дамы, офицеры охраны, камер-лакеи в форме с элементами старого имперского мундира.

А между ними были Навьи. Я никогда не видела такое огромной количество. Они сидели на карнизах, как серые птицы. Заглядывали из-за зеркал. Скользили под потолком тонкими дымчатыми лентами. Один маленький дух в расшитом камзоле тащил за собой ниточку от чьего-то ордена. Другая, бледная и длинная, как свеча, стояла за спиной молодого министра и шептала ему в ухо слова, от которых тот всё сильнее сжимал папку.

Я заставила себя смотреть вперёд. Адриан шёл на полшага позади. И я заметила, что Навьи боялись не только меня. Они боялись его сильнее.

Те, кто не замечал меня, замечали Адриана. Они расступались, прятались в трещинах света. Один придворный дух, похожий на старую фрейлину с лицом из воска, при виде его прижал к груди призрачный веер и исчезла прямо в стене.

— Ты действительно настолько страшный? — прошептала я.

— Да.

— Ты мог бы иногда быть менее честным.

— По контракту я не могу вам врать.

Нас провели в Малую приёмную. И там я увидела его… Цесаревича Александра. Он стоял у окна, разговаривая с высоким военным в форме лейб-гвардии. Вживую он оказался не таким, как на экране. Хуже. То есть лучше. То есть катастрофически.

На экране его красота казалась далёкой и безопасной: строгие черты, тёмно-каштановые волосы, карие глаза, осанка человека, которого с детства учили быть символом. Вживую в нём было больше жизни. Усталость у глаз, едва заметная складка у рта. Тёплый голос, когда он что-то сказал собеседнику. Передо мной был не портрет или новостной образ, а живой человек, будущий император Российской Империи. Я забыла, как дышать.

Никки, которого никто не видел, кроме меня и Адриана, тихо сказал где-то у моих ног:

— Не падай. Это будет трудно объяснить.

Я медленно вдохнула, стараясь унять дрожь в руках. Цесаревич повернулся. Наши взгляды встретились. На секунду в его лице появилось обычное вежливое внимание, с которым наследник престола смотрит на неизвестную молодую женщину из старого рода. Но потом что-то изменилось, он узнал меня и сделал шаг вперед.

— Елизавета? — произнёс он.

Моё сердце забилось чаще. При звуке моего имени, сказанного его бархатным голосом, внутри меня словно распустились пионы. Я присела в реверансе. Колени не подвели меня только чудом.

— Ваше Императорское Высочество.

Голос прозвучал ровно. Слава всем силам Яви и Нави. Цесаревич Александр подошёл ближе. Он был так близко, что я могла слышать его дыхание, чувствовать запах. Мне хотелось смотреть на линию его подбородка, на тёмные ресницы, на губы, которые произнесли моё имя так мягко, будто оно было не частью официального обращения, а чем-то личным. Хотелось, чтобы он снова улыбнулся. Хотелось, чтобы он смотрел только на меня. И от осознания этого становилось страшно и стыдно одновременно.

Он был выше, чем я помнила по новостям. Или мне просто казалось, потому что теперь он стоял передо мной на расстоянии нескольких шагов, а не на экране ноутбука.

— Я не был уверен, — сказал он тихо. — Когда отец сообщил мне, что наследница Чернышевых найдена, я подумал… Простите. Я не должен говорить так в первую встречу после стольких лет.

Он помнил. Он правда помнил. Я попыталась держать лицо графини, а не лицо девушки, которая пытается не растаять на паркете.

— Вы знали меня раньше, Ваше Императорское Высочество?

Александр мягко улыбнулся.

— Да. Граф Андрей Михайлович часто бывал у Его Императорского Величества. Вы однажды спрятались за портьерой в Синей гостиной и отказались выходить, пока вам не принесут медведя с крыльями.

— Медведь был неправильный, — сказала я прежде чем успела подумать.

Александр рассмеялся. Тихо, но искренне.

— Именно это вы и сказали. Я всегда задавался вопросом, почему именно крылья?

Я почувствовала, как щёки заливает жар. Адриан за моей спиной был безмолвен, но я почти ощущала его неодобрение: графини не краснеют при наследниках престола. Особенно если пришли восстанавливать титул, а не играть роль героини телевизионной новеллы.

— Простите, — сказала я. — Я не сразу вспомнила. Кажется, я видела подобного медведя в мультфильме, и он слишком мне понравился, поэтому все медведи должны были иметь крылья.

— Вам не за что просить прощения. С тех пор я иногда невольно думал: почему у медведей нет крыльев.

Голос Александра стал серьёзнее.

— Когда случилось несчастье с вашей семьей, мне было семнадцать. Я помню тот день. Отец был… — он сделал паузу, подбирая слово, — очень потрясён. Ваш отец поддерживал Его Императорское Величество в вопросах, о которых не писали в газетах. Он был одним из немногих людей, кому мой отец доверял без протокола.

Я посмотрела на него. И вдруг за красотой, за титулом, за тем самым образом цесаревича, о котором писали романтические истории в интернете, увидела другое: будущего Императора, который с детства знал, что власть состоит не только из парадов и указов. Что за блеском дворца есть страхи, тайны и договоры, о которых нельзя говорить вслух.

— Я соболезную, Елизавета Андреевна, — сказал он. — Запоздало. Но искренне. Я рад, что вы живы, и вы наконец нашлись.

— Спасибо за ваши добрые слова, Ваше Императорское Высочество.

В этот момент рядом с нами что-то тихо скользнуло. Я краем глаза увидела дворцового Навьи: маленькое существо в старом пажеском мундире, с лицом подростка и совершенно пустыми глазами. Оно подошло к Александру слишком близко и протянуло тонкие пальцы к его рукаву, будто хотело снять с него невидимую нить.

Кулон у меня на груди похолодел. Адриан сделал едва заметное движение. Но я опередила его. Просто посмотрела на существо, и оно замерло.

— Нельзя, — сказала я почти беззвучно.

Паж посмотрел на меня пустыми глазами. Никто из людей не заметил происходящего. Александр только слегка нахмурился, будто почувствовал холод. Существо склонило голову и отступило в тень под столиком. Адриан тихо произнёс за моей спиной:

— Очень хорошо, миледи.

Александр посмотрел на меня внимательнее.

— Отец хотел бы поговорить с вами лично. Но до этого я должен сказать одну вещь. Как цесаревич, а не как человек, который помнит капризную девочку.

Я выпрямилась.

— Я слушаю.

— Когда вы вступите в права, дом Чернышевых снова займёт свое место. Это важно не только для вашего рода. Это важно для всей Империи. Ваш отец поддерживал действующего Императора, и в будущем я надеюсь также на вашу поддержку.

Внутри всё сжалось. Он сказал это мягко и спокойно, но за этими словами стояла Империя.

Я присела в лёгком реверансе.

— Если Ваше Императорское Высочество сочтёт меня достойной доверия, дом Чернышевых выполнит свой долг.

Александр посмотрел на меня так, будто услышал не только правильную фразу, но и дрожь под ней.

Двери в дальнем конце приёмной открылись. Церемониймейстер объявил:

— Елизавета Андреевна Чернышева. К Его Императорскому Величеству.

Сердце ухнуло вниз. Александр отступил на шаг.

— Не бойтесь.

Я чуть не рассмеялась.

— Это совет цесаревича или человека, который помнит медведя?

Его глаза потеплели.

— Второго.

Я быстро отвернулась, чтобы скрыть улыбку. Но, направляясь к открытым дверям, думала не только об Александре. Я боялась стать хозяйкой Адриана, но теперь начинала понимать: у каждого хозяина тоже была цепь, и моя тянулась к трону.

Кабинет Императора оказался не таким огромным, как я ожидала, но от этого не менее давящим. Здесь не было чрезмерной роскоши. Тёмное дерево, высокие окна, портреты прежних Императоров и двуглавый орёл над камином.

Император Николай III стоял у окна. Не ждал, чтобы я вошла к нему как к иконе. Он просто стоял и смотрел на серое небо за стеклом.

Когда я вошла, он обернулся. Его Императорское Величество выглядел старше, чем на официальных портретах.

Я присела в реверансе.

— Ваше Императорское Величество.

— Елизавета Андреевна, — сказал он. — Подойдите.

Адриан остался у двери. Но тень его дотягивалась до меня, как безмолвное обещание. Император несколько секунд смотрел на моё лицо.

— Вы похожи на мать, — сказал он наконец. — Но взгляд отца.

Я не знала, что ответить.

— Благодарю, Ваше Императорское Величество.

— Не благодарите. Иногда сходство — это тяжёлое наследство.

Он подошёл к столу и взял папку с гербовой печатью.

— Экспертиза подтвердила ваше происхождение. Департамент титулов и родословных дел не нашёл препятствий для восстановления вас в правах. Род Чернышевых не пресёкся.

Мои пальцы похолодели.

— Сегодня, — продолжил Император, — я подписал указ о признании вас Елизаветой Андреевной Чернышевой, графиней Чернышевой, законной наследницей Чернышевского майората и главой дома Чернышевых.

Я услышала тихий шорох. Навьи в стенах, за зеркалами, в тени от портьер слушали указ.

— Ваш род всегда служил престолу, — сказал он. — Ваш отец был моим другом. Насколько Император может позволить себе друзей.

В его голосе впервые прозвучала боль.

— Я не смог уберечь его. И не смог найти вас.

— Меня спрятали хорошо, Ваше Императорское Величество.

— Я не буду говорить вам, что ваш долг лёгок. Это было бы ложью. Но я скажу другое: вы не обязаны становиться копией отца. Дом Чернышевых нужен Империи. Но Империя не имеет права требовать, чтобы вы перестали быть собой.

Из всех слов, которые я ожидала услышать от Императора, этих среди них не было.

— Ваше Императорское Величество…

— Поддерживайте престол, графиня, когда сочтёте это правильным. Спорьте с ним, когда сочтёте необходимым. Ваш отец умел делать и то, и другое. Поэтому я ему доверял.

Он протянул мне документ. На последней странице уже стояла его подпись.

Дворцовые Навьи склонились передо мной. Адриан у двери медленно склонил голову. Не как дворецкий, а как тьма, признающая цепь.

— Добро пожаловать домой, графиня.

Я взяла документ обеими руками.

— Благодарю, Ваше Императорское Величество.