Ольга Старовойтова
Солнечный свет

Глава 1. Провинция

Городок назывался Краснопольск — не потому что был красивым, а потому что когда-то, лет сто пятьдесят назад, на пологом берегу реки цвёл огромный яблоневый сад, и в мае, в пору цветения, весь пологий холм становился бело-розовым, как закат. Сад давно вырубили. На его месте стоял завод — сначала небольшой, потом разросшийся, как умеют расти только советские предприятия: вширь, вглубь, с запасом на будущее, которое всегда должно было быть лучше настоящего.

Завод делал турбинные лопатки. Это звучало скучно и технически, но именно эти лопатки стояли в двигателях немецких, финских и корейских электростанций, и именно поэтому каждые несколько месяцев в Краснопольск прилетали иностранцы — инженеры, технологи, менеджеры по качеству. Они прилетали, смотрели на производство, пили водку с местным директором, фотографировали станки и улетали обратно. Городок их принимал настороженно, как принимают гостей, которым не очень рад, но которых нельзя обидеть.

Гостиница «Ока» — единственная приличная в городе — стояла на главной улице, которая называлась проспектом, хотя была обычной асфальтовой полосой с четырьмя полосами движения и двумя рядами лип. Здание построили в семидесятых, потом один раз отремонтировали в девяностых, покрасив фасад в персиковый цвет, который к нынешнему времени выцвел до неопределённого бежевого. Внутри пахло стиральным порошком и свежим бельём — этот запах держался круглый год, в любую погоду, и Надежда Петровна Соколова, которая работала здесь горничной уже восемь лет, давно перестала его замечать.

Ей было тридцать шесть. Это был возраст, о котором в провинции принято говорить с лёгким сожалением: «Уже тридцать шесть, а не замужем». Надежда слышала это столько раз, что у неё выработался к подобным репликам иммунитет — она просто смотрела на говорящего с вежливым выражением лица и переводила разговор. Она умела это делать. Она вообще умела многое из того, что не требовало диплома, но требовало характера.

Она много читала — это была её главная роскошь. В маленькой однокомнатной квартире на Строителей, 14, вдоль одной стены тянулась самодельная полка, собранная из досок и кирпичей, и на ней стояли книги — не для красоты, а для чтения. Достоевский, Толстой, Набоков, Маркес, Рот. Кое-что на английском — она учила язык по самоучителю ещё в двадцать лет и не бросила. На немецком знала пару фраз. Немецкий она начала учить три года назад, когда иностранцы стали приезжать чаще.

Она не была красавицей в том смысле, который понятен без объяснений. Но у неё было лицо, которое хочется рассматривать: тёмные глаза, чуть широковатые скулы, нос с маленькой горбинкой, которую она в юности стеснялась, а потом перестала. Волосы — тёмно-каштановые, тяжёлые — она убирала в узел на работе, и это ей шло.

Роберт Кауфман прилетел в середине октября. Он был не первым немцем в гостинице и не последним, но он был другим — хотя Надежда поняла это не сразу.

Глава 2. Роберт

Он приехал с чемоданом из хорошей кожи, в куртке цвета антрацит и с видом человека, который не первый раз в командировке и давно выработал правило не удивляться. Надежда открыла ему двести третий номер — один из лучших, с видом на липы — и привычно показала, где что: кондиционер, телевизор, розетки для европейской вилки.

— Danke schön, — сказал он, и она ответила:

— Bitte.

Он посмотрел на неё иначе. Не как мужчина смотрит на женщину — это она умела различать — а как человек смотрит на неожиданность.

— Вы говорите по-немецки?

— Только немного, — призналась она. — Учу сама. По книгам.

— По каким книгам?

Она назвала. Он кивнул с уважением, которое не казалось показным.

— Томас Манн сложный для самостоятельного изучения, — сказал он по-русски — медленно, с акцентом, но чисто. — Я учил русский три года. До сих пор делаю ошибки.

— Я заметила, — сказала она и тут же испугалась собственной прямоты. Но он засмеялся. Смех у него был неожиданно лёгким для такого крупного, основательного человека.

Ему было пятьдесят четыре. Это читалось в глубоких морщинах у глаз, в седине на висках, в некоторой замедленности движений — не усталости, а привычки не торопиться. Он был высокий, широкоплечий, с большими руками и внимательным взглядом серых глаз. Лицо — открытое, с той европейской прямотой, которая поначалу кажется бесцеремонностью, а потом понимаешь, что это просто отсутствие привычки прятаться.

В тот первый вечер больше ничего не произошло. Надежда ушла, аккуратно закрыв дверь. Спустилась на первый этаж, взяла швабру, домыла коридор. Думала о другом. Или старалась думать о другом.

Роберт задержался на три недели — контракт оказался сложнее, чем планировалось, на заводе шла переналадка оборудования, и немецкая сторона хотела присутствовать лично. Он уходил рано, возвращался в седьмом часу, иногда позже. Каждый раз, когда Надежда убирала его номер, она замечала одно и то же: на прикроватной тумбочке лежала книга — каждый раз другая, — на рабочем столе стопка бумаг с формулами и чертежами, рядом всегда чашка с остатками кофе. Он пил кофе без сахара, это она знала по кружке. И ещё — он никогда не оставлял беспорядка. Вещи были сложены аккуратно, полотенца не валялись, мусор — в корзине. За восемь лет работы Надежда привыкла читать постояльцев по их номерам, как читают книги. Роберт Кауфман был человеком, который уважал чужой труд. Это было не так часто, как хотелось бы.

На пятый день он остановил её в коридоре.

— Надежда, — сказал он, — вы не знаете, где здесь можно поужинать нормально? Не в ресторане гостиницы. Что-нибудь настоящее.

Она подумала секунду.

— «Рябина» на Садовой. Только туда пешком минут двадцать.

— Вы не проводите меня? — спросил он просто. — Я плохо ориентируюсь в городе.

Она могла отказать. Рабочий день заканчивался через час, у неё была куплена курица на ужин и недочитанный Маркес. Всё это было весомо.

— Хорошо, — сказала она.

***

В «Рябине» пахло жареным луком и свежим хлебом. Хозяйка — Валентина Семёновна, дама шестидесяти лет с перманентной завивкой и твёрдым характером — знала Надежду и посадила их за лучший столик у окна. За окном было темно, горели фонари, падали первые октябрьские листья — медленно, как будто им было жаль расставаться с ветками.

Роберт заказал борщ, котлеты по-киевски и чай. Надежда взяла только чай. Он сказал:

— Закажите что-нибудь. Я приглашаю.

— Я уже ужинала, — соврала она.

Он посмотрел на неё внимательно и больше не настаивал. Это тоже было хорошим знаком.

Они разговаривали два часа. Сначала о городе, потом о заводе, потом о книгах — и вот тут что-то изменилось, потому что он читал Достоевского в оригинале и хотел понять разницу между «тоской» и «грустью», которую не мог уловить через перевод. Надежда объясняла, подбирая слова, и поймала себя на том, что давно не разговаривала вот так — по-настоящему, когда слова нужны не для вежливости, а для того, чтобы что-то точное передать другому человеку.

— Тоска, — сказала она, — это когда болит внутри, но непонятно от чего. Грусть знает свою причину. Тоска — нет.

Он помолчал, глядя в окно.

— По-немецки есть Sehnsucht, — сказал он. — Это похоже, но не то же самое. Это скорее тоска по чему-то, чего никогда не было. Или по тому, что было, но не вернётся.

— Тогда это почти одно и тоже, — сказала Надежда.

— Почти, — согласился он.

Они вышли из «Рябины» в половине десятого. Было холодно, пахло мокрым асфальтом и палой листвой. Роберт шёл рядом — не слишком близко, не слишком далеко. У поворота на проспект он сказал:

— Спасибо. Это был хороший вечер.

— Пожалуйста, — ответила она и пошла домой.

Куриный суп она сварила уже в одиннадцать. Маркеса так и не открыла.

Глава 3. Как это начинается

Они стали ужинать вместе — сначала раз в неделю, потом чаще. Роберт приходил в «Рябину» или в маленькое кафе у вокзала, которое Надежда открыла ему на второй неделе. Он всегда брал что-то местное — старался, как она заметила, — и всегда слушал внимательно, чуть наклонив голову, когда она говорила. У неё была привычка замолкать на полуслове, если казалось, что она говорит слишком много. Роберт эти паузы не заполнял светской болтовнёй, а просто ждал. Это было непривычно и почему-то успокаивало.

На второй неделе он рассказал ей о себе. Просто, без предисловий — как человек, который не видит смысла скрывать очевидное.

— Я женат, — сказал он. — Двадцать шесть лет. У нас двое взрослых сыновей. Один живёт во Франкфурте, второй — в Мюнхене. Жена — хороший человек. Мы живём по-разному, но вместе. Вы понимаете, что я имею в виду?

Надежда понимала. В провинции это называли «стерпится-слюбится», в книгах — «союзом без иллюзий». Суть была одна: два человека, которые давно перестали быть друг другу необходимы, но и расстаться не могут — из привычки, из уважения, из страха перед одиночеством в пятьдесят с лишним.

— Я не уйду от неё, — добавил он, глядя на неё прямо. — Хочу, чтобы вы это знали сразу.

— Знаю, — сказала она.

— И вас это не останавливает?

Она помолчала. За окном кафе шёл мелкий дождь, капли ползли по стеклу медленными кривыми дорожками.

— Меня давно уже мало что останавливает, — сказала она наконец. — Я устала бояться.

Он не ответил. Просто накрыл её руку своей — тяжёлой, тёплой рукой — и оставил так, пока они не допили чай.

***

Это случилось на семнадцатый день его пребывания в Краснопольске. Надежда убирала двести третий номер в конце смены — остальные горничные уже ушли, администратор Лариса листала журнал на рецепции. Роберт вернулся раньше обычного: завод закрылся на плановое отключение, и его отпустили в три.

Он вошёл, когда она заправляла кровать. Остановился у двери. Они посмотрели друг на друга — секунду, не дольше.

Она не опустила глаза.

Он закрыл дверь.

***

Потом она лежала на его плече и смотрела в потолок, где качалась тень от уличного фонаря. Роберт дышал ровно, водил пальцем по её плечу — рассеянно, без цели. В номере пахло его одеколоном и свежим бельём, которое она сама сюда принесла утром. Эта деталь была немного смешной, и Надежда почти улыбнулась.

— О чём думаете? — спросил он.

— О белье, — сказала она честно.

Он засмеялся — тем же лёгким смехом, который она услышала в первый день. Притянул её ближе.

— Надежда, — сказал он по-русски, старательно, — это красивое имя.

— Оно очень русское.

— Что оно значит?

— Надежда. — Она немного подумала. — Hoffnung.

Он повторил по-немецки тихо, как будто проверяя слово на вкус.

За окном шумели липы. Октябрь в Краснопольске был холодным и ветреным, но в двести третьем номере было тепло.

Глава 4. Три недели спустя

Он улетел в начале ноября. Краснопольск проводил его серым утром с инеем на лужах и низким небом, которое обещало снег, но всё не решалось.

Надежда не поехала в аэропорт — он не предлагал, она не просилась. Они попрощались накануне вечером в «Рябине», за последним ужином. Роберт заказал бутылку хорошего вина, которое Валентина Семёновна нашла где-то в подсобке и поставила на стол с видом человека, совершающего одолжение. Вино было терпким и тёмным, и Надежда пила его медленно, стараясь запомнить вкус.

— Я вернусь в феврале, — сказал Роберт. — Контракт продлён ещё на два года. Буду приезжать каждые три месяца.

— Хорошо, — сказала она.

— Вам не одиноко будет?

Она посмотрела на него с лёгким удивлением.

— Роберт, я одна уже восемь лет. Я умею себя чем-нибудь занять.

Он кивнул. Протянул руку через стол и поправил прядь, выбившуюся у неё из узла, — жест простой, почти домашний, который почему-то защипал в горле сильнее любых слов.

— Я буду писать, — сказал он.

— Пишите.

***

Он писал. Письма были короткими, деловитыми, с неизменными ошибками в падежах, которые она научилась читать сквозь — понимала, что он имеет в виду, даже когда грамматика подводила. Он рассказывал про Дюссельдорф — где жил, — про работу, про то, что зима в этом году мягкая и рейнские набережные почти без снега. Иногда присылал фотографии: река, мост, рождественская ярмарка с огнями. Она отвечала — про городок, про книги, про то, что первый снег выпал в середине ноября и Краснопольск стал неожиданно красивым под ним, как бывает красивым всё, что прячет под белым свои недостатки.

Ей было хорошо. Это было странно осознавать, но это было правдой. Она не ждала от этих отношений того, чего не могло быть, — и именно поэтому то, что было, казалось достаточным. Она читала, работала, ходила в библиотеку по средам, варила борщ по выходным и переписывалась с немецким инженером, который путал дательный падеж с творительным. Жизнь была небогатой, но она была её собственной, и в ней было что-то настоящее.

В феврале он вернулся.

***

Так прошёл год. Потом второй. Роберт приезжал четыре раза в год — на две-три недели, иногда на месяц. Каждый раз — двести третий номер, «Рябина», долгие разговоры и короткие ночи. Надежда привыкла к ритму его отсутствия и присутствия, как привыкают к ритму времён года: ждать без надрыва, встречать без сцен, отпускать без слёз. По крайней мере, при нём.

Она не рассказывала о нём никому — незачем было. Городок маленький, всё видно, всё слышно. Лариса на рецепции наверняка догадывалась — она была женщиной наблюдательной и молчаливой, что в провинции редкость. Но не спрашивала. Надежда была ей за это благодарна.

Однажды вечером, в конце второго года, она лежала с книгой и поймала себя на том, что уже несколько минут смотрит в одну точку на стене, не читая. Она думала о том, что ей тридцать восемь лет. Что Роберт улетит через неделю. Что в феврале снова вернётся. Что всё это будет продолжаться ещё — сколько? Два года, пять, десять? И чем закончится?

Она не нашла ответа. Закрыла книгу, выключила свет.

Утром всё снова казалось в порядке.

Глава 5. Две полоски

Она поняла раньше, чем сделала тест. Тело знает первым — это Надежда помнила из каких-то прочитанных когда-то слов, но теперь понимала не умом, а всем собой: что-то изменилось внутри, тихо и необратимо, как меняется воздух перед грозой.

Тест она купила в аптеке не своего района, а специально поехала на другой конец города. Глупо, конечно: в Краснопольске всё равно все всё узнают. Но так было спокойнее.

Она делала тест утром, в воскресенье, когда за окном ещё не рассвело и в квартире стояла та особенная тишина, которая бывает только очень ранним утром — живая, чуть дышащая.

Две полоски проявились быстро. Не медленно, с сомнением — а сразу, уверенно, как будто никаких сомнений и не было.

Надежда сидела на краю ванны и смотрела на тест. За окном начинало светать — небо из чёрного становилось тёмно-синим, потом серым. Где-то внизу хлопнула дверь подъезда, прошуршали чьи-то шаги по снегу. Жизнь снаружи продолжалась, как будто ничего не случилось.

Она положила тест на раковину, умылась холодной водой, посмотрела на себя в зеркало. Лицо было обычным — её собственным лицом, которое она знала наизусть. Только глаза немного другие. Не испуганные. Скорее — очень внимательные, как у человека, который пытается рассмотреть что-то в темноте.

Она поставила чайник. Пока он закипал, стояла у окна и смотрела, как рассветает над Краснопольском. Крыши были белые от ночного снега, небо постепенно розовело над заводскими трубами. Красиво, подумала она. Надо же.

Потом налила чай, села за стол и стала думать.

***

Роберт был в Дюссельдорфе. Следующий приезд — через шесть недель.

Она написала ему в тот же день, коротко: Мне нужно сказать тебе кое-что важное. Можешь позвонить?

Он позвонил через час. Голос был спокойный, чуть встревоженный.

— Что случилось?

— Я беременна, — сказала она.

Пауза. Не долгая — секунды три, четыре. Но она почувствовала, как много всего в ней поместилось.

— Ты уверена? — спросил он.

— Да.

Ещё пауза.

— Надежда, — сказал он осторожно, — что ты думаешь делать?

— Пока не знаю, — ответила она честно. — Поэтому и говорю тебе.

— Я прилечу раньше, — сказал он. — На следующей неделе. Мне нужно тебя видеть.

Она хотела сказать, что это необязательно, что она справится сама, что он не должен, но промолчала. Потому что, если честно, хотела, чтобы он приехал.

***

Он прилетел через девять дней. Вошёл в двести третий номер, поставил чемодан, снял куртку — и только тогда подошёл к ней и обнял. Крепко, без слов. Она уткнулась лицом в его плечо и простояла так минуту, не двигаясь. Ничего не говорила. Просто стояла и дышала.

Потом они сели — он на кровать, она на единственный стул у стола — и стали разговаривать.

— Я не буду давить, — сказал Роберт. — Это твоё тело и твоя жизнь. Но я хочу, чтобы ты знала моё мнение.

— Говори.

— Я хочу, чтобы ты родила.

Она подняла на него глаза.

— Роберт, ты женат.

— Я знаю.

— Ты не уйдёшь от жены.

— Я знаю и это.

— Тогда зачем?

Он помолчал, подбирая слова с той тщательностью, с которой всегда искал нужное русское слово.

— Потому, что это жизнь, — сказал он наконец. — Новая жизнь. Я уже немолодой человек, Надежда. И я думаю, что жизнь — это то, чего никогда не бывает слишком много.

Она смотрела на него долго.

— Я не уверена, что смогу одна потянуть ребенка. Ребенок – это очень дорогое удовольствие для одинокой мамы.

— Я буду тебе помогать финансово полностью. Обещаю.

— Ты понимаешь, что это значит — одной, в этом городе, с ребёнком?

— Не полностью, — признал он. — Но я понимаю, что ты сильный человек.

Она почти улыбнулась.

— Это не комплимент в данной ситуации.

— Нет, — согласился он серьёзно. — Это не комплимент. Это просто правда.

***

Она записалась к врачу через неделю. Женская консультация располагалась в старом здании напротив парка — серая пятиэтажка с трещиной по фасаду, которую каждый год собирались заделать и каждый год не заделывали. Внутри пахло хлоркой и старым линолеумом. В коридоре сидели женщины с номерками — молодые, пожилые, разные.

Надежда ждала своей очереди сорок минут, листая журнал, который уже не читала — просто держала в руках, чтобы не смотреть по сторонам.

Врач — Ирина Владимировна Самойлова, акушер-гинеколог со стажем, которую в консультации звали просто Владимировной — была женщиной лет пятидесяти, крупной, с усталыми внимательными глазами и короткой стрижкой, совершенно седой. Она осмотрела Надежду, задала стандартные вопросы, записала ответы в карточку. Голос у неё был ровный, рабочий — так говорят люди, которые повторяют одно и то же много лет и давно перестали слышать в этих словах что-то особенное.

— Срок около восьми недель, — сказала она. — Встаёте на учёт?

— Пока не решила, — призналась Надежда.

Ирина Владимировна подняла на неё глаза — коротко, без осуждения.

— Сколько вам лет?

— Тридцать восемь.

— Отец ребёнка?

— Есть.

Врач подождала секунду — не для того, чтобы давить, а просто давая пространство, если захочется сказать больше. Надежда не сказала.

— Хорошо. — Ирина Владимировна снова взяла ручку. — Надежда Петровна, независимо от вашего решения — нужно сделать анализы. Хотя бы для того, чтобы понимать картину. В вашем возрасте есть определённые риски, о которых лучше знать заранее. На сроке одиннадцать — тринадцать недель сделаем скрининг первого триместра: анализ крови и УЗИ. По результатам будет видно, нужно ли идти дальше.

— Что значит — дальше?

— Дополнительная диагностика. Но об этом говорить пока рано — сначала посмотрим, что покажет скрининг. — Она выписала направления, протянула через стол. — Придёте на одиннадцатой неделе. И подумайте пока. Время у вас ещё есть.

Надежда взяла бумаги, сложила вчетверо, убрала в сумку.

— Спасибо, — сказала она.

— Не за что. — Ирина Владимировна уже тянулась к следующей карточке, но на секунду остановилась. — Надежда Петровна! Как бы вы ни решили — приходите. Хорошо? Не пропадайте.

Надежда кивнула и вышла.

***

Скрининг назначили на одиннадцатой неделе. Анализ крови, потом УЗИ — всё в один день, с утра. Надежда пришла натощак, с номерком, села в очередь. Вокруг были другие женщины — молодые, с мужьями, некоторые уже с заметными животами. Одна листала что-то в телефоне, другая вязала — прямо здесь, в коридоре, быстрыми привычными движениями. Надежда смотрела на спицы и думала ни о чём.

УЗИ делал немолодой врач с тихим голосом. Он работал молча, иногда что-то записывал, иногда нажимал кнопки на аппарате. На экране Надежда видела размытое серое изображение — что-то живое, с ритмичным мерцанием в центре. Сердце. Она смотрела на это мерцание и чувствовала что-то, чему не могла подобрать слово.

— Всё записал, — сказал врач наконец. — Результаты скрининга будут через несколько дней. Ирина Владимировна с вами свяжется.

Ирина Владимировна позвонила через четыре дня.

— Надежда Петровна, подойдите ко мне. Сегодня можете?

По голосу ничего нельзя было прочитать — он был ровным, профессиональным. Но что-то в самом факте звонка — не направление в регистратуру, а личный звонок — сказало Надежде всё раньше слов.

— Приду, — сказала она.

***

В кабинете Ирина Владимировна указала ей на стул, сама села напротив — не за стол, а рядом, придвинув стул ближе. Это было непривычно. Надежда сжала руки на коленях.

— Скрининг показал высокий риск по синдрому Дауна, — сказала врач. Без предисловий, но и без жёсткости — просто прямо, глядя ей в глаза. — Это не окончательный диагноз. Скрининг — это вероятность, а не приговор. Чтобы знать точно, нужна инвазивная диагностика. Амниоцентез — берём клетки околоплодных вод, делаем хромосомный анализ. Результат будет готов через две недели. Риск процедуры — около половины процента. Очень маленький, но я обязана вам сказать.

Надежда молчала. В голове было странно тихо — как бывает тихо в комнате, когда внезапно выключают звук.

— Надежда Петровна. — Ирина Владимировна чуть наклонилась вперёд. — Вы слышите меня?

— Слышу, — сказала Надежда. — Простите. Конечно слышу.

— Хорошо. — Врач помолчала секунду, потом добавила тише, уже не медицинским голосом, а человеческим: — Я понимаю, что это тяжело услышать. Но сейчас важно не пугаться раньше времени. Скрининг даёт ложные срабатывания. Иногда всё оказывается в порядке. Сделаем анализ и будем знать точно. Договорились?

— Договорились, — сказала Надежда.

— Амниоцентез сделаем на следующей неделе. Я запишу вас. И, Надежда Петровна, если захотите поговорить, задать вопросы, можете прийти. Не только по талончику. Просто скажите на рецепции, что вы ко мне.

Надежда посмотрела на неё. Ирина Владимировна была усталой женщиной в белом халате, которая за двадцать с лишним лет работы видела всякое и давно могла бы выстроить стеклянную стену между собой и чужой болью. Но не выстроила. Это было заметно.

— Спасибо, — сказала Надежда. — Я приду.

***

Амниоцентез был неприятным — игла, холодный гель, просьба лежать неподвижно, пока врач работает под контролем УЗИ. Надежда смотрела в потолок и считала про себя — не от страха, а просто, чтобы было куда девать голову. Досчитала до ста сорока двух. Потом всё кончилось.

— Полежите ещё двадцать минут, — сказал врач. — Никаких нагрузок сегодня. Если будут боли или что-то необычное — сразу звоните.

Она лежала двадцать минут, смотрела в потолок. Потом оделась, вышла в коридор, посидела на скамейке у окна. За стеклом была больничная территория — голые деревья, скамейки, дорожка с остатками серого снега по краям. Март был промозглым в этом году, никак не хотел становиться весной.

Надежда достала телефон. Написала Роберту: Сделали анализ. Ждём две недели.

Он ответил почти сразу: Я рядом. Звони в любое время.

Она убрала телефон, застегнула пальто и пошла к выходу.

***

Две недели растянулись, как резина. Дни были обычными — работа, коридоры гостиницы, запах чистого белья, вежливые слова с постояльцами. Надежда делала всё то же самое, что делала всегда, только внутри что-то постоянно тихо гудело, как провод под напряжением. Она старалась не думать. Читала — помогало, но не всегда. Иногда ловила себя на том, что держит открытую книгу и смотрит сквозь страницу в стену.

Ирина Владимировна позвонила на тринадцатый день.

— Надежда Петровна, результаты готовы. Зайдите сегодня, если можете.

Голос был спокойным. Слишком спокойным — той особенной, бережной ровностью, которая сама по себе уже ответ.

— Приду после двух, — сказала Надежда.

***

Она вошла в кабинет, села. Ирина Владимировна положила перед ней лист с заключением — но сначала посмотрела на неё, убеждаясь, что та готова.

— Трисомия по двадцать первой хромосоме, — сказала она. — Синдром Дауна подтверждён. И — девочка.

Надежда смотрела на лист. Буквы были чёткими, шрифт казённый. Трисомия. Двадцать первая хромосома. Девочка.

Ирина Владимировна не торопила. Дала помолчать — столько, сколько нужно.

Потом сказала:

— Надежда Петровна, теперь я хочу рассказать вам кое-что. Не для того, чтобы давить в ту или иную сторону. А для того, чтобы вы принимали решение с открытыми глазами. Хорошо?

Надежда подняла взгляд и кивнула.

— В России каждый год рождается около двух тысяч детей с синдромом Дауна. Примерно один на семьсот — восемьсот новорождённых. Цифра стабильная. — Ирина Владимировна говорила ровно, без спешки, как говорят люди, которые знают: сейчас важно не напугать, а донести. — Что происходит дальше — вот это меняется. И меняется в зависимости от одного: есть ли рядом семья.

Надежда слушала.

— По статистике, от сорока пяти до пятидесяти процентов таких детей в России оставляют в роддоме. Каждый второй, Надежда Петровна. Это не осуждение — это факт, с которым я работаю каждый день. Матери разные, обстоятельства разные. Иногда это страх. Иногда давление семьи. Иногда врачи в роддоме говорят такое, что мать уходит домой с ощущением, что другого выхода нет. — Она сделала паузу. — Я стараюсь говорить иначе.

— Что происходит с теми, кого оставляют? — тихо спросила Надежда.

— Дома ребёнка. Потом, как правило, детские психоневрологические интернаты. — Ирина Владимировна не отвела взгляд. — Условия разные. Персонал разный. Но главное не в условиях — главное в том, что этим детям нужен человек. Конкретный, свой. Тот, кто будет говорить с ними каждый день, заниматься, держать за руку. Без этого они теряют то, что могли бы получить. Не потому что им не дано — а потому что никто не вложил.

— А если семья есть? — спросила Надежда.

Впервые за весь разговор в голосе Ирины Владимировны появилось что-то другое — не теплее, нет, но живее.

— Тогда другая история. — Она чуть подалась вперёд. — Синдром Дауна — это не болезнь в привычном смысле. Это особенность хромосомного набора, которая влияет на развитие. Такие дети развиваются медленнее, это правда. Им труднее даются некоторые вещи. Но при ранней помощи — занятия с логопедом, дефектологом, физическая терапия с первых месяцев жизни — они учатся читать, считать, общаться. Многие заканчивают школу. Работают. Живут самостоятельно или почти самостоятельно. В Европе это давно не сенсация — это норма. У нас медленнее, но тоже меняется.

Надежда молчала. Смотрела на свои руки.

— Я не говорю вам рожать, — добавила врач. — И не говорю не рожать. Аборт на этом сроке — законная процедура, и ваше право. Но если вы решите рожать — я хочу, чтобы вы знали: это не конец. Это начало другой жизни. Сложной — да. Но жизни.

Тишина в кабинете была густой. За дверью слышались шаги в коридоре, чей-то голос, стук каблуков. Обычная жизнь женской консультации шла своим чередом.

— Можно я посижу минуту? — спросила Надежда.

— Сидите сколько нужно, — сказала Ирина Владимировна. Она встала, налила из электрического чайника воды в стакан, поставила перед Надеждой. — Я выйду на пять минут.

Она вышла, тихо прикрыв дверь.

Надежда сидела одна в кабинете с казённой мебелью, дипломами на стене и стаканом горячей воды перед собой. На столе лежал лист с заключением. Трисомия. Двадцать первая хромосома. Девочка.

Девочка.

Она взяла стакан двумя руками — просто чтобы почувствовать тепло. Смотрела в окно: там был тот же больничный двор, те же голые деревья, та же дорожка с серым снегом по краям. Но что-то в этой картине изменилось — или не в картине, а в ней самой. Что-то сдвинулось, медленно, как льдина трогается с места по весенней воде.

Она ещё не знала, как решит. Но она уже знала, что это будет её решение — только её, принятое не от страха и не от чужих слов.

Когда Ирина Владимировна вернулась, Надежда допила воду и спросила:

— Если я решу рожать — с чего начинать? Что делать в первые месяцы после рождения?

Врач села напротив. И начала говорить.

Глава 6. Решение

Роберт позвонил вечером — она ещё не успела снять пальто.

— Ну? — спросил он. Одно слово, но в нём было всё.

— Подтвердили, — сказала она. — Синдром Дауна. Девочка.

Пауза. Потом он сказал — тихо, почти про себя:

— Девочка.

— Да.

— Надежда. — Он помолчал ещё секунду. — Я прилечу на следующей неделе. Мне нужно быть рядом, когда ты будешь решать.

— Я уже почти решила, — сказала она.

— Да?

Она стояла в коридоре, прислонившись спиной к стене. В квартире было темно — она не включила свет, войдя. Только с улицы сквозь занавеску просачивался слабый оранжевый отсвет фонаря.

— Я буду рожать, — сказала она.

Роберт молчал довольно долго. Потом выдохнул — она услышала это через трубку, долгий тихий выдох, как будто он держал воздух и, наконец, отпустил.

— Хорошо, — сказал он. — Хорошо, Надежда.

— Ты обещал помогать.

— Обещал. И сдержу. — Голос у него был твёрдым — не той твёрдостью, которую берут для убедительности, а той, которая идёт изнутри. — Финансово — полностью. Всё необходимое. Клянусь.

Надежда, наконец, включила в коридоре свет. Сняла пальто, повесила на крючок. Посмотрела на своё отражение в зеркале у двери — обычная женщина тридцати восьми лет с усталым лицом и тёмными глазами, в которых было что-то новое. Что-то, чему она пока не знала названия.

— Роберт, — сказала она, — я хочу, чтобы ты понял одну вещь.

— Слушаю.

— Я рожу не потому, что ты попросил. И не потому, что мне некуда деваться. Я рожу, потому что я так решила. Сама.

Секунда тишины.

— Я знаю, — сказал он. — Именно поэтому я тебя и... — он запнулся, подбирая русское слово, — уважаю. Очень.

***

Она позвонила маме в ту же ночь. Мама жила в соседнем районе, в пятиэтажке на Гагарина, одна уже десять лет — отец умер от инфаркта, когда Надежде было двадцать восемь. Мама была женщиной крепкой, практичной, с руками, привыкшими к делу, и взглядами, которые сформировались в советское время и с тех пор почти не менялись.

— Мам, — сказала Надежда, — мне нужно тебе кое-что рассказать.

Она рассказала всё. Про Роберта — коротко, без подробностей. Про беременность. Про анализ. Про диагноз.

Мама слушала молча. Это само по себе было необычно — она была человеком, который обычно комментировал на ходу.

Когда Надежда замолчала, в трубке была тишина секунд десять.

Потом мама сказала:

— Он женат?

— Да.

— И не уйдёт?

— Нет.

Ещё пауза.

— И ты решила рожать?

— Да.

Мама снова замолчала. Надежда слышала её дыхание — ровное, тяжёлое. Потом звук, похожий на то, как человек садится на стул.

— Господи, Надя, — сказала мама. Не осуждающе. Просто — устало, как говорят, когда понимают, что переубеждать бесполезно и не нужно. — Ты понимаешь, что это будет?

— Понимаю.

— Не понимаешь, — сказала мама. — Пока не понимаешь. Но это ты поймёшь потом, когда уже нельзя будет иначе. — Пауза. — Я приеду завтра.

— Мам, не надо, я в порядке.

— Я приеду завтра, — повторила мама, и по этому тону Надежда поняла, что спорить бесполезно.

Мама приехала в одиннадцать утра с кастрюлей борща и пирогом с капустой. Поставила всё на кухонный стол, сняла пальто, повесила на тот же крючок, где висело Надеждино. Потом обернулась и посмотрела на дочь — долго, внимательно, как смотрят на человека, которого знают всю жизнь и всё равно каждый раз изучают заново.

Потом подошла и обняла — крепко, всем телом, так, что Надежда почувствовала запах её духов, которые та носила, сколько помнила — «Красная Москва», советский флакон, купленный ещё при отце.

Надежда не ожидала этого. Почему-то именно поэтому и заплакала — не от жалости к себе, а от неожиданности этой простой, тяжёлой, живой любви.

Мама молчала. Только держала.

Потом отпустила, отошла к плите, стала греть борщ. Как будто ничего не произошло. Как будто, так и надо.

— Садись, — сказала она. — Ешь.

Надежда села.

— Как его зовут? — спросила мама, не оборачиваясь.

— Роберт.

— Немец?

— Да.

Мама поставила тарелку перед ней, села напротив, сложила руки на столе.

— Он хоть человек порядочный?

— Да, мам. Порядочный.

— Помогать будет?

— Обещал.

— Обещал, — повторила мама с интонацией, в которой было всё её поколение, весь его опыт с мужскими обещаниями. Но больше ничего не сказала. Только посмотрела на тарелку перед Надеждой: — Ешь, говорю. Ты теперь не одна ешь.

Надежда взяла ложку.

За окном капало с крыши — март, наконец, сдавался, снег начинал таять. Медленно, нехотя, но таял.