Ясмира Бабочка
Лунная роза

Глава 1

Меня зовут Амелия. Мне двести семнадцать лет, и я единственный вампир в истории, которого выгнали из клана за то, что он не может пить кровь.

Нет, я не из тех, кто «просто не любит вкус». Я бы с радостью. Я бы отдала всё своё бессмертие за один нормальный глоток, после которого не придётся сутки отлёживаться с распухшим горлом и дрожью во всём теле. Но моё тело решило иначе. Моя мать, древняя вампирша с идеальной родословной, плакала, когда впервые дала мне попробовать свежую кровь оленя. Мне было пять лет, и я провела неделю в постели с температурой, которой у вампиров вообще не бывает. Врачи клана разводили руками. Это не болезнь, это — аллергия. На кровь. На нашу единственную пищу.

В детстве меня поили разбавленной сывороткой, пробовали миксы с молоком, с вином, с травами. Ничего не помогало. Горло сжималось, язык немел, лицо покрывалось красными пятнами, а внутри начиналась такая слабость, что я не могла поднять руку. Я не чихала, нет. Это было глубже и страшнее. Как будто каждая клетка моего тела кричала: «Нет!» И они кричали в ответ: «Позор».

К восемнадцати годам стало ясно — полноценным вампиром я не стану никогда. Я могла жить без крови дольше других, питаясь чем угодно, кроме неё. Я могла есть человеческую еду. Хлеб, мясо, овощи, сладости. Это не давало той силы, что даёт кровь, но меня это устраивало. Клан же был в ярости.

— Ты — ошибка природы, — сказал мне глава Совета в день, когда меня отправляли в человеческий город. — Ты не можешь охотиться, не можешь пировать, не можешь даже стоять рядом с добычей без того, чтобы не покрыться пятнами. Живи с ними. Ты не вампир, Амелия. Ты просто долгоживущий человек с дурной наследственностью.

Мне дали квартиру в старом районе, небольшую сумму денег и одно условие: никогда не возвращаться. Я даже не обижалась. Честно говоря, я выдохнула с облегчением.

Город оказался шумным, тёплым и совершенно невыносимо пахнущим. Вампиры слышат кровь за километр, и я — слышу. Но для меня этот запах не манит. Он бьёт в нос, как удар. От него у меня начинает кружиться голова, в горле появляется противный металлический привкус, а кожа покрывается мурашками, которые переходят в зуд. Если я оказываюсь слишком близко к кому-то с открытой раной — меня выворачивает наизнанку. Не от голода. От отвращения тела.

В первый месяц я почти не выходила из дома. Я носила повязку с мятным маслом под носом, чтобы заглушить городские ароматы. Я спала днём, потому что ночью улицы были слишком живыми и слишком кровавыми. Но постепенно я поняла: чтобы выжить, мне нужно найти ту единственную вещь, которая не вызывает во мне тошноты.

Я нашла её случайно. У моего дома была маленькая пекарня. Хозяин — старик с добрыми глазами — каждое утро выставлял на прилавок свежий хлеб. И когда я впервые прошла мимо, я остановилась. Запах теста, дрожжей, карамелизованного сахара — он перебивал всё. Впервые за многие годы я вдохнула полной грудью без страха. Это пахло жизнью. Но не той, что течёт по венам. Той, что можно разделить на завтрак. Той, что не убивает.

Я попросилась к нему в ученицы. Он удивился — бледная девушка с белыми волосами и красными глазами, которая просится месить тесто. Но он согласился. Наверное, ему было одиноко. Или он просто был добр.

Сейчас я живу в комнатке над пекарней. Каждую ночь я замешиваю муку, масло, воду и соль. Я ставлю опару, жду, пока поднимется тесто, и формирую багеты и булки. Я научилась печь круассаны с хрустящей корочкой и мягкой сердцевиной. Я знаю, при какой температуре какой хлеб поднимается лучше, и как долго нужно вымешивать ржаное тесто, чтобы оно не было резиновым.

Люди приходят ко мне утром. Они не знают, кто я на самом деле. Они видят просто высокую светловолосую девушку с необычными глазами, которая всегда улыбается, подавая свежий хлеб. Они пахнут кровью — она сочится из их дёсен, из мелких царапин на пальцах, из скрытых под кожей капилляров. Каждый раз, когда кто-то наклоняется к прилавку, я задерживаю дыхание. Я чувствую, как кожа на шее начинает чесаться, как во рту появляется сухость — не от голода, от защиты. Это тело напоминает мне: «Ты не такая, как они. И не такая, как мы».

Но я улыбаюсь. Я кладу в бумажный пакет буханку и говорю «спасибо». Потом поворачиваюсь к печи и на секунду прикрываю глаза. Там, внутри жаркого железного нутра, нет крови. Там только мука и пар. И это единственное место в мире, где я могу дышать свободно.

Вампиры говорят, что мы живём для крови. Что без неё мы пусты. Но когда я откусываю кусок свежего хлеба с хрустящей коркой, слышу, как он ломается на зубах, и чувствую тепло, разливающееся по животу — я понимаю, что они ошибаются.

Я не пустая. Я просто наполнена по-другому.

И если быть вампиром — значит пить чужую жизнь, то я лучше останусь человеком, который печёт хлеб. Даже если он живёт дольше, чем положено.

Даже если его глаза красные.

Даже если его тело ненавидит то, ради чего он был рождён.