Лина Рисс
Связанные ранами

Акт 1
Глава 1

Мы — неделимое целое мира сего, сплетённое в единую ткань бытия. Нити наших судеб вплетены в великий узор, где каждый лишь малая часть целого. Не пытайся разорвать эту ткань: она крепче стали, древнее гор, безжалостнее судьбы.

Да будет известно всем и каждому, от последнего слуги до первого советника: кто восстанет против устоев Общества Единого, тот да лишится места своего в цепи жизни. Не думай, что сможешь ускользнуть, скрыться в тени, око всевидящее следит, ухо всеслуховое внимает.

Не дерзни выделяться. Не вздумай шептать крамольные мысли, не смей питать в сердце огонь инакомыслия. Ибо смерть придёт скорей, чем успеет вспыхнуть искра порочности быстрая, как молния, беспощадная, как зима в пустошах.

Помни: ты — не личность. Ты — винтик в механизме вечности. Твой долг вращаться в отведённом тебе круге, не пытаясь перепрыгнуть на соседнюю шестерню. Любое отклонение угроза всему строю. Любое сомнение трещина в фундаменте мироздания.

Те, кто попытается разорвать узы единства, будут стёрты из памяти мира. Их имена забудут, их деяния предадут забвению, их потомки отрекутся от родства. Они станут небытием хуже, чем мёртвыми: они станут никогда не существовавшими.

Пусть каждый знает: непокорность — это не подвиг. Это болезнь, разъедающая общество, как гниль дерево. И как дерево избавляют от гнили, так и мы избавим мир от заразы инакомыслия.

Сей указ вступает в силу с момента оглашения и будет действовать во веки веков, пока стоит Общество Единое и пока солнце восходит над землёй.

Утверждаю и скрепляю именем своим:

Главнокомандующий Тернериус

Лето 2110 от Рождества Мира

Александрия

Я снова тонула. Страх утонуть был единственным, что меня больше не тревожило, парадоксальное освобождение в объятиях бездны.

Абсолютная тишина окутывала меня, а каждый миллиметр кожи пронзали иглы холодного океана, будто тысячи невидимых игл втыкались в плоть, отмечая границы между жизнью и небытием. Вода вокруг пульсировала, не хаотично, а в каком‑то древнем, забытом ритме, словно сердце самой планеты билось где‑то глубоко подо мной.

Наверное, океан в Тирнессе был единственным живым местом, излучавшим цвет надежды глубокий, насыщенный оттенок синего, который поглощал в себе все грани мира: от алого заката до пепельно‑серой мглы. Даже его название Моретанн, что с иллийского переводилось как «тёмная бездна вечности», звучало, словно дыхание покоя. Оно шептало: «Отпусти. Здесь нет боли. Здесь есть только вечность».

Мои глаза не отрывались от света, далёкой мерцающей точки где‑то впереди. Он манил, уводил меня всё дальше в темноту, превращаясь в маленькую иллюзию моего разума в обещание чего‑то, что могло бы всё объяснить. В нём было что‑то знакомое, почти родное, будто он когда‑то был частью меня.

Горло раздирала нехватка воздуха. Глубина и толща воды давили на голову, раскалывая череп на части, выдавливая мысли, стирая воспоминания. Давление нарастало, и казалось, что ещё мгновение и я просто рассыплюсь на молекулы, растворюсь в этой синеве.

Руки, прежде сжатые в отчаянной попытке бороться, безвольно повисли вдоль измученного тела. В нескольких сантиметрах от лица я заметила движение. С трудом повернув голову, различила пистолет, он медленно проплывал рядом, его металлический бок блеснул в призрачном свете.

Сил хватило лишь на одно: закрыть глаза и вдохнуть.

И когда вода проникла глубже в горло, мои глаза резко распахнулись.

Вскочив с постели, я дрожащей рукой схватилась за горло. Из него вырывались звуки, не крик живого и не хрип умирающего, а нечто промежуточное, мучительное, будто сама душа пыталась пробиться наружу через сдавленные связки. Тяжёлое дыхание гулким эхом катилось по пустой комнате, отражаясь от серых стен, множась, усиливаясь, пока не стало казаться, что это дышит сама комната.

Пару раз моргнув, я опустила руку обратно на одеяло. Между тем взгляд цеплялся за каждый клочок окружающих предметов за угол тумбочки, за тень на стене, за трещинку в штукатурке, будто не в силах за что‑то удержаться. Мир казался чужим, нереальным, словно я смотрела на него сквозь толщу того самого океана. Последнее смаргивание оцепенения и слух уловил тихий звук.

Тук‑тук.

Тук‑тук.

Тук‑тук.

Я откинулась назад, рука поднялась вверх медленно, будто сопротивляясь невидимой силе. Глаза проследили за её движением: от предплечья до кончиков пальцев, вниз, вдоль изгибов и металлических деталей протеза, что успокаивали сбившееся дыхание своим знакомым, механическим ритмом. Этот звук единственный, что возвращал меня в сознание. Постукивания механизма сменялись редкими щелчками, будто кто‑то отсчитывал оставшиеся секунды.

Я пошевелила пальцами и, не сдержавшись, показала средний палец потолку.

— Ошибка номер один, — голос мой скрежетал, как заевший механизм, который смазывают раз в год. — Если не хочешь тонуть — топи. Но не позволяй бездне поглотить тебя дважды.

Выдохнув, я повернула голову к окну. Какой вообще смысл был задергивать шторы? Будто это могло что‑то скрыть. Будто тьма за тканью могла обмануть реальность.

Я поднялась и босыми ногами прошла путь до окна, каждый шаг отдавался эхом в пустой комнате, словно кто‑то шёл следом, повторяя мои движения. Одним рывком дёрнула ткань, и карниз, повидавший слишком многое, с треском рухнул к моим ногам. Штора задела затылок, скользнула по плечам, как призрачное прикосновение прошлого. Вместе с ней окно распахнулось настежь со скрипом, будто вздох освобождённого пленника.

Я вдохнула полной грудью. Изо рта вырвался пар, туманным облаком повисел в воздухе и растаял. Почти октябрь. Но холод меня не коснулся, ни дуновения, ни мурашки. Лишь пустота, глубокая и бездонная, как Моретанн. Я едва не вскрикнула от досады, не от холода, а от этой всепоглощающей пустоты, что выжигала изнутри.

— Усилия, потраченные на то, чтобы открыть глаза, явно не стоили увиденного, — пробормотала я и покачала головой. — Нужно меньше разговаривать с самой собой. Когда‑нибудь это плохо кончится. Или уже кончилось?

Не успела я отойти от окна, как мимо пролетела фигурка с привязанным клочком бумаги. Тело моментально одеревенело, мышцы напряглись, как перед прыжком в бездну. Сердце отбило тот же ритм, что и рука, три коротких удара, пауза, снова три. Всё как всегда.

Натянув маску стального спокойствия, что годами служила мне бронёй, я тихо усмехнулась. Шагнула вперёд и подняла металлическую фигурку в виде гончей. Её холодные грани неприятно впивались в плоть, напоминая о том, кто я есть. Металл был шершавым, будто покрытым шрамами, а линии силуэта — резкими, хищными. Быстро отвязав записку, я метнула гончую через всю комнату. Она ударилась о стену с глухим звоном и упала на пол, сверкнув в утреннем свете.

Вдох.

Выдох.

Вдох.

Выдох.

Лишь на пятом цикле дыхания мозг отдал приказ развернуть злосчастный листок. Пожелтевшая от времени бумага хрустнула в пальцах, словно сухая кость. Чёткий, выверенный почерк разливался по каждой строчке, наполняя вены яростным потоком крови, превращая меня в бесконечный комок чёртовых нервов. Каждая буква казалась уколом — острым, целенаправленным.

«Гончая Александрия, оповещаю вас, что в десять часов состоится сбор на военном полигоне.

С уважением, Центральный отдел Тирнесса.

Клаустрия Нирвин.»

Подавив нарастающее раздражение — это было похоже на попытку удержать в кулаке раскалённый уголь, я смяла листок. Бумага захрустела, сминаясь, и упала на пол, как мёртвая птица. Бросила взгляд на часы на стене.

Девять пятнадцать.

Время пошло.

За дверью уловила какую‑то возню, переходящую в военные действия двух змеюк, которые в данный момент громили нашу кухню. Опять. В десятый. Мать. Его. Раз.

Непроизвольно зарычав, открыла дверь и мне в лицо прилетел кусок сыра. Липкий, вонючий, с плесенью по краям. Отодрав эту гадость и выкинув подальше, пригвоздила взглядом двух дикарок. Да, я ненавижу сыр. Есть вопросы? Взгляд мой, наверное, говорил сам за себя.

— Что, мать его, тут опять происходит? — согнув руки на талии, встала в позу, сканируя пространство. Кухня представляла собой месиво из еды и каких‑то непонятных субстанций: на полу лужицы соуса, осколки тарелки, крошки хлеба. На столе разбросанные ножи, опрокинутая солонка, остатки чего‑то липкого. Воздух пропитался смесью запахов: сыра, специй, горелого хлеба и сладких духов Ксинтии.

Первой заговорила Астрея. Кинув прищуренный взгляд змеи на нашу подругу, она перевела виноватый взгляд на меня, пережёвывая кончик своих волос, случайно попавший в рот.

Астрея словно была выкована из стали: красота её была неотъемлемой и устрашающей — ей восхищались, почти боготворили. За стенами «безопасного места» она была мягкой и светлой, но снаружи её стены действительно были из железа. Длинные волосы струились по плечам, острые скулы подчёркивали хищные черты лица, губы, окрашенные кроваво‑красной помадой, казались раной на коже, а глаза, горящие голубым пламенем надежды, будто видели то, что скрыто от других. Даже с маской на лице она излучала силу, что заставляет врагов дрожать, а союзников — верить.

— Лекси, детка, как спалось? — улыбнулась она, и всегда с лёгким румянцем на щеках, который иногда удавалось разглядеть и мне. В этой улыбке было что‑то искусственное, будто она на мгновение сбросила броню, но тут же надела её обратно.

— Спасибо, с вашими молитвами я не выспалась, — пожала плечами, начиная подходить к ним. Но взгляд всё равно скользнул обратно в комнату, где валялось смятое оповещение, пожелтевший листок, напоминающий о неизбежном. — В десять нам нужно быть на полигоне, — добавила я, подходя к Ксинтии, ещё одной нашей «половине».

Она сидела на стойке, болтала ногами и жевала тот же сыр, только другую его часть. Легко смахнув что‑то непонятное с её щеки, то ли крошку, то ли след соуса, я дёрнула за щёку. Она младше нас на три года, поэтому слегка избалована. Но за этой детской непосредственностью скрывалась та, кто могла перерезать глотку быстрее, чем ты успеешь моргнуть.

— Блять, прекрати, Лекс, больно же! — надув свои «хомячьи» щёки, она начала обороняться, замахиваясь на меня свободной рукой. Я тихо усмехнулась. Она, наверное, единственная без маски, хотя самая кровожадная из нас. Одной её вылазки достаточно, чтобы места окрашивались в цвет губ Астреи.

— Кстати, это всё не я начала, — спрыгнув с островка, она шагнула к дивану и прыгнула на него. Бедный диван издал звук, хлеще моего карниза, протяжный стон старых пружин, будто он вот‑вот рассыплется в труху. — В этот раз виновата только Асти.

— Рот закрой, стерва! — зашипела та, угрожающе тыча пальцем. — Я тебе говорила не подходить к кухне на пушечный выстрел!

Громко хлопнув в ладоши, я заставила звук сотрясти пространством, резкий, властный, как выстрел. Затем наступила тишина. Абсолютная. Даже часы на стене, казалось, замерли.

— Итак, когда спор закончился, повторяю, — мой голос стал стальным с каждым словом, — Десять. Часов. Военный. Полигон. Живо.

Затем послышался хруст шеи с дивана Ксинтия демонстративно потянулась, и тяжёлые вздохи из кухни. Астрея поправила прядь волос, её глаза на мгновение потухли, но тут же вспыхнули снова.

И в один голос, с ноткой насмешки, но и с оттенком покорности:

— Будет исполнено, гончая Александрия.

Не прошло и десяти секунд, как они растворились, Ксинтия метнулась к шкафу, Астрея скользнула к двери. Только следы разрушений напоминали о том, что здесь только что бушевала маленькая война.

Я вздохнула, оглядела хаос и тихо пробормотала:

— И кто, чёрт возьми, будет это убирать?

Вот за такие моменты я понимаю, почему мы до сих пор действуем как единый механизм. Как бы мы ни вели себя друг с другом в тихие дни ссорились, подкалывали, швырялись подушками, всё меняется, когда мир снаружи требует нас, как гончих. В такие мгновения мы становимся единым целым: три сердца, бьющиеся в одном ритме, три разума, слившиеся в едином замысле. Вот что значит полное доверие и командный дух.

Но это всё не про нас. Не совсем. Потому что мы не просто механизм. Мы — семья. Дикая, неукротимая, порой невыносимая, но всё же семья.

— И к слову, ты тоже засунь свои приказы в задницу, — выглянула Ксинтия из своей комнаты, её глаза сверкали озорством, а губы растягивались в дерзкой улыбке.

Минута и наш смех затряс дом, прокатился по коридорам, вырвался в открытое окно, будто пытаясь разбудить весь Тирнесс. Взбалмошные девчонки! Тряхнув кудрявой головой, я кинула в неё подушку, та, описав дугу, угодила прямо в лицо.

— Кто бы говорил, — многозначительно посмотрела я на неё, приподняв бровь. — Дерек, какой хороший мальчик, ты же знаешь, как твоя хозяйка любит…

На этом моменте наш с Астреей смех сломал последние крупицы проклятого сна. Он был громким, хриплым, почти истеричным, но в нём было столько жизни, столько свободы. Да, с ними я дышала. С ними я чувствовала себя живой.

— Смейтесь, сучки, но у меня, в отличие от некоторых, в жизни есть оргазм, — подмигнув, она ускользнула в свою комнату, оставив после себя лишь эхо смеха и шлейф едва уловимых духов.

— Поверь, у моих игрушек и того больше, чем у твоего Дерека! — крикнула Астрея в догонку, и мы с ней переглянулись, давясь от нового приступа смеха.

Через десять минут мы уже стояли полностью экипированные в боевые костюмы Тирнесса гладкие, чёрные, с нашивкой в области сердца: «Гончая». Здесь это означало быструю смерть. Для людей мы были всего лишь псинами правительства, слепо выполняющими приказы. И чего скрывать, так всё и было. Каждый выживал как мог. Только у нас не было выбора. Его просто не существовало.

Костюм облегал тело, как вторая кожа. Материалы, из которых он был соткан, посылали импульсы прямо в мозг, открывая доступ к дополнительным возможностям сознания: ускоренное восприятие, повышенная реакция, расширенное поле зрения. Я ощущала, как каждый нерв оживает, как кровь разгоняется по венам, как разум очищается от лишних мыслей.

Проверив снаряжение, ножи на бёдрах, пистолет в кобуре, импланты в запястьях, я кивнула Астрее и Ксинтии. Они ответили тем же: короткие кивки, сжатые губы, горящие глаза. Мы были готовы.

Мы выскользнули в город. Он делился на три уровня:

Первый — трущобы, приют для изгоев. Там тебя встречали смерть и запах гниения, въевшийся в каждый камень, пропитавший стены, осевший в лёгких. Затхлые проходы, прокажённые дома с выбитыми окнами, груды костей у обочин и крики, крики без конца, то ли от боли, то ли от безумия. Здесь не было законов, кроме одного: выживает тот, кто быстрее, злее, безжалостнее.

Второй уровень — средний класс. Люди жили там более‑менее стабильно: налоги, мелкие неурядицы, очереди за пайками, редкие праздники, когда отключали камеры наблюдения. Но всё же это можно было назвать жизнью. Здесь ещё теплилась надежда слабая, дрожащая, как огонёк свечи на ветру, но она была. Люди верили, что если следовать правилам, если не высовываться, то можно дотянуть до старости.

Третий уровень принадлежал так называемой знати. Формального правителя у нас не существовало. Всем управляла организация, настолько тайная, что даже гончие знали о ней лишь слухи. Её называли «Рука Короны» — незримая, вездесущая, сжимающая мир в своих пальцах. Кто‑то держал руку на короне, и этого было достаточно. Их воля воплощалась в законах, приказах, казнях без имён, без лиц.

Сейчас же, раз вызвали сразу всех трёх, дела явно принимали серьёзный оборот. Мы бежали на полигон сломя голову, три тени, три гончие, три судьбы, сплетённые в одну нить.

Пробегая между зданиями, лавируя по узким переулкам и скользя в тени, я чувствовала, как лёгкие наполняет жгучий воздух Тирнесса, смесь соли океана, металла и едва уловимого запаха озона перед грозой. Глаза скользили по лицам прохожих, и ни один из них даже не замечал наших силуэтов. Для них мы были призраками, легендами, кошмарами, которые не существуют наяву.

Помимо Тирнесса существовали ещё два государства, каждое на своей «частоте».

Бальтефор — государство генетических модификаций и прочей биологической ерунды, в которую я до сих пор не могла толком вникнуть. Его называли «воздушным», потому что оно находилось выше всех остальных — парящие платформы, стеклянные купола, сияющие мосты между небоскрёбами. Люди там были насквозь гнилыми и в прямом, и в переносном смысле. Их тела меняли, улучшали, искажали до неузнаваемости, а души… души давно были потеряными.

Астерикс — противоположность. Подземное государство, похожее на муравейник: бесконечные туннели, пещеры, катакомбы, где люди жили, как кроты, в вечном полумраке. По моему мнению, там жили дикари, но это было лишь первое впечатление. Они сохранили то, что мы давно потеряли: связь с землёй, инстинктивную мудрость, первобытную силу. Самый дикий город, но всё же он служил чем‑то вроде основы, корней, что питают древо мира.

А вот Тирнесс располагался посередине у скал и океана, на границе бездны и неба. Баланс между пропастью и высотой. Здесь сталкивались ветра с моря и с гор, здесь билось сердце мира неровно, судорожно, но неумолимо.

Перебегая по крышам от одного дома к другому, мы всё ближе подбирались к центральной башне, где находился полигон. Ветер свистел в ушах, швырял волосы в лицо, пытался сбить с ног. С каждым шагом становилось ощутимее то странное чувство, будто под кожей трепыхался мотыль, задыхающийся в предсмертной агонии. Оно нарастало, пульсировало в висках, шептало: «Что‑то грядет. Что‑то, что изменит всё».

Я сжала кулаки, чувствуя, как импланты в запястьях слегка вибрируют — синхронизация с системой, проверка готовности. Астрея бросила на меня короткий взгляд, её глаза в полумраке казались почти голубыми, как Моретанн. Ксинтия тихо выругалась, перепрыгивая на следующую крышу.

Мы были почти на месте.

— Как думаете, зачем они собрали все три полигона из каждого города? — спросила Ксинтия, легко лавируя на крыше, словно играла на детской площадке. Её движения были резкими, порывистыми она то присаживалась на корточки, то вскакивала, то делала сальто, будто гравитация для неё не существовала. Вот о чём я всегда говорила: она была безбашенной. Но, наверное, именно это давало нам с Астреей ту самую искру продолжать то, что мы делали. Наш секрет. Искра жила в Ксинтии, и мы берегли её как сокровище.

— Я вся в догадках, девочки, — Асти недовольно поморщилась, когда её сапог увяз в грязи после дождя. Она с усилием вытащила ногу, оставив в луже отпечаток подошвы. — Но, если честно, настроение марать руки в мои планы сегодня никак не входило. Особенно после того, как я три часа пыталась оттереть этот чёртов соус с лица.

Слушая их разговор вполуха, я замедлила шаг, даже не замечая этого. Взгляд зацепился за стену старого здания там, среди трещин и плесени, пестрели фрески. Единственное, что в нашем городе по‑настоящему восхищало меня, эти древние изображения. Даже не понимая, что именно они изображали битвы ли, обряды, мифы, я всё равно каждый раз не могла оторвать от них взгляда. В них было что‑то вечное, неподвластное времени и власти «Руки Короны».

На плечо легла ладонь, мягко сжав меня. Я обернулась, Асти стояла рядом, её глаза в полумраке казались почти серебряными.

— Она пестрит красками, — улыбнулась Асти, проследив за моим взглядом. — Словно кто‑то взял все цвета мира и швырнул их на стену.

— Назови цвет, который привлёк больше всего твоё внимание, — попросила я. Передо мной была изображена девушка, устремившая взгляд вверх. Но даже в этой позе читались потухшие глаза. Она словно целовала руки тому, кто создал её.

— Жёлтый, — спустя секунду ответила Асти. — Яркий, как вспышка. Как искра.

— Почему именно жёлтый? — спросила я в недоумении, вглядываясь в изображение. Жёлтое пятно действительно может быть выделялось, для других, но для меня это было одно серое пятно.

— Понятия не имею, — пожала плечами она. — Просто он ударил по глазам. Будто солнце, прорвавшееся сквозь тучи.

— Так, девочки, я всё понимаю, но мы, чёрт возьми, не можем опоздать! — поторопила нас Ксинтия, перебирая ногами на месте, словно готовая сорваться в бег. — Если нас заставят отжиматься пятьсот раз за опоздание, я лично кого‑нибудь прибью. И это буду не я!

Полигон представлял собой площадку, раскинувшуюся почти на пять ярдов. Голая, утрамбованная земля, испещрённая следами ботинок, царапинами от ножей, пятнами засохшей крови. Вокруг неё теснились небольшие строения казармы, склады снаряжения, комнаты отдыха, где можно было перевести дух после изнурительных тренировок. Стены зданий были испещрены отметинами инициалами, символами.

Перед самой площадкой возвышался массивный пост с развевающимся флагом смотрителей чёрное полотнище с серебряным символом: переплетённые кольца, сжимающие цветок Лилии. Флаг хлопал на ветру.

Как только мы приблизились, воздух начал сгущаться, а атмосфера накаляться, словно сама реальность уплотнялась вокруг нас, готовясь обрушиться. Маски наше главное оружие, уже были надеты. Гладкие, безликие, они скрывали не только лица, но и эмоции, превращая нас в три одинаковых силуэта смерти. Мы шли гордо, не отрывая взгляда от поста, каждый шаг чёткий, выверенный, как удар клинка.

Слева от меня Ксинтия, как обычно, оскалилась на окружающих и подмигивала каждому, кто осмеливался бросить на неё взгляд. Её улыбка была опасной, непристойной, дразнящей, провокационной, вызывающей. Не зря её прозвали суккубом. В ней было что‑то первобытное, животное, что заставляло мужчин сжимать кулаки, а женщин — отводить глаза.

Астрея же, напротив, скользила холодным, беспощадным взглядом, не оставляя ни малейшего шанса на иллюзии. Её глаза голубые, как лёд Моретанна, сканировали пространство, отмечая каждую деталь, каждую угрозу. В её осанке, в повороте головы, в едва заметном движении пальцев читалась одна мысль: «Я убью тебя раньше, чем ты успеешь моргнуть».

Со мной разговор был короткий: в помещение нужно входить с таким лицом, будто собираешься трахнуть не только всех присутствующих, но и само пространство. Сжечь его дотла, переписать правила, перекроить реальность под себя. Моя маска была самой гладкой без узоров, без изъянов, просто чёрная пустота, за которой скрывалась буря.

Встав в строй и задрав головы в идеально синхронном движении, мы застыли, словно каменные изваяния. Ни одного лишнего вздоха. Даже ветер, казалось, замер, боясь потревожить эту картину абсолютного контроля. В голове бешено стучал пульс, разгоняя кровь по венам и лишая возможности сосредоточиться. В такие минуты сознание заполняли лишние шумы, обрывки воспоминаний, голоса из прошлого, что‑то хищно скалившееся, что‑то важное, пытающееся прорваться наружу…

Сука.

Нет. Сейчас не время для этого. Только не сейчас.Соберись, Александрия Саперави.

Из динамика зазвучал голос, что сопровождал почти каждый мой кошмар. Голос человека, которого я всей душой ненавижу. Перед нами стоял главнокомандующий Тернериус. Внешне — мужчина средних лет: аккуратная стрижка, строгий мундир, безупречная осанка. Но на самом деле этому старику давно перевалило за шестьдесят. Его кожа была натянута слишком туго, глаза, слишком ясны для человека его возраста. Зубы сами собой сжались, скрипнув от злости.

— Приветствую всех, — его лицо источало презрение. Как он ни пытался скрыть это за маской официальной вежливости, гниль всё равно прорывалась наружу в изгибе губ, в прищуре глаз, в едва уловимом запахе разложения, который я чуяла даже отсюда. — Итак, как вы знаете, на границах сейчас неспокойные времена. Как бы прискорбно это ни было, но почти половина наших сгинула в тех землях.

Он тяжело вздохнул и поджал губы, будто ему было хоть каплю жаль. Он мог обмануть кого угодно, рядовых солдат, гражданских, даже некоторых командиров. Но только не меня. Я видела его насквозь: за этой скорбью расчёт, за сочувствием выгода, за словами приказ.

«Те земли» — так называли Тёмные Земли. Место, где всё живое вымирало за считанные секунды. Почва там была чёрной, как уголь, воздух густым и ядовитым, а небо вечно затянутым тучами, сквозь которые никогда не пробивалось солнце. По всему периметру ещё с 2100 года возводили аванпосты бетонные крепости, наблюдательные вышки, энергетические барьеры. Но десять лет назад разлом начал расширяться, унося всё больше пушечного мяса. Так называло их правительство — «люди». Но мы знали правду, кем они были на самом деле: расходным материалом, пешками, телами, которые бросали в пасть, чтобы она хоть ненадолго насытилась.

Тернериус сделал паузу, обвёл взглядом строй, задержавшись на мне чуть дольше, чем на остальных. Его губы дрогнули в намёке улыбки от которой по спине пробегал холодок.

— Как я уже говорил, в последнее время наше положение ухудшилось, — Тернериус останавливал взгляд на каждом, проверяя, проникли ли его слова глубже, чем кожа, добрались ли до костей, до самого нутра. — Наши высокопоставленные лица встревожены, так что недавно прошло собрание государств.

Вокруг нас прокатился ропот: одни переговаривались шёпотом от удивления, другие от страха, что их жизнь скоро оборвётся. Глупцы. Даже не понимают: неважно, какое у тебя звание, всё равно ты пушечное мясо. Просто цифра в отчётах, тело в строю, мишень на полигоне.

— Было решено составить новые группировки, объединив все три фракции. Мы полагаем, что так сможем найти способ остановить то, что неумолимо движется, — произнёс он, и в его голосе прозвучала фальшивая уверенность, будто он сам не до конца верил в собственные слова.

Я не выдержала и фыркнула коротко, резко, почти рычанием. Они думают. Прекрасно. Сопляжуи, блядь.

Астрея толкнула меня под рёбра, нахмурив брови. Её взгляд говорил: «Не сейчас. Держи себя в руках». Я лишь подмигнула ей и вернулась к прослушиванию этого бреда про то, что Искра это порок всего живого, что она разъедает общество, как ржавчина металл, что её нужно искоренить, уничтожить, стереть с лица земли. С каждой секундой всё сильнее хотелось вцепиться всем в глотку, разорвать эту фальшивую маску спокойствия на лице Тернериуса, заставить его захлебнуться собственными словами.

Но следующие слова пригвоздили меня окончательно:

— Александрия Саперави, Астрея Зандукели, а также Ксинтия Аморелли, — найдя нас в толпе, он скользнул по каждой своим липким взглядом, будто ощупывал, оценивал, взвешивал нашу ценность. — Гончие города Тирнесс, вы будете нести знамя вместе с легионом «Астерикс».

Тишина. Абсолютная, оглушительная тишина, в которой слышно было только биение трёх сердец моего, Астреи и Ксинтии. Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица, а потом ударила в виски с новой силой.

И тогда я наконец‑то ощутила то, что не давало мне покоя всё это время. Присутствие. Одного человека, переворачивающего все мои внутренности. Где‑то там, в тени, за спинами солдат, за линией обзора, он был. Я не видела его, но чувствовала: его взгляд, его дыхание, его силу.

Да. Определённо. Все они дикари. Астерикс, их легион славился жестокостью, первобытной силой, инстинктивной яростью. Работать с ними? С ними?

Ксинтия рядом со мной тихо выругалась, её пальцы непроизвольно сжались в кулаки. Астрея замерла, но я видела, как напряглись мышцы на её шее, как побелели костяшки пальцев.

— Блядство…

Глава 2

Что для вас значит слово ошибка? Задумывался ли когда‑нибудь кто‑то всерьёз, что оно означает? В тишине, где каждый вздох отдаётся эхом в пустоте, эти вопросы звучат особенно остро, будто нож, скользящий по краю сознания.

И почему мы решили, что ошибки вообще существуют? Разве люди действительно могут ошибаться или это всего лишь иллюзия, сотканная из страха и неуверенности? Может быть, это всего лишь опыт, а не промах? Не ступенька вниз, а шаг вперёд пусть и болезненный, пусть и кровавый.

Прошло уже пять лет, а я так и не нашла ответа. Пять лет, как пять ударов сердца в замедленной съёмке, пять шрамов, оставленных временем. Каждый день новый виток спирали, каждый миг попытка ухватить ускользающую истину.

Что же всё‑таки значит ошибка 22?..

Этот номер преследует меня, как тень. Он шепчет из углов, мерцает в отражениях разбитых зеркал, пульсирует в ритме капельницы. Ошибка 22. Что скрывается за этой комбинацией цифр? Случайность? Код? Проклятие?

Личный мемуар Александрии Саперави. 2105 год.

Неизвестный

Du-dek… du-dek-en… du-dek-di…

Двадцать… двадцать один… двадцать два…

Мой взгляд неотрывно следил за каплями, которые медленно срывались с капельницы и стекали в вену. Время потеряло смысл. В голове роились вопросы: сколько я здесь? Что будет дальше? Но сил не хватало даже на долгие размышления.

Я медленно поворачивал голову, разглядывая всё то же помещение, в котором находился уже неведомо сколько. Белые стены покрылись грязными разводами. Где-то это была вода. Где-то кровь. Забавно, что со временем разница перестаёт иметь значение.

В порыве я дёрнул руками и тут же услышал металлический лязг. Бросил взгляд вниз.

— Хм… предусмотрительные ублюдки.

Запястья и щиколотки сдавливали цепи с электрошоковой системой. К тому же я был намертво примотан к креслу, которое уже будто приняло форму моего тела.

Я перевёл взгляд на маленькое окошко под самым потолком. Даже оно не позволяло понять, что творится снаружи, насколько всё стало хуже, насколько глубоко мы увязли в полной заднице.

Ещё пару раз дёрнув всем телом, я сорвался в истерический смех. Не весело. Такие смешки рождаются, когда психика перестаёт справляться и выбирает самый уродливый способ удержать тебя в сознании.

Когда последние хриплые смешки вырвались из моего горла, я ощутил, как его разрывает от жажды. Горло горело.

Сколько воды они мне не давали за последние дни? Три? А может, уже пять?

Чёртовы ублюдки… как только выберусь отсюда камня на камне не оставлю.

Я медленно вдохнул и снова начал считать на иллийском, заставляя разум собраться в одну точку.

— “Dek-en varas… dek-du en thalos…”

Звуки этого языка резали тишину, словно тени из прошлого. Иллийский давно исчез. Его носителей не осталось их вырезали, как скот, не оставив даже пепла. Подлинность языка была утрачена: учёные собирали его заново, сопоставляя обрывки с латынью и греческим, но то, что я знал… это было иное. Живое.

Каждое слово отзывалось в груди, как стук древнего сердца.

Я уловил стук каблуков по кафелю четкий, размеренный ритм, вызывавший дрожь по всему телу. Дрожь, предвещавшую нескончаемый гнев и одновременно яростное влечение к носительнице этой обуви.

Стук на правой ноге чуть отставал от левой всего на долю миллисекунды. Она недавно повредила ногу, и это маленькое несовершенство только усиливало моё внимание к каждому её движению.

Я закрыл глаза, пытаясь контролировать дыхание, но ярость и желание переплетались внутри меня, образуя напряжённую смесь, которую невозможно было игнорировать.Каждый её шаг пробуждал во мне непростое желание: сжать её тонкую шею в своих руках до хруста или, наоборот, обхватить её тело, прижать к себе, почувствовать мягкость и соблазнительность каждой линии.

И в этот момент казалось, что весь мир сужается до её дыхания, её движения, её присутствия, которое так манило и одновременно пробуждала дикий нрав убить её.

— Соскучилась, куколка? — ухмыльнулся я, повернув голову к двери. Она вошла, и мои глаза тут же прилипли к её высоким черным каблукам, плавно обрамлявшим стройные, шоколадные ноги. Каждое движение, каждая впадинка пробуждали невольное желание, и во рту скопилась слюна.

Взгляд невольно поднялся выше. Кромка её белого халата поймала моё внимание, и я проводил глазами по её грудной клетке, будто считал её дыхание. Казалось, ритм медленный и размеренный, но каждая доля дыхания была словно застывшей, судорожной.

Чем выше я поднимался взглядом, тем сильнее сжимались кулаки. Челюсть скрипела так же громко, как двери, что разделяли меня и свободу. Напряжение росло, будто сам воздух вокруг нас становился плотнее, готовый разорваться от одного неверного движения.

Меня всегда поражало, как в ней уживались «хорошая девочка» и блядь с сучьим взглядом. Это противоречие заводило сильнее любого афродизиака.

— Как ты сегодня себя чувствуешь? — пройдя мимо меня, она даже не кинула взгляда, а углубилась в помещение, ближе к мониторам. Там отображалась моя мозговая активность: корки мозга, графики, диаграммы, силуэт человеческого тела с электродами, они следили за каждым моим показателем.

…А потом она распустила волосы. В этом движении помещалась целая эпоха: мир роскоши, сладкое шампанское и красота настоящего искусства. Темноволосая. Предательница.

Кукольное лицо, родинка под губой каждый раз, глядя на неё, хотелось целовать и покусывать это место. Подняв рентген моих мозговых полушарий к свету, она нахмурила брови и наконец посмотрела на меня.

Спасибо, черт возьми.

— Что ты сделал? — я нахмурился, не понимая вопроса, но она медленно подходила всё ближе.

— Поверь, у меня не так много доступа, чтобы что-то сделать, — я кое-как пожал плечами, нервно сглотнула и наклонилась ко мне. Её волосы укрыли нас, создавая барьер «глаза в глаза», а запах цветов забил мне нос, не давая вздохнуть свободно.

— Твоя активность дала сбой ровно пять часов назад. Были колебания в третьей части отсека, как будто ты что-то вспомнил… — мои губы растянулись в улыбке.

— Я просто представил, как убиваю тебя своим членом, глубоко внутри твоей киски. — Я заметил, как её зрачки расширились.

Ее пальцы поднялись на уровне моего лица, осторожно откидывая мои волосы. Раньше они были прямыми, но теперь, под тяжестью сырости и долгого пребывания здесь, ложились мягкими волнами. Нежно скользя кончиками пальцев по моему носу, она провела по скулам и остановилась на губах, будто останавливая время.

— Когда-нибудь ты поймешь меня… — её голос дрожал, пропитан сожалением, и мне даже показалось, что в нем скользит чувство вины.

Мы соединили лбы, и дыхание слилось в единый ритм. Каждая клетка тела отзывалась на это слияние, и мир вокруг исчез.

— Любить тебя было самым изощренным методом самоуничтожения, — хмыкнул я и резко отдернул голову.

— Где Лилит, Изабель? — мой голос прорезал мгновение, и вся нежность момента испарилась, словно её и не было.

— Я не могу сказать тебе, Ксавьер… — она покачала головой. Её волосы лились, как водопад, и в каждом движении была грация. Я прикусил внутреннюю сторону щеки, ощущая металлический привкус, пытаясь заглушить внутреннюю бурю.

— Знаешь… у меня слишком много времени для размышлений. Иногда я теряюсь от этого изобилия, — мой голос обрушился с лёгкой горечью и сарказмом. — Я вспоминал жизнь до того, как раскрылся разлом, до того, как убили моих родителей, до того, как долбанное правительство взяло всё под контроль… — с каждым словом в голосе всё сильнее ощущался яд, что копился внутри.

— Вы слепо гонитесь за искрой, — говорю, откидываясь на спинку кресла и поднимая взгляд к потолку, — хотя понятия не имеете, что это такое. Вот скажи мне, Изабель… я же не один такой здесь, да, куколка?

Она резко вздрагивает и оборачивается к мониторам. Так и знал.

— Вот в чем дело: хоть об стенку убейтесь, вы ничего не найдете. Вокруг только смерть. И больше ничего.

— Ты ни черта не знаешь! — она взрывается, со всей силой опуская руки на панель. Голова опускается, словно в мантру, и она повторяет: «Не знаешь… не знаешь…»

— Расскажи мне. Не закрывайся от меня.

В этот момент мне кажется, что я возвращаю свою девочку. Но спонсор этого дня игла в шею. Игла в шеи нехуй доверять всем подряд, наивный еблан.

Непроизвольно открываю рот, как рыба, выброшенная на берег. Сознание ускользает, улавливая только её прекрасное лицо в свете белесых ламп. По телу растекается препарат RMT05 — ревакционный магнезий триапксин 05.

Конечно, я знаю, что это. Досада течет по телу так же быстро, потому что это создал я. Препарат замедляет память, делая человека недееспособным на двадцать четыре часа, каждый раз путая нейронные сети мозга. Проще говоря перезагружает в самое начало. Но есть один компонент, который не действует на меня полностью.

Черт, я гений.

— Вы ключевой компонент к искре, — Изабель целует меня в щеку, пристально глядя, как моё сознание утекает сквозь пальцы.

Из всех сил качаю головой и вылавливаю из себя:

— Скажи ей… — шепот моего голоса трескается в пространстве, рвётся, когда все мониторы начинают мигать тревожными сигналами перегрузки. Но меня не остановить.

— Она придет за мной… — облизываю губы в последний раз, — гончие придут и станцуют макабр на её могиле.

Темнота накрывает каждую клетку организма, унося всё дальше.

Перчинка… я вернусь.

Глава 3

Существует неподтверждённая информация, что за несколько лет до катастрофического раскрытия Разлома в пределах так называемой «Зоны-0» функционировало подразделение, созданное специально для работы с детьми, обладавшими аномальными способностями. Источники упоминают, что программа носила условное название «Лаборатория изучения личностных импульсов транскодирования», однако никаких официальных документов, подтверждающих её существование, найдено не было.

Но единый факт остаётся неизменным: именно перед самым раскрытием Разлома деятельность подразделения была внезапно свёрнута, а все следы стерты с предельной тщательностью.

И всё же возникает вопрос: случайность ли это? Или же именно эти тайные разработки стали причиной цепной реакции, приведшей к самоуничтожению цивилизации?

Фрагмент засекреченного досье

Перевод предоставлен Бастионом С.

Дата: июль 2102 года

Код доступа: КЛАССИФИЦИРОВАНО

Александрия

— И что ты этим хочешь сказать? — я лениво рассматриваю свой маникюр. Не то чтобы я злилась, но при малейшем насилии всё обернулось бы в мою пользу.

Мы находимся в специальном центре города, больше напоминающем подвал: стены из грубого бетона, выступы в форме рингов, пол, отзывающийся гулким эхом на каждый шаг. После того как нам объявили новость про общее командования, я перестала слушать. Не то чтобы совсем, я ловила слова, но спустя пару часов, оказавшись здесь в компании кучки идиотов, поняла: смысл давно потерялся.

— Лекси… — Астрея, стоящая напротив, кладёт ладони мне на плечи, обречённо качает головой и с протяжным выдохом произносит:

— Я не пытаюсь спорить, но пойми… мы в безвыходной ситуации. — Её взгляд скользит по залу, по лицам, и останавливается на Ксинтрии, которая щебечет с каким-то парнем с синими волосами. Господи. Я не сдерживаю ухмылку.

— Нет. Мы можем просто убить их. — Я делаю самое ангельское личико из своего арсенала. Но по выражению Астреи ясно: именно эта моська не сработала.

— Мы не будем никого убив… — её голос обрывается, растворяясь в звуке шагов. Глухое, увесистое эхо разносится по залу. Кто-то идёт не торопясь, легко, но с твёрдостью, от которой по коже бегут мурашки. Моё дыхание сбивается на миг, но я сжимаю кулак так, что механические суставы хрустят.

Я знала этого человека лишь по чужим рассказам. Наши жизни были параллельными, мы не пересекались, и точек соприкосновения у нас не находилось. Можно сказать, знала я его лишь поверхностно. Но даже это слово звучало слишком глубоко для того, что на самом деле было.

Собравшись, я резко развернулась и тут же ощутила, будто лицом врезалась в бетонную стену. Конечно, не буквально, но впечатление было именно такое: дыхание сбилось, земля под ногами исчезла, и я потеряла равновесие. Мое тело завалилось назад, но в тот же миг крепкая рука обвила талию, удерживая от падения. Одна рука. И всё же хватка была такой уверенной, что я оказалась прижата к его груди.

Собравшись с духом, я подняла взгляд. Нужно было отвести его выше, чтобы не показаться странной, словно рассматриваю его соски. Мой взгляд скользил по нему, по сильной линии шеи, по четко очерченным скулам, будто высеченным из камня. Казалось, он всегда пребывал в напряжении, готовый к чему-то.

Мои глаза невольно задержались на его губах: нижняя полная, мягкая, верхняя же имела четко выраженный изгиб. Я приоткрыла рот, но дыхание застряло в горле.

И тогда я встретилась с его взглядом. Передо мной были два совершенно разных глаза. Один — черный, глубокий, как самая темная ночь, в которой невозможно разглядеть ни малейшего проблеска света. Другой светло-серый, почти прозрачный. На мгновение показалось, что он слеп, но нет. В этом цвете было что-то особенное: он дополнял мрак второго глаза, словно ночное небо, усыпанное холодными звездами.

Леди… — это незаконно, просто преступно иметь такой бархатный голос. — Вы не ушиблись?

— Я… я… — черт, — прокашлялась и, выставив ладонь на его грудь, попыталась оттолкнуть. Грудь была твёрдая, упругая, и сопротивление, почти неощутимое, но преднамеренное. Его рука, лежавшая на моей талии, напряглась, мне показалось, что он не собирается отпускать. На мгновение я ощутила, как мир вокруг завис, будто сцена замерла в ожидании следующего кадра. Но уже в следующую секунду я стояла на ногах, словно заново выучившаяся быть человеком.

— В общем, да, в порядке, — выдавила я, делая шаг назад и увеличивая дистанцию. Взгляд метнулся по сторонам, пространство вроде бы не изменилось: те же стены, тот же свет, те же люди на заднем плане. Но всё чувствовалось иначе. Воздух плотнее, тени глубже, а каждый звук будто раздавался в пустоте. Пока я пыталась вернуть себе фокус, шёпотом, сквозь зубы, я сорвалась:— Почему ты так пялишься на меня?

Я резко обернулась к нему.

— Я эстет, ма шери. Я живу искусством, — его голос звучал почти лениво, но в глазах сверкнула насмешка. Он наклонил голову набок, и взгляд его медленно скользнул по мне снизу вверх, задержавшись на моей руке.

Раньше я бы съёжилась, спрятала руку, спрятала глаза, спряталась вся. Но больше, нет. Это часть меня, и я больше не прячу её. Демонстративно скрестила руки на груди и встретила его взгляд, вызывающе, в лоб.

Он даже не моргнул. Ни бровью не повёл.Только губы тронула улыбка.

— Так что здесь происходит?! Александрия Саперави! Максимильян Деверо! — к нам стремительно неслась Равенна Штольц, словно ураган, которому тесно в этих стенах.

Наверное, здесь стоит сделать небольшую ремарку. Несмотря на то, что мы числимся гончими правительства, мы всё ещё остаёмся студентами Академии Норд. Курсы и теорию мы прошли, теперь наступает время практики. То самое письмо-приглашение стало её первым этапом.

Из разных государств собирают группы курсантов отбор идёт не только по способностям, но и по психологическим показателям. Важно не просто уметь владеть силой, но и уметь действовать в команде, не сломаться там, где один неверный шаг стоит жизни.

И вот так получилось, что командиром нашей группы выбрали её женщину с короткой, военной стрижкой, лицо которой больше напоминало карту боевых ран, чем черты человека. Но именно эти шрамы и холодный взгляд говорили о главном: силе, дисциплине и железной воле, что держала новичков в ежовых рукавицах.

— Саперави? — хмурюсь, не понимая заминки за моей спиной. Взгляд сам собой метнулся к Деверо, и тело, будто по команде, перешло в боевую готовность. Его фигура, словно камень, сдавленный невидимыми тисками. Черная рубашка натянулась так, что казалось ткань вот-вот треснет на плечах.

— Проблемы? — Асти цепко хватает меня за локоть, оттягивая на шаг в сторону. Сквозь шум крови в висках я едва улавливаю движения вокруг — Штольц — мелькающую где-то рядом.

Деверо склоняется ко мне ближе, так что горячее дыхание касается моих волос. Его шепот звучит как приговор:

— Держи дистанцию, Александрия Саперави…

Он чуть отклоняется, встречается со мной глазами, и лед в его взгляде прожигает кожу.

— …иначе я оторву тебе твою кудрявую голову.

И проходит мимо. Просто так. Легко. Словно только что не пригвоздил меня к месту собственной угрозой. Я остаюсь стоять, рот приоткрыт, дыхание сбито. Между этим мужчиной сейчас и тем, кто мгновение назад позволял себе флирт, зияла пропасть. Колоссальная. И все из-за чего? Блядь.

В голове звенело, и я не сразу поняла, что Асти всё ещё держит меня за локоть

Я рывком освобождаю руку из хватки Асти, трогаю кудри, будто пытаюсь расправить внутренний хаос. Губы прикушены до боли. Закрываю глаза и начинаю едва слышно шептать счет на иллийском с детства это было моей тихой гаванью, моей броней. Но мысль глухо колотила изнутри: никто не должен знать об этом.

En… di… tri… katir… pes…

Один… два… три… четыре… пять…

Shkarn…

— Дерьмо…

— Лекс, пойдем, милая, — Астрея поправляет пряди, пропуская их сквозь пальцы, словно дирижирует моим вниманием. Я пытаюсь улыбнуться выходит жалко, словно резиновая маска на лице.

И вдруг она резко взмахивает рукой, сгибает локоть и с грохотом шлепает ладонью по плечу. Этот жест грубый, дерзкий, до боли итальянский ombrello. Он означал только одно: пусть катится к черту.

Смех вырывается сам. Громкий, освобождающий. Определенно, итальянские корни Астреи были ее оружием. Её изюминкой. Её силой.

— Итак, как вы уже догадываетесь, лёгкие деньки для вас закончились, — голос профессора Штольц был твёрдым и бесстрастным, хотя за этим фасадом угадывалось нечто большее. Она никогда не скрывала свою суровость, но именно в этом и заключалась её человечность: за грубостью стояла настоящая вовлечённость, искреннее беспокойство.

— Здесь собрались сильнейшие из ваших потоков, — продолжила она, обводя ладонью массивный круглый стол, за которым сидели мы.

— Могла бы устроить вам игру в «угадайку» и позволить самим выбрать себе громкое название… но, увы, вы всего лишь сектор I.

— Профессор, это чертовски скучно, — лениво протянул парень, с которым я недавно заметила Ксинтию. В его глазах сверкнула насмешка. — Как насчёт «Истребителей нечисти»? Или, может… «Смурфики»?

Я не удержалась:— Ты идиот? — поморщившись, откинулась на спинку стула, скрестив руки на груди.

— Обоснуй, — мгновенно парировал он, повторив моё движение, словно отражение в кривом зеркале.

— То есть в целом ты согласен, но хочешь поспорить о деталях? — прищурилась я.

— Мы с тобой подружимся, — ухмыльнулся он, перебирая пальцами в воздухе, будто посылая мне издевательский привет.

Я в ответ изобразила рвотный жест.

Хлопок.Тишина обрушилась, будто отрезали воздух.

— Рты закрыли! — профессор Равенна, сидевшая в углу, ударила ладонью по столу. На её лице не было ни тени терпения — только холодный приказ.

— Продолжим. — Голос профессора разрезал тишину так, будто он был лезвием. — Тёмные земли разделены на пять зон. И на каждой стоит наш аванпост.

Она склонилась над своей потрёпанной книжицей, сделала несколько быстрых записей и на миг замерла. Пальцы сжали переносицу, брови сошлись в мрачной складке.

— Мы не владеем полной картиной. — Она произнесла это холодно, но в словах слышалось бессилие. — Отчёты скудные, данные обрывочны. Мы выуживаем крохи информации, которая позволяет нашим людям умирать не так быстро. Но умирают они всё равно.

Что-то резануло меня изнутри, как ток. Импульс. В висках запульсировало, и тело дёрнулось, выдав предательскую дрожь. В голову хлынули образы размытые, тёмные, будто под плёнкой, где реальность тонет в мутной воде.

— Чёрт… — пальцы сами вцепились в металлические поручни кресла.

Я заставила себя дышать ровнее. Чем быстрее возьму себя в руки, тем меньше кто-то заметит. Но боковым зрением уловила: заметили.

Голова запрокинулась назад. По виску скатилась горячая струйка пота. И всё же, вместо объяснений, я подняла средний палец. Деверо сузил глаза, но промолчал. Дикарь.

Идиллию разорвал голос профессора:

— У вас есть два дня, чтобы привыкнуть друг к другу. — Она поднялась, взглядом обвела всех нас, и в уголках губ мелькнула тень улыбки. — Там, куда вы отправитесь, одиночка не выживает. Здесь вам понадобится доверие и командная работа. Вас ждут совместные тренировки. На этом всё.

Щёлкнула дверь. Тяжёлый звук её захлопывания раскатился по залу, оставив нас в гробовой тишине.

Первой её разрезала Ксинтия, напевно, почти мурлыча:

— Ну что, мальчики… Я готова познакомиться с каждым из вас. Лично. — Её язык скользнул по нижней губе с откровенным вызовом.

— Прекрати немедленно, маленькая puttana, — Астрея схватила её за ухо и дёрнула.

— Ай-ай, чёрт, да ладно тебе, Асти! — пискнула Ксинтия, но на лице у неё осталась та же игра.

Пока они обменивались репликами, я окинула взглядом остальных. Обстановка была тяжёлой, вязкой, словно нас заперли в одном котле и ждали, кто первым закипит. Первые выводы неутешительные. Но выбора у нас нет.

Тихо, одними губами, выдохнула:

— Ошибка номер два. Всё идёт по плану. Но это не тот план.

Глава 4

Парадигмы. Так называют тех, кто охраняет Тёмные земли. Их происхождение и задачи неизвестны.

Сотни людей были направлены в зоны, но вернулись лишь единицы. Все выжившие находились в состоянии полной утраты когнитивных и речевых функций. Медицинские исследования зафиксировали аномальные всплески нейронной активности, не объяснимые известной наукой.

Существуют три основные гипотезы: воздействие энергетических импульсов, разрушение психики информационным шумом, либо внешнее вмешательство в сознание.

Надёжных данных о Парадигмах до сих пор не получено.

Неизданное издание Центрального округа Бальтефора

«Научные исследования: импульсы и притоки»

Статья Талиона де Клера

Астрея

Я — парадокс. Я жажду счастья, но мои мысли постоянно цепляются за то, что расстраивает меня. Я не принимаю себя, но одновременно люблю ту часть себя, которая остаётся неповторимой и настоящей. На людях я говорю, что мне всё равно, но внутри это звучит как вопль, параллельная, противоположная реальность. Я жажду внимания, но как только оно приходит, я отталкиваю его. Моя сущность сплошное противоречие. Если я сама не могу в себе разобраться, как кто-то другой сможет понять меня?

Однажды утром, в пять тридцать, я осознала, что режу себя. Ирония момента была в том, что я спала. Тяжесть ощущалась не просто на коже, казалось, я не разрезаю себя, а что-то, что сидит во мне, или то что на мне. Мой мозг реагировал колоссально, и в этих движениях было что-то одновременно разрушительное и умиротворяющее, как странное обещание надежды.

И именно в этот момент мои руки нашли фигурку гончей. Там, откуда я родом, эти существа были не просто животным это были мифы, мифы о адских гончих Лилит, о существах, что бродят между мирами, что преследуют и одновременно охраняют. И в этой фигурке я увидела отражение самой себя: одновременно пугающая и притягательная, противоречивая и цельная.

То утро стало для меня чем-то вроде нового дыхания свежего, но настороженного. Тогда начинался мой первый учебный год в городе Тирнесс, в суровой и величественной Академии Норд. После жизни в маленьком южном городке, затерянном где-то за тысячами миль отсюда, всё вокруг казалось грандиозным, холодным и пугающим. Каменные громады зданий давили серой тяжестью, улицы гудели непривычным ритмом, а воздух был плотным от ожиданий и чужих голосов.

У меня не было выбора: мои родители, инженеры по машинному делу, представители добротного рабочего класса на юге Италии, внезапно получили перевод сюда. Причины его так и остались для меня туманными, но вслед за ними и моя судьба оказалась переписана. Меня без труда зачислили в академию, будто всё было решено заранее, будто место ждало именно меня.

В первый же день я встретила Ксинтию. Наше знакомство нельзя назвать обычным скорее столкновением, оглушающим, как раскат грома. Эта девчонка была воплощённым дьяволом: розовые волосы в двух дерзких хвостах, глаза, в которых сверкал вызов всему миру. Она жила так, словно каждый миг мог стать её последним, и в этом было что-то пугающе притягательное.

Спустя год в академию перевели Александрию. Это было неплановое решение, и вокруг её появления сразу же возникло море слухов. Она отвечала на них ледяным презрением, словно ей было всё равно. В ней было что-то странно знакомое — словно наша встреча происходила не впервые, словно мы уже были связаны невидимой нитью. Постепенно мы сблизились, и в этом сближении я почувствовала, что грядёт что-то большее.

Так и случилось. Позднее выяснилось, что и у девочек такие же послания. Судьба выстраивала нас на одну линию, в одну охоту, из которой уже нельзя было выйти.

А может, это и вправду была не судьба кто-то незримо, но умело дергал за невидимые нити, направляя нас туда, где всё должно было перевернуться.Оказавшись здесь, я внезапно увидела, насколько слаба, насколько далека была от подлинной жизни и настоящего мира.

Я отчетливо помню тот день, когда родители узнали, куда именно нас перевели и с какими трудностями нам предстоит столкнуться. Наш дом превратился в арену маленького апокалипсиса. Итальянские женщины существа страстные, и в минуту гнева они напоминают вулкан, извергающий лаву эмоций. Я никогда раньше не видела, чтобы человек так отчаянно размахивал руками, словно отбиваясь сразу от тысячи невидимых врагов.

Обживание новой реальности заняло у нас долгие месяцы. Всё вокруг было чужим: порядок, привычки, сама земля, с её суровыми законами и особым дыханием. Но постепенно мы учились принимать это, шаг за шагом вписываясь в ритм здешней жизни, пока незнакомое не стало частью нас самих.

И вот я снова стою перед домом, в котором не живу уже два года, и всё равно у меня дрожат поджилки. Будто сама земля под ногами помнит каждый мой шаг, каждую тень, что я когда-то принесла сюда. Глубоко внутри живёт страх: будто именно я могу занести грязь в этот дом, разрушить его тишину. Я чувствую ответственность за родителей, и каждый раз, переступая этот порог, меня охватывает тяжесть, сковывающая грудь и конечности. Вина грызёт изнутри не хуже зверя. Я мечтала лишь о спокойной жизни для них, но из-за того, где учусь, и из-за того, кем являюсь, я сама катастрофа.

Я опускаю взгляд на руки, потом медленно поднимаю их к лицу и двумя резкими хлопками бью по щекам до жгучих красных отметин. Смотрю на дверь, не мигая, как на приговор. Жду, что вот-вот она распахнётся… и, может быть тогда, шагнуть внутрь станет легче.

Но будто сами небеса услышали мои мысли дверь с лёгким скрипом действительно распахивается. Передо мной появляется мой отец. Мужчина средних лет, но в его глазах не видно усталости времени: только мягкий, тёплый взгляд, добродушная улыбка и та самая внутренняя сила, которая держала нашу семью на плаву столько лет. Для меня он всегда был связующим мостом между мной и мамой, тем самым тихим, но надёжным основанием дома, без которого всё рушится.

Сколько себя помню, папа часто повторял, что ему невероятно повезло: любимая дочь унаследовала черты единственной женщины его сердца. Он произносил это с гордостью, с любовью. А я, я видела в этом трагикомедию, даже катастрофу, потому что быть зеркалом матери всегда казалось мне непосильной ношей. Но кого, кроме меня, это хоть раз по-настоящему волновало?

— Где же моя ягодка? — его голос переливается радостью, и в ту же секунду во мне что-то трескается, освобождая пространство для света. Улыбка сама собой рождается на моём лице, словно вырывается из глубины души. Он подходит ближе, обнимает мои плечи крепко, но бережно, подхватывает и, будто играючи, приподнимает над землёй. Мир кружится вместе с нами два быстрых оборота, и вот уже его по-отцовски нежные поцелуи касаются обеих щёк.

— Я так скучал по тебе, доченька. И, как ты любишь, приготовил твою любимую пасту, — в его голосе столько тепла, будто эти простые слова сами по себе способны накормить душу.

Я смеюсь искренне, звонко, будто снова маленькая.

— В лучших традициях Италии? — поддразниваю я, прижимаясь к нему в ответном объятии. Мы входим в дом вместе, и я ясно чувствую: он ждал именно этого момента. Он выжидал моё возвращение, чтобы встретить меня так. Чёрт… главное не заплакать.

Гостиная встречает нас простором и мягким светом. Я замедляю шаг, чтобы задержать это мгновение в памяти, и, едва слышно, шепчу:

— Grazie, papà… (Спасибо, папа…) — мои пальцы сжимают его ладонь чуть крепче. — ti voglio bene. (Я люблю тебя.)

— Anch’io ti voglio bene, fragolina mia, (И я тебя люблю, моя ягодка) — отвечает он так, что сердце наполняется силой. Его улыбка сияет ярче, и уже громче, с тем особым теплом, которое бывает только в его голосе, он зовёт:— Катрина, душа моя! Наша дочь пришла.

Катрина Зандукели, женщина величественная и сильная, словно сама судьба вложила в неё эту непоколебимую силу. Помню один день, когда мама решила познакомить меня с бабушкой. Поистине это оказался опасный день.Бабушка по неосторожности допустила роковую ошибку: в моём присутствии она оскорбила моего отца, и сделала это в лучших традициях старых обид и ядовитых слов. Она клеветала, утверждая, будто мама станет самой несчастной женщиной на свете за то, что осмелилась выйти замуж за «бедняка», отказавшись от статуса и прочих мнимых ценностей.

Это был последний день, когда я видела бабушку. Скажу честно я не испытала сожаления. Терпеть её я не могла и не могу. Какими бы сложными ни были наши отношения с мамой, отец был для нас лучшим мужчиной: и как муж, и как отец, и как человек.

Мы с ней были словно отражения друг друга: те же черты лица, те же волосы, даже строение тела совпадало. Иногда меня поражало мама будто родила себе не дочь, а живую копию. И в этом сходстве было что-то одновременно и величественное, и немного пугающее.

— Дорогая моя, как дорога? — едва приблизившись на расстояние вытянутой руки, она не решилась на объятие, лишь послала в воздухе поцелуй, приклеив к лицу натянутую улыбку.

— Мама, — слегка кивнув и даже не попытавшись изобразить ту же теплоту. — Спасибо, путь был лёгким. А как твоё самочувствие? — мой голос прозвучал сдержанно, и поворот корпуса к столу выдал желание поскорее уйти от формальностей.

— Всё просто прекрасно, — торжественно отозвалась мама, словно закрывая первую страницу давно заученного сценария. — А теперь, прошу, за стол. — Полагаю, наша обязательная прелюдия на этом исчерпана. Она оживлённо добавила: — Твой отец приготовил поистине восхитительный обед.

Звон столовых приборов отдавался в моей голове как разлаженная симфония. Металл скрежетал о фарфор, и каждый звук будто ввинчивался в виски, разбивая их на осколки. Все казалось невыносимым: даже любимая паста, которую папа готовил по своему фирменному рецепту, больше не вызывала никакого удовольствия. Теплые спагетти слипающимися клубками застревали в горле, не успев пройти дальше первых глотков.

— Ну что, моя ягодка, как продвигается твоя учеба? — голос папы был легким и спокойным, словно он не замечал ни моей подавленности, ни напряженной тишины, что повисла за столом. Он с аппетитом крутил вилкой пасту, как будто весь мир по-прежнему вращался вокруг его маленьких кулинарных ритуалов.

— Недавно у нас началась практика, — я отложила вилку и посмотрела на него поверх тарелки. Слова давались трудно, будто каждая буква застревала в зубах. — Был сбор. Нас поделили… ну, что-то вроде команд. — Я пожала плечами, изобразив на лице улыбку, слишком хрупкую, чтобы быть настоящей. — Но сейчас там слишком… накалённая обстановка.

Папа усмехнулся, не придавая моим словам значения:

— Подростки, что с них взять? — сказал он легко, а потом, будто желая придать моменту еще больше тепла, протянул руку к маме и коснулся её ладони. Склонившись, он поцеловал её кисть, как в старых фильмах о беззаботной любви.

Но этот жест не спас атмосферу. Мамин голос разрезал уютный обед, как нож хрустящую корочку хлеба:

— О, дорогой, они не подростки. Подростков не отправляют убивать. Или что они там ещё делают?

Слова упали на стол, тяжелые и холодные. Папа застыл с приподнятой вилкой, его улыбка замерла, не дойдя до глаз. Я почувствовала, как внутри всё сжалось.

— Мама, пожалуйста, не начинай… — выдохнула я, чувствуя, как в горле снова встала та самая паста, только теперь уже из слов, которые я не могла произнести.

— О, брось, я даже не начинаю… — мама усмехнулась, размахивая руками, как дирижёр перед оркестром, когда эмоции выходят из-под контроля. — Всего лишь моя дочь стала непонятно кем… А моя ли ты дочь?

— Рина, пожалуйста… — попытка папы сгладить углы разбилась о мое молчание. Я словно упала прямо на его остриё, если их соединить, получились бы три острия боли, и они вонзались прямо в меня.

— Я не выбирала этот путь… — голос срывался, горло сжималось, глаза слезились от предательства близкого человека. — Я не выбирала эту жизнь…

Я медленно отодвинулась от стула. Мои ноги скользнули по холодному кафелю, неприятно отдавая от каждого шага. Когда я уже повернулась, чтобы уйти, мое запястье внезапно схватили и повернули меня к себе.

— Не смей уходить, когда я с тобой говорю, — холодно, без единой теплой ноты в голосе.

Я вырвала руку, обернулась, и взгляд её встретился с моими глазами. Что она увидела там, я не знаю… но выражение на её лице врезалось в память. Оно будет преследовать меня в кошмарах, будить в ночи. Без единого слова она отступила на несколько шагов и растворилась в комнате, оставив лишь пустоту и гулкое эхо своих слов.

Я посмотрела на своё отражение в стекле сервиза. Оно говорило то, чего я сама ещё не понимала. Мои голубые глаза, чистые, как лёд, унаследованные от отца, внезапно вспыхнули кровавым красным. Слёзы скатились по щекам, смешиваясь с этим огненным светом в зрачках. Я впервые ощутила, как глубоко внутри меня что-то сломалось… и что-то пробудилось.

Внутри было как шторм: ярость, страх, отчаяние и невероятная, болезненная сила, которую я не просила, но которая теперь была со мной. И в этот момент я поняла: мой путь ещё только начинается…

— Выше локоть, делай упор на ноги! — голос профессора Штольц рвался сквозь шум тренажёров, отскакивая от стен и словно дробя мне голову на осколки. Каждое слово отдавалось эхом в висках, а тело отвечало болью: мышцы горели, колени дрожали, кот скатывался по плечам ручьём боли, отдаваясь по всему телу. Ноги гудели от нескольких часов беспрерывных тренировок, и казалось, что каждая клетка готова сдаться.

В нашем секторе формально числилось десять человек, включая профессора, но на тренировках нас делили по тройкам, смешивая профили. И вот сейчас я стояла на ринге напротив Сэм — девушка из Астерикса. Она выглядела чуть крупнее меня, но сила, исходящая от неё, была осязаемой, и каждое движение словно сводило её скулы от напряжения.

— Астрея, соберись! — крикнула профессор.

Черт, я отвлеклась… и в тот момент хук прилетел справа. Удар был резким и неприятным, словно молот ударил меня по боку. Потеряв равновесие, я рухнула на мат, тяжело дыша, глядя в потолок, будто бы мир перевернулся, а воздух стал густым.

— Пять минут перерыв, — услышала я отдалённый голос профессора. Она тяжело вздохнула и переключилась на других.

Перед моим лицом появилась рука. Сэм нависла надо мной, её взгляд был холодным, сосредоточенным.

— Подъём, Зандукели. Я не так уж сильно тебя приложила, — сказала она с лёгкой усмешкой, протягивая руку. Я схватила её, с трудом выпрямив тело, мышцы горели, а сердце колотилось.

— Спасибо… — выдохнула я.

— Давай расставим все точки над «и», — Сэм начала разминаться, и в её движениях скользила опасность. — Ты слаба. Пока твоя маленькая головка занята лишними мыслями… — она выдержала паузу, словно измеряя каждую секунду, — ты умрешь первой.

Я почувствовала, как внутренняя ярость поднимается вместе со страхом. Мгновенно оскалившись, я встретила её взгляд:

— Это угроза?

Сэм слегка поджала губы, бросая через плечо:

— Нет, это совет. Ты можешь лучше.

Она уходила всё дальше от мата, а я так и осталась стоять на месте нелепая, будто клоун на арене пустого цирка. Когда я поднялась на крышу здания, ночь уже сгустилась. Звёзд не было видно впрочем, как всегда в этом городе, где даже небеса казались задушенными.

— И почему же наша ледяная принцесса сидит тут одна? — раздалось сбоку. Улыбка сама появилась на моём лице, когда рядом устроилась Лекси, задрав голову к небу, будто пытаясь выцепить там хоть одну упрямую искру.

— Накрутила себя так, что аж укачало, — простонала Ксинтия и, не стесняясь, всей тяжестью облокотилась мне на спину.

— Чёрт, ты тяжёлая, свинка, — выдохнула я, едва удерживая равновесие.

— А я назову собаку твоим именем, — отозвалась она и щёлкнула меня по лбу.

Так мы и оказались втроём, сидя на краю крыши, вглядываясь в пустое небо, в котором не отражалось ни звёзд, ни будущего. Тишина давила, и я не выдержала:

— Мне страшно… — слова сорвались сами собой.

Александрия повернула голову, её механическая рука тихо щёлкнула, словно маленький замок открылся прямо у моего лица. Металлические пальцы аккуратно поправили мои очки.

— Астрея, слушай внимательно, — её голос был твёрдым, как сталь. — Я никому не позволю вас обидеть. — Она протянула мне мизинец, и я обхватила его, будто спасательный трос. — Обещаю: ни одна из вас не пострадает.

Ксинтия сжала меня крепче, будто боялась, что я исчезну.

— Знаете… мне всё равно, что ждёт впереди. Будут ли это парадигмы, правительство, статус гончих или обычный обозлённый народ. Мне важнее одно, я выясню правду этого мира. Верну нашу память… ту, что потеряли пять лет назад. — Она усмехнулась и прижалась щекой к моей.

— Тьма бывает разной, — мягко заговорила Лекси, перебирая пальцами собственной руки. — Есть тьма, что пугает. Тьма, что успокаивает. Та, что дарит отдых, и та, что убивает. Есть темнота влюблённых и темнота убийц. Она всегда становится такой, какой ты сам позволишь ей быть. Сама по себе она не добрая и не злая. Поэтому и тёмная земля меня не пугает. Я просто хочу знать правду.

Правду… Она ускользала от меня все эти годы, как память, как дыхание во сне. Глядя в тёмную лужу после дождя, я вдруг поймала свой взгляд, отразившийся в воде. И поняла: я не умру, пока не узнаю причину.

Глава 5

Письмо Максимильяна Деверо, адресовано Александрии

Растущее во мне чувство к тебе стало катализатором, превратившим весь мир в отражение моего эгоизма: теперь я вижу его лишь сквозь призму своей любви к тебе.

Александрия

Что такое «Искра»? Откуда она появилась? Что она вообще значит?Я потратила тысячи часов в библиотеке Академии Норд, склонившись над книгами, выискивая хоть строчку, хоть намёк, хотя бы намётанный взгляд исследователя. Хоть что-то. Но все мои усилия были тщетны: страницы рассыпались в руках пустыми словами, а часы, проведённые за столом, оказывались лишь изнуряющей тратой зрения и сил.

Я люблю читать жадно, без устали, но только то, что пробуждает интерес, оставляет след. А не эти сухие, надуманные мифы, которые правительство навесило на нас, как ярмо. Всерьёз? Люди ведь сами соглашаются быть стадом, которое слепо шагает за «верхушкой», даже не пытаясь разобраться. Ещё можно понять тех, кто на втором или третьем уровне, они обычно ни на что не жалуются. Но первый уровень?..

Люди там просто гниют и умирают, словно неприглядный, ненужный расходный материал. За что?За чью-то ошибку? За чужой каприз? За то, что кому-то сверху не понравился их взгляд, слово или даже тень? Стоит лишь одному из власть имущих оступиться и чтобы замести следы собственного позора, они обрекают человека на смерть.

Иногда мне кажется, что виноваты в этом мы сами: наши привычки, наша апатия и наше бездействие создают тьму в темных землях и по всему миру. Не демоны, не судьба, а люди. Мы даём власть лицам, которые, вместо того чтобы хранить жизнь, обретают власть через разрушение. И чем громче возносят свою правду они, тем тише становится правда других.

Я не ищу простых ответов. Но я требую, чтобы искра та самая маленькая вспышка сомнения и любопытства, не погасла в душах людей. Пусть она разгорится в пламя вопросов, в пламя правды, в пламя, которое не позволит топтать человеческую жизнь ради чьего-то удобства. Пока мы молчим и продолжаем идти за лидером, пока позволяем скрывать ошибки и прикрывать преступления, мы соучастники тьмы.

Поэтому и только поэтому, Ксинтия была нашей искрой: там, где у меня и у Асти опускались руки и холодел взгляд, её хватало на двоих. Непоколебимая и упрямая, она взмывала вперёд, будто против ветра, и тянула за собой всю грязь и пепел нашего пути. Её решимость рвала тишину, как клинок, и неважно, чья голова оказывалась на кону, она отрывалась со свистом, если это хотя бы на шаг приближало нас к правде.

Люди могли презирать гончих, могли видеть в нас лишь собачье послушание или рабскую преданность, мне это было нипочём. Моё решение оставалось неизменным: хочешь застать врага врасплох стань ему другом или стань его собакой. Это не противоречие, а оружие: в маске дружбы оскал, в покорности скрытая ловкость. Одно другому не мешает и в этом наша опасность.

Без трагизма и лишних метаний, я лишалась сердца, когда меня словно замыкает и я попадаю в отсек памяти, о котором ничего не помню. Всё там, как дымка, как бездонная пропасть, как пустота, в которой будто что-то забрали. «Забрали» смешное слово, не подходящее. Нет: это не взяли в долг и не позаимствовали это вырвали, с корнем, нагло и без следа. От этого остаётся такая нестерпимая боль, что порою я теряю сознание и случается это только тогда, когда я уверена: вокруг никого, я одна.

Фрагменты. Силуэты. Голоса их так много, что они пугают и не дают сосредоточиться. Всё время что-то, ускользает суть, мотив, ответ. Я помню только ощущение утраты, будто я забыла нечто важное: разгадку, ключ ко всему сущему, то, что могло бы дать людям надежду. Я потеряла себя.

Просыпаясь в холодном поту на теле остаётся чувство, будто я всю ночь сидела скованная в неудобной позе, будто меня сковали ремнями. Челюсть онемела, рот заблокирован, будто внутри что-то мешало крику прорваться наружу. Набатом звучит мысль: кто-то определённо ждёт меня. И эта мысль, едва уловимая и ужасная разрывает меня на части сильнее любых воспоминаний.

В такие ночи мир кажется пустым и одновременно напряжённым, как натянутая струна. Я пытаюсь собрать кусочки приклеить к себе обрывки событий, имен, запахов, но они скользят, распадаются, обрываются. И остаётся только одно: пустота, в которой я слышу чужие шаги и свой собственный, далёкий, несмелый крик.

Прошло всего несколько дней, и мы оказались в компании, мягко говоря, не из лучших. Приходилось лишь недовольно фыркать, держать себя в постоянной готовности, словно каждую минуту могло что-то случиться. Может, это звучит слишком громко, но преувеличивать мне не приходилось так и было.

Честно говоря, если бы я заранее не знала, что нас готовят к чему-то по-настоящему масштабному, то решила бы, будто всё происходящее это дешевая декорация к подростковому фильму двухтысячных. Смешно, конечно, ведь фильмов у нас давно не осталось. Как, впрочем, и мультфильмов, и всего, что хоть как-то касалось человеческого творческого потенциала.

Иногда, правда, попадались смельчаки настоящие безрассудные экстремалы. Кто-то умудрялся рисовать фрески на стенах заброшенных зданий, кто-то, пробираясь на нижние уровни Тирнесса, в самых дальних переулках, на свой страх и риск выводил мелодии на старых инструментах. А кое-где даже велась подпольная торговля дисками архаикой, которая ещё хранила в себе чужие голоса и истории. Но закон был один, и он не прощал ошибок: главное не попасться.

— И чья же это была «великая идея»? — лениво протянула я, сидя в кресле и закинув ногу на ногу, скользнув взглядом по каждому, кто находился в комнате.

После короткого инструктажа нам сообщили, что отныне мы должны изображать из себя сплочённую команду. Команду, где доверие будто бы должно быть безоговорочным. Но кого они пытаются обмануть? Я прекрасно знала: некоторым из этих людей я не доверяю ни на грамм. Особенно курсантам из Бальтефора, те вызывали у меня подозрение куда больше, чем даже дикари.

Взять хотя бы этого парня с синими волосами. Ксинтия уверяла, что у него есть имя, но, честно говоря, мне плевать, как именно его зовут. То ли Рэйв, то ли Ривен прямо как персонаж из «Винкс». Этот выскочка возомнил себя заводилой нашей импровизированной делегации и без тени сомнения взвалил всю ответственность на свои хрупкие плечи. «Цитирую дословно», чтобы уж совсем не казалось, будто я что-то приукрасила.

Он даже умудрился пообещать профессору Штольц, что всего за несколько месяцев до отправки нашего сектора на аванпосты мы превратимся в лучшую команду рейтинга. Смешно. Но, к моему удивлению, у нас действительно оставалось около трёх месяцев, как раз до конца этого года.

Три месяца, которые предназначены и для подготовки, и для того, чтобы пожить «обычной жизнью». Насладиться редкими моментами, когда твоя жизнь не висит на волоске и не зависит от каждого шага.

Профессор, когда упоминала про «два дня», явно умышленно преуменьшала сроки, которые нам отводились на то, чтобы хоть как-то освоиться с новым положением. На мой взгляд, времени всё равно катастрофически мало.

— А что, по-моему нет ничего лучше, чем провести время вместе, — радостно воскликнул он, вскинув руки и будто обнимая весь наш разношёрстный кружок. — В такой чудесной компании!

Саманта фыркнула и толкнула его локтем под рёбра, едва сдерживая смех.

— Чёрт, Аксель, да ты просто большой ребёнок, — сказала она, взъерошив его волосы.

Он только пожал плечами, а затем, почти незаметно для остальных, но точно не для меня скользнул взглядом на Ксинтию. Та в этот момент возилась со своими волосами и, кажется, ничего не заметила. Слишком уж подозрительно.

— Я понимаю, условия у нас не сахар, — протянул Аксель, падая рядом с Деверо, который всё так же сидел с закрытыми глазами. — Но я точно не собираюсь умирать просто так.

Я перевела взгляд на его грудную клетку, отсчитывая размеренные вдохи. С того самого момента мы с Деверо не обменялись ни единым словом. Если я его раздражала то он сделал вид, что меня вообще не существует, будто вычеркнул. Полное игнорирование. И вроде бы я должна радоваться: психопат держится в стороне, значит, меньше проблем. Но внутри всё было наоборот от этого равнодушия меня будто разъедало изнутри.

— В общем, закапываем топор войны и сдаёмся на милость окружения, — Аксель вскинул руку. — Кто за?

Саманта подмигнула ему и тут же подняла руку следом. Деверо, даже не открывая глаз, тоже лениво вскинул ладонь.

Следом послышался плеск ткани руку подняла какая-то девчонка с Бальтефора. Имя её я, как водится, так и не запомнила, да и не горю желанием.

Через пару секунд поднялись ещё две руки, парень и девушка с того же Бальтефора. Вроде бы близнецы. Дарси и Даррен, если память не подводит.

Кси и Асти хлопнули друг друга по ладоням и синхронно выдали:

— С одной стороны, пиздец. А с другой бля, весело!

Синиеволосый довольно улыбался, пока его взгляд не остановился на мне. Поднятая бровь и всё внимание будто переключилось.

— Ну что, железная леди?

— Боишься? — раздался рядом голос. Глухой, чуть сбоку, но будто прямо в ухо. Я дёрнулась так резко, что едва не свернула себе шею. Вот уж точно меньше всего я ожидала, что он вообще обратится ко мне.

Я всмотрелась в него, стараясь понять, что именно он хотел этим сказать. Признаться себе в этом было трудно, но отрицать бессмысленно: в нём было что-то притягательное. Животная сексуальность. Кожа, изрезанная татуировками, которые обвивали открытые участки тела, словно тени. Волосы взъерошенные, тяжёлыми прядями падавшие на глаза, добавляя в его образ хаотичности и опасности.

— А кого мне бояться? — я криво усмехнулась. — Тебя?Его мрачный взгляд скользнул по мне сверху вниз. Он чуть качнул головой.

— Саперави… Я единственный, кого ты действительно должна бояться.

Сказал он это так спокойно, будто бросил невесомую фразу, не стоящую внимания. Но во мне поднимался гнев, густой и вязкий, и никакие слова его не могли погасить.

— Знаешь что, — я поднялась с кресла, каждое слово отмеряя шагом в его сторону, — вышли мне график. По которому ты со мной мудаком себя ведёшь. Чтобы я хоть знала расписание.

Запах хвои, терпкой мускатной пряности и чего-то, похожего на свежую краску, ударил в нос, когда я приблизилась почти вплотную.

— Перестань вести себя как конченная стерва, — он резко поднялся и навис надо мной, дыхание его стало тяжёлым, и я видела, как ноздри ходят ходуном. — Тогда и люди к тебе потянутся.

— Если все они такие же, как ты… — я толкнула его в грудь. Каменная глыба не шелохнулась. Я закусила губу от разочарования. — …то пусть горит всё к чёрту. Дикарь.

— Ещё слово — и…

Он уже потянул руку, но в тот же миг нас отбросило друг от друга. Девчонки встали передо мной стеной, заслоняя, а Аксель вцепился в плечо Деверо, что-то шепча ему в ухо. Тот дёрнул рукой, сбросил хватку и без лишних слов ушёл.

— В общем-то я ожидал чего-то подобного, — хрипло откашлявшись, сказал Аксель. — Но раз академия выделила нам этот домик… думаю, надо оторваться на всю катушку.

Он хлопнул в ладони и, словно ничего не произошло, пошёл следом за Деверо.

Я осталась стоять, глядя в пол. Силы вытекали, будто кто-то вскрыл вену. Голову сдавило так, что казалось вот-вот лопнут виски и перекроют кислород. Рука жила своей жизнью: подняв её на уровень глаз, я видела только серый, монотонный цвет тот самый, что сопровождал меня с рождения. Ничего нового. Но именно сейчас он резал глаза и душил больше, чем когда-либо.

— Лекс, ты в порядке? — Кси заглянула в лицо, легко встряхнула меня.

— Забей на него, пойдём, милая.

Не обращая внимания на взгляды остальных, девчонки увели меня в самый конец коридора, на второй этаж.

Комната оказалась просторной, но без излишеств. Старые традиции проступали в каждом штрихе: широкая кровать с тяжелым покрывалом, диван у стены, аккуратный стол с зеркалом, у окна простые, но добротные занавески. Всё выглядело так просто и одновременно со вкусом, что поневоле хотелось рассматривать каждый уголок, как будто в этом можно было найти успокоение. Атмосфера комнаты словно сглаживала нервное напряжение, висевшее в воздухе.

— Нет, ну я просто не могу поверить! — Ксинтия, или как мы её называли, Кси, металась взад-вперёд по комнате, словно загнанный зверь. — Как этот бычара смеет вообще рот открывать против нашей Лекси?

Она кипела. По моему мнению слишком перевозбудилась.

— Как, скажите на милость, мы можем быть командой, если вот такое, чёрт возьми, происходит?!

— Успокойся, Ксинтия, — Астрея сидела на краю дивана, сложив руки на груди, и голос её звучал холодно-уверенно. — Все просто слишком на взводе. Негатив копится, вот и выливается. Нужно время. Всего лишь время.

— Время? — Ксинтия резко остановилась и со злостью фыркнула. — Если эта скотина ещё раз поднимет на неё голос, я ему яйца оторву. Вместе с членом. Понял, Аксель? — последние слова она выплюнула в воздух и с силой плюхнулась на кровать, закинув руку за голову.

Я приподняла бровь и, решив вмешаться, бросила небрежно:

— Кстати, о птичках. А у тебя с ним что, Кси?

— Ты о чём? — она резко повернула голову в мою сторону.

Астрея едва заметно усмехнулась и тут же подхватила:

— Ты что-то скрываешь, свинка?

— Опять двадцать пять, — Кси закатила глаза. — Я не ведаю, о чём вы вообще.

— Астрея, — я повернулась к ней, — это сейчас набор букв был или там скрывается какой-то смысл?

— Ха-ха, очень смешно, — фыркнула Ксинтия, но уже мягче. — Нет, серьёзно. Между нами ничего нет. Просто пара разговоров. И всё.

— В горизонтальном положении и с открытым ртом? — невозмутимо добила Астрея.

Ксинтия не стала отвечать, лишь подняла руку и с видом победителя показала ей средний палец.

Просидев в комнате несколько часов, я уже почти потеряла счёт времени. Живот урчал так настойчиво, что казалось он единственный орёт в этом доме. Но никакого желания встретиться с ним снова у меня не было. Единственная мысль вылезти в окно и уйти куда глаза глядят, мелькнула лишь на миг и тут же умерла под насмешливым взглядом девчонок; так что с камнем на душе я, смирившись, спустилась вниз.

— А вот и наши гончие, — Сэм помахала бутылкой пива и кивнула в нашу сторону. — Присоединяйтесь, мы как раз вас ждём.

Аксель мгновенно собрался: тихо и серьёзно попросил всех подвинуться. Варианта почти не оставалось, либо сидеть голодными и медленно сходить с ума, либо съесть хоть что-то и жить дальше. Я выбрала еду, конечно.

Мы расселись так, как получалось: Кси устроилась рядом с Акселем, Астрея между двойняшками, а Сэм заняла место с Николой (на этот раз я запомнила ее имя). И по какой-то злой прихоти судьбы или, точнее, по карточной раскладке мест — я оказалась напротив него. Опять.

Он сидел как всегда спокойно, чуть откинувшись назад, мне вдруг показалось, что его глаза, как зеркала, в которых отражается моя собственная злость. Горько улыбнувшись про себя, я поймала себя на мысли, что этот вечер снова пульсирует одной и той же нотой раздражением, которое едва держит меня в приличиях. «Сука», — прошептала я про себя, потому что никакое другое слово не подходило лучше.

— Предлагаю игру, — Сэм заговорчески наклонилась через стол, обхватив ладонью бокал с пивом. Ее глаза сверкнули то ли от алкоголя, то ли от азарта. — Есть такая штука: «расскажи то, не зная что, или прими наказание».

— И это как? — Никола прищурилась, задумчиво крутя в пальцах край бутылки.

— Ну смотри, — Сэм откинула волосы назад коротким движением головы, и её каре блеснуло в тусклом свете ламп. — Допустим, ты говоришь о себе то, что считаешь нужным, что-то личное или даже не очень. Это вроде жеста доверия, понимаешь? Чтобы мы могли узнать друг друга чуть ближе. Если же ты молчишь по любой причине, — она подняла палец, словно учительница, — тогда для тебя выбирают наказание. Всё просто.

— Хм… — Никола задумалась, но уголки губ дрогнули, выдавая интерес.

— Окей, это звучит забавно, — наконец сказал Даррен, улыбнувшись и чуть подался вперёд. — Я начну.

Я часами листаю тексты и любую информацию — признаюсь, у меня плохое зрение вблизи, так что я полезен на дальних дистанциях.

— Хорошо, принимается, — кивнула Саманта и ткнула стаканом в сторону Астреи. Та робко прикусила внутреннюю сторону щеки, даже отсюда видно, как у неё закипает голова.

— Какие бы отношения нас ни связывали, я всегда прикрою вам спину, — бодро произнесла она и, не моргнув, указала пальцем на Ксинтию.

— Твоя очередь, Кси — поделись своими «грязными» ответами, — подразнила Асти.

— Я кровожадная, — голос Ксинтии прозвучал ровно, но в глазах засветился азарт. — Предупреждаю: не лезьте мне под руку, когда в ней топор. — Она целенаправленно указала на Акселя.

Он лениво подобрал слюну и провёл рукой по волосам.

— Чёрт, факт обо мне: я хочу проколоть себе язык. В двух местах. — Аксель ухмыльнулся и подмигнул Ксинтии их флирт был театрально-элитный — у некоторых от такого начинало ломить зубы от тошноты. Потом он, указывая на меня, добавил с вызовом: — А ты?

— Степлером попробуй, — жуя бургер, отрезала я сухо.

— Ла-ла, — отозвался он, — твой ответ, железная леди.

— Опасно, когда у человека отключается чувство меры, — серьёзно сказала я. — Он быстро звереет: уровень агрессии скачет до примата с базовыми инстинктами. Любому из нас, пара шагов до чудовища.

Облизав пальцы от соуса, я добавила:

— В этом я преуспеваю. Дарси?Та неловко прокашлялась и молча опустила взгляд, её наказанием стали пять кругов вокруг дома маленькая, но плата за промах.

Действие перешло к Сэм.

— Я ангел, — сказала она, и мы все на нее посмотрели, полные вопроса. Единственный, кто позволил себе усмешку, был Деверо.

— Ты кто угодно, но точно не ангел, — с усмешкой бросил он, при этом странно уставившись на меня.

— Да ну тебя, — отмахнулась она и хлопнула его по плечу. — Твоя очередь.Я почти затаила дыхание, нервно постукивала ногой.

Деверо облизнул нижнюю губу, и его взгляд не отрывался от меня ни на секунду.— Ошибка двадцать два, — произнёс он размеренно, и в этот момент всё вокруг будто посыпалось в пропасть.

На мгновение моё сердце, кажется, остановилось. Сон ли это был, воспоминание, потерянный фрагмент? В том моменте присутствовал человек, который для меня значил столько же, сколько и время, проведённое там. Почему же после этих слов осталось ощущение пустоты, недосказанности, неполноты момента?

— У тебя, мать твою, аллергия на внятные ответы, — ворчливо воскликнул Аксель и хлёстко шлёпнул Максимильяна по плечу. Сарказм, привычный способ снять напряжение на деле же в воздухе висело что-то другое холодок, который нельзя было развеять шутками.

Я ощутила, как цена моих ошибок отразилась на самом главном: они стоили мне сердца.

Глава 6

Верите ли вы в Бога? Или думаете, что дьявол правит этим миром? Может быть, вы встречали женщину, воплощающую сам порок и рождающую демонических детей?

Где грань между ложью и вымыслом? Истина жестока: иногда даже собственные дети предают то, что считали злом.

Мы — «Революционная пресса Астерикса». Мы говорим правду. И только правду.

Александрия

Это началось примерно через год после того, как нам сообщили, что мы гончие. Вначале мы не понимали ни смысла этого слова, ни того, зачем наше начальство грубо переступило через границы человеческого. Вопросы висели в воздухе как туманные силуэты: зачем они нас выбрали, чем мы должны служить, что от нас ждут. Со временем непонимание сменилось горькой уверенностью вопросов стало меньше, но ответы не стали легче.

Появлялись разные теории. Одни нашептывали, что миф о гончих уходит корнями в глубь веков, будто когда-то, в спокойные времена, такие сущности существовали, а затем оказались не нужны и растворились в легендах. Другие говорили, что вера в их вечное присутствие была удобной сказкой, которой питались старшие, чтобы управлять страхом. Все это казалось больным и извращённым попыткой придать смысл бессмыслице.

А мне хотелось верить в ещё более жестокую истину: гончих не было никогда до нас. Я держала в голове эту безумную версию как тлеющий факел. Если правда, тогда мы не наследники древней традиции, а эксперимент, разрезавший ткань мира, не часть истории, а её внезапный разрыв. И в этом ощущении горящем и хрупком одновременно, я вдруг почувствовала себя героиней не чьей-то древней легенды, а собственной, кровавой истории.

Говорили, что в давние времена «адские гончие» не имели ничего общего с земными псами. Их не растили пастухи для охраны стад и не приручали охотники для добычи дичи. Их выводили служители Тьмы те, кто плёл заклинания из крови и клятв, кто знал цену каждому крику и каждой тени. Щенков кормили человеческой плотью, поили кровью, а вместо ласки учили слышать лишь один звук пронзительный свист хозяина.

Со временем их тела исказились, шерсть почернела, глаза утонули во мраке. Они перестали быть собаками и перестали быть зверями вообще. Из плоти и костей рождались тени, что могли рыскать не только по тропам живых, но и по тропам мёртвых. Их шаги не слышало ни одно ухо, их дыхание не чувствовал ни один нос, а там, где они появлялись, оставалась лишь пустота и след холодного ужаса.

Это как зов, как приказ, и всё рушится в одно мгновение, словно тебя бросили в самую быструю карусель детства. Только это не аттракцион. Это реальность, где от скорости кружится не голова, а кровь.

Одна секунда и твой сладкий сон, тепло постели после тяжелого дня, проведенного рядом с малознакомыми и отвратительно чуждыми людьми, распадается в клочья. Будто ты вдруг начинаешь харкать кровью.

Ещё секунда и мы уже в костюмах. Тело слушается неохотно, разум цепляется за остатки сна, но всё внутри требует собраться. Я оглядываю ту же самую комнату и чувствую раздражение: слишком знакомое место, слишком чуждое чувство. Девочки молча приводят себя в порядок, отточенными движениями проверяют каждый сантиметр тела и каждый ремень снаряжения, в их жестах нет ни капли эмоций, одна только холодная отработка.

Вот Астрея. Она закидывает арбалет за спину, пальцами перебирает колчан, стрелы на месте. Двигает рукой волосы, поправляет очки: сменяет их на модель с более закрытой оправой. Но никакое стекло не скрывает главного её глаза вспыхивают красным, и в этом нет ничего человеческого.

Однажды я решилась задать вопрос, который давно вертелся на языке: что же означают гончие, конкретно для нее? Ответ прозвучал просто:

— Христианская традиция. Иногда их связывали с адскими муками: гончие терзали души грешников, загоняя их обратно в преисподнюю. Это символ неотвратимого наказания, кары, от которой невозможно скрыться.

Она говорила четко, словно отсекая каждое слово скальпелем. Ни намека на эмоцию, ни тени сомнения лишь холодная констатация, будто речь шла о чем-то обыденном, давно усвоенном и уже не вызывающем ни ужаса, ни сострадания.

Мой взгляд скользнул дальше, задержавшись на Кси. При свете луны её волосы казались неестественно яркими, розовое пламя перетекало от пряди к пряди, рисуя вокруг неё ореол почти священной чистоты. В этой тишине она напоминала монашку, что улыбается своим сокровенным мыслям, готовясь к молитве. Но иллюзию разрушала одна деталь: в её руках блестело стальное лезвие. Кси сидела на краю кровати и медленно, методично точила свой топорик. Звук железа о камень разрывал хрупкую картину умиротворения, словно чёрнильное пятно на белоснежной ткани.

Вопрос был обращён и к ней.

— Мифологический корень, — ответила она, чуть задумавшись. — В европейском фольклоре существовал образ «адских гончих», или «призрачных охотничьих псов». Гигантские чёрные собаки с горящими глазами, сопровождающие Дьявола или «Дикого охотника». Их появление считалось предвестием смерти, войны или иной беды. Люди верили, что по ночам они несутся над небесами или сквозь тёмные леса, гремя цепями и воем. — Она пожала плечами, словно не придавая словам особого значения, хотя сама олицетворяла именно их.

Я подошла к окну. Сердце сдавило так резко, что это было не просто щемящее чувство, казалось, чья-то рука сжала его до боли, до угрозы разорвать изнутри. Катана за моей спиной приятно оттягивала фигуру, напоминая о собственном весе и равновесии, будто её сталь удерживала меня от того, чтобы окончательно потерять себя.

— Мы опять это делаем… — тихий, почти задушенный шепот Астреи разрезал вязкий воздух ночи. От этих слов дышать стало еще тяжелее. Я медленно повернулась к ней и попыталась улыбнуться, но на губах это вышло скорее звериным оскалом таким, каким усмехается раненое животное, когда силы покидают его окончательно.

— Одним разом больше, другим меньше, — равнодушно бросила Ксинтия.

Я потерла глаза, словно пытаясь стереть не только усталость, но и саму реальность, и почувствовала, как на лбу собираются складки, тяжелые, как свинец. Руки безвольно упали вдоль тела — они больше не принадлежали мне, а превратились в ненужный балласт, утяжелявший эту ночь, делавший её невыносимо долгой.

— Они не просто преследуют, — голос мой дрожал, но слова были чёткими, будто высеченными из камня. — Они чувствуют душу. Можно закопаться в подземельях, уплыть за океан, раствориться в безликой толпе, и всё равно гончая найдёт. Она всегда находит.

Ксинтия улыбнулась тонко, болезненно, будто чертила на своём лице лезвием ножа.

— Их лай похож на гром, — прошептала она и резко распахнула окно настежь. Ночной воздух ударил нам в лица, прядями запутался в волосах, хлестнул холодом, словно пытаясь взбодрить. От этого воя сворачивается кровь в жилах, а у слабых людей сердца останавливаются прямо на месте.

— Они никогда не отпускают добычу, — глухо произнесла Астрея. Она осторожно перелезла через раму, и лунный свет зацепился за её щеки, блестящие от свежих слёз. — Не отпускают, пока жертва не будет поймана… или не умрёт сама.

Тишина легла между нами тяжёлым саваном. В такие ночи каждая из нас теряла что-то своё кусочек веры, часть памяти, обломок себя. И всё же мы повторяли мантру снова и снова, будто цепляясь за неё.

В народе говорили: ночь полна знаков, и каждый из них предвещает беду. Услышишь далекий вой жди смерти. Замечаешь красные глаза, мерцающие в темноте это значит, что они идут за тобой. А когда в тишине уже слышен тяжелый топот лап, тогда бежать бессмысленно, страх становится лишь твоим спутником на последних шагах.

Отходя все дальше от знакомых троп, ноги сами вели нас к городу, и мы точно знали, кого и где искать. Девочки отдалялись все быстрее, но внутри меня словно натянулась невидимая нить, приказывая обернуться. Я подчинилась. Второй этаж, левая сторона… Третья дверь, единственная комната с балконом. Его взгляд пронзил меня сзади, словно ощущая катану, зажатую в тисках. На мгновение мне показалось, что его глаза потеплели, что он понимал больше, чем позволял своим словам. Но как только наши взгляды столкнулись, все теплое рассыпалось, и в его взгляде вспыхнуло отвращение. Был ли оно обращено ко мне или ко всей ситуации, я так и не поняла.

Он нахмурился, что-то пробормотал, но слова растаяли в воздухе. Времени на разгадывание загадок не было. Спрятавшись за лесной чащей, мы рванули вперед, перепрыгивая через поваленные деревья и обходя все преграды на пути. Выносливость была у нас в крови, дар и проклятие этого кошмара.

Через полчаса мы уже оказались на окраине города. До пункта на втором уровне оставались считанные минуты. Везде патрулировали Мераки солдаты, служившие вере и правде государств. Люди в серых костюмах с непробиваемыми шлемами, закрывающими почти весь лик, двигались безэмоционально, словно машины, но их присутствие наполняло воздух напряжением, которое ощущалось в каждой клетке тела.

Оказавшись у подножия центральной башни Тирнесса, мы затаились в тени, наблюдая за целью. Через десять минут его автомобиль скользнул на улицу, шины визжали, рвя асфальт. Я щелкнула языком, Ксинтия сдержанно засмеялась, а Астрея тяжело вздохнула, собирая волосы в высокий хвост. Погоня началась.

Мы знали город как свои ладони, каждый короткий переулок, каждую скрытую улочку. Он стремительно мчался к границе между Тирнессом и Астериксом, но это лишь создавалo ложное чувство уверенности. Дипломатические ограничения мешали нам на чужой территории, лишая нас тех полномочий, что мы имели в Тирнессе и Бальтефоре. Проказника нужно было загнать в угол, дать иллюзию свободы, а затем сломить его волю.

Он мчался, почти что пересекая улицу бегом, маневрируя между машинами, веря, что сможет уйти от нас. Между городами проходил нелегальный переход скрытая граница, переход только без официального доступа разрешения.

Мы вышли на него, когда он добрался почти до конца.

— Слышали о тебе много плохого, — сказала я, подходя сбоку к мужчине лет тридцати. — Решили познакомиться.

— Вот черт… — прошептал он, дернувшись в сторону, но Астрея уже перехватила его.

— Что ты можешь сказать в свое оправдание? — глаза Астреи сверкнули, и Картер ощутил, как дыхание перехватывает страх.

— Не делайте из меня дурака, шавки! — харкнул он под ноги Ксинтии, но та лишь скривилась от отвращения.

— Никто тебя дураком не делает, — спокойно ответила Ксинтия. — Это полностью твоя инициатива.

— Итак, скажи нам, Картер, что ты украл, — присела я на корточки, фиксируя его взгляд. — И, возможно, наш диалог пройдет быстрее.

Напряжение висело в воздухе, словно разряженный электрический ток. Он почувствовал: у него больше нет ни одного шанса.

— Всё, что я взял, — наивно начал он, — принадлежало мне. И если вы думаете, что я пришёл без оружия… вы, мягко говоря, ошибаетесь.

Он оттолкнулся от земли, из-за пазухи выхватил пистолет. Простенький, почти игрушечный на вид, но с опасной решимостью в руках.

— Ты смешной, — с усмешкой ответила Ксинтия, жонглируя своим топориком, — совсем не такой, как предыдущий… который обделался, едва мы заговорили.

— Мы знаем о тебе всё, Картер Онтиберг, — холодно цокнула Астрея, глядя на облака, словно пыталась увидеть там что-то большее, чем просто небо, — как ты вынес важные документы из Центральной Башни, прихватив при этом крупную сумму.

— И ещё… — тихо, но с едва заметной тягучей угрозой продолжила я, — ты стоял на пороге повышения. Человек, что верой и правдой исполнял каждый приказ, что стремился к вершинам… и вдруг подверг себя риску ради… чего?

Он сидел на мокром асфальте, руки дрожали, сжимая пистолет. Он ловил воздух, будто пытался найти в нём опору, а я ощущала, как ненавижу каждое мгновение этой сцены до самого корня души.

— Вам, шавкам, не понять, что значит быть человеком, — его голос срывался на крик. — Вы всего лишь машины для убийств, вы нелюди!

Выстрел оглушил полквартала. Пуля прошла вдоль моей щеки, оставив тонкую дорожку крови, которую я холодно стерла пальцем. Девочки уже ринулись к нему, но я подняла руку — нет, не сейчас.

Я подошла ближе. Он почувствовал это, дыхание сбилось.

— Значит, ты думаешь, что ты лучше нас? — улыбка медленно расползалась по лицу. Я закрутила кудряшку на пальце, будто играла с игрушкой. — Забавный ты, Онтиберг. Интересно, что скажут женщины, которых ты насиловал? Думаешь, они согласятся, что ты — человек?

Он сглотнул, тяжело, как будто внутри что-то сломалось. Я знала: спусковой крючок нажат.

Ксинтия подошла сзади, как тень смерти, и безжалостно срубила ему руку с пистолетом. Крик вырвался из его груди, пронзая тишину улицы. Слюни и слёзы стекали по лицу, жалкое зрелище полной беспомощности.

— Поверь, — сказала я, почти шепотом, — мне плевать, что ты думаешь о нас. Мы здесь не за твои кражи, а за право каждой женщины не быть под тобой.

Астрея метнула стрелу в его плечо, заставив его корчиться в боли. Я приблизилась ещё ближе, наблюдая, как он пытается дышать, как судорожно хватает воздух, и тихо произнесла:

— Каждый твой крик — это музыка для наших ушей. Ты заслужил всё это… и даже больше.

Ещё один удар, ещё один крик, и его унижение стало полным. Мы не жалели. Мы были их правосудием.

Я встала напротив него. Его тело дергалось в лужице тёмной, почти чёрной крови, каждый мускул кричал о боли, но не мог скрыть страха. Наши силуэты отражались в кровавом блеске, словно тени смерти, предвестницы конца. Моя катана заскользила по спине, холодная и тяжёлая, как сам приговор. Перехватив её правой рукой, я подняла остриё к его подбородку, заставляя голову подняться выше. Его слова вырывались хрипом, теряясь в воздухе, но смысл прозвучал яснее любого крика:

— Нет… пожалуйста… пожалейте…

Я кивнула, и это было не пощадой это было обещанием:

— Если тебе будет спокойнее, знай: твоя смерть принесёт плоды.

Мы, как единый организм, кивнули. Его старания, его борьба, всё это не пропадёт даром.

Я замахнулась. Катана рассекла воздух с пронзительным свистом. Он ощущал каждый миллиметр её движения, когда она входила в тело, начиная от живота и ведя линию по грудной клетке к шее. В этот момент граница была проведена. Последний вздох, последний взгляд и всё, что было, стало тенью.

Встряхнув рукой, я стряхнула кровь с лезвия и аккуратно убрала его обратно. Сделав три осторожных шага назад, я почувствовала, как желудок сам собой отреагировал, и все содержимое рванулось наружу. Последний позыв на рвоту закончился, и я тыльной стороной ладони вытерла рот. Дышала ровно и глубоко, убеждая себя, что сейчас не время терять контроль. И уж точно не место.

— Лекси, подойди, пожалуйста… — голос Астреи прозвучал с ноткой сочувствия, но в нем сквозила сосредоточенность. Она копалась в кармане Картера и вытащила пропуск. Центральная башня. Имя, фамилия, возраст, должность, перечень разрешенных помещений… В целом, ничего примечательного.

Но наши взгляды зацепились за кое-что другое. Бумаги, аккуратно, но явно вырванные откуда-то. Кси, не теряя ни секунды, выхватила их из рук Астреи и быстро пробежала глазами.

— Ведя исследования, — пробормотала она, нахмурившись, — Носители… они опасны. Их невозможно подчинить полностью. Они разрушают систему контроля.

— Черт… — выругалась та, глядя на документы. — Тут почти половина просто стерта, и язык хоть глаз вырви…

— Какой язык? — я подошла ближе, заглянула через плечо, и узнав символику, с нетерпением выхватила бумаги из её рук.

— Искра… — задержалась, словно подбирая слова. — Это редкий ген или целый комплекс генов, которые пробуждаются у некоторых людей. Меняют мозг: повышают нейропластичность, дают аномальные способности сверхобучение, эмпатию, ускоренную реакцию…

Во рту пересохло. Я подняла голову, глядя на Асти и Кси на их лицах застыло недоумение. Собрав остатки сил:

— Это зацепка. Да, кроха в океане, но она наша.

— Мы же не отдадим эту информацию? — закусив губу, Ксинтия опустилась на корточки и сжала голову руками. — Блять, Александрия… мы не можем это отдать! Это единственная важная зацепка за последние пару лет!

— Астрея, тебе задание. Отправь уведомление в центральную башню, — сказала я, беря увесистую пачку купюр Тирнесса и макнув её в крови. — Скажи, что приказ выполнен, но у цели не было при себе ничего, кроме денег.

— Будет исполнено, — подмигнула та и побежала.

— Ксинтия, мы пока перенесем тело на кладбище, — сказала я, уперев руки в бёдра. Покачиваясь на пятках, думала только о том, как сильно хочу спать.

……

Это было то, что выбивало тату на сердце: теплый, липкий воздух калыхал листья деревьев, затягивал мои волосы в вихрь, сплетая их в некое дикое гнездо из кудрей. Луна освещала могилы, не именные, словно насмехаясь, шептала: «Смотри… смотри…» В моем сне звучал чей-то голос:«Твоя твердость была толще льда. Ты звучала, как самый лёгкий звук… Кем тебя сделали люди, кем ты стала…»

В паре шагов от меня стояли девочки, молча склонив головы, словно стараясь передать сочувствие тем, кого уже не вернуть. Они не были злыми, просто им не повезло. И нас заставили учуять их след, пройтись по теням их судеб.

Могила Картера оставила еще одну засечку на наших сердцах. Я знала: я готова пройти семь кругов Ада, вырвать у жизни всё, что нужно, чтобы защитить своих близких и я возьму это. Но всегда тяжело, как в первый раз.

Ноги предательски задрожали, корпус тяжело подгнулся, и я рухнула на землю. Поза смутно напоминала дитя, которое просит прощения у матери за все грехи. Тело содрогалось от моих завывных стонов, слезы смешивались с грязью, а голова безжалостно билась о холодную землю перед могилами. Я захлёбывалась, умоляя о прощении.

Астрея и Ксинтия, после моего первого срыва, хотели подойти, разделить ношу, но я пресекала все попытки. Даже последний удар, который мог забрать жизнь, совершал только мой клинок. Так мне становилось легче: я знала, что ни одна из них не пострадала, их руки оставались чистыми.

Я варилась в своем котле, теряясь в собственных мыслях, и только тени движения заставили меня вздрогнуть. Весь мир замер, мышцы напряглись до предела, но сил подняться не осталось, только пустота под кожей и тяжесть тела.И вдруг руки. Горячие, твердые, обхватили мою талию и подняли меня с земли. Я повисла в их хватке, бессильно, как коала, и в этот момент весь мир сжался до одного мгновения.Перед глазами девочки расступались, словно это был ритуал, давали нам путь, пространство, которое казалось одновременно безопасным и смертельно опасным. Горячие руки сжимали меня за бедра, унося дальше, оставляя за собой размытый силуэт, чужой и отвратительный, но при этом вызывающий странное, противоречивое влечение.

Мозг отказался думать о защите, о страхе, о смысле происходящего. Я только сжала руки на его шее и прижалась щекой к его плечу, вдыхая запах, который был одновременно чужим и родным, тот, что проникает в самую душу и заставляет дрожать изнутри.В голове всплывали вопросы: как он нас нашел? Куда ведет этот путь? Что будет дальше? Но все это растворилось в непрекращающемся приливе осознания: даже если он убьет меня это будет смерть, которую я тайно, болезненно желала, и сердце, которое еще несколько секунд назад дрожало от страха, теперь замерло в том странном, пугающем покое.

Он не произнёс ни слова, просто нёс меня. Через несколько минут мы оказались в белом салоне какой-то иномарки. Осторожно он посадил меня на переднее сиденье, пристегнул ремень безопасности, затем провёл рукой по моей щеке лёгкое, невесомое движение.

Его было невозможно прочитать. Лицо, словно броня, скрывало все эмоции, и он словно намеренно держал меня на расстоянии, чертовски настоящий окклюмент.

Хлопнув дверью, он обошёл машину и занял место с другой стороны. Каждое его движение было выверено до скальпельной точности. Мотор мурчал, и мы уносились всё дальше, вдаль от знакомого мира.

— Там мои девочки… — голос надломился, дрогнул, после многочисленных рыданий. Но мне было всё равно. Я повернула голову к нему, изучая профиль, мысленно проводя пальцем по каждой линии лица. Глаза невольно зацепились за хвостик на его затылке, он собрал волосы в простой узел. Мило.

— Их заберут, — прозвучали единственные слова, которые он сказал за всю поездку.

Кажется, где-то на третьем повороте я начала погружаться в сон, и уже совсем не понимала, где кончается дорога и начинается реальность. Очнулась я в домике, в его комнате, с ощущением, что тело весит тонну, а мысли крутятся как вихрь. Я лежала на кровати, ощущая холодный, слегка липкий от мази прикосновение Максимильяна к моей щеке.

— Мне нравятся наши американские горки… — прошептала я, поднимая глаза к его, следя за каждым движением. Один локон выбился на лицо, и я невольно протянула руку, играясь с ним, обхватывая кончик пальцами.

Он тяжело вздохнул, и тихо, почти для себя, произнес:

— Больная…

Из груди вырвался смех тихий, прерывающийся, и я, стараясь собраться, уперлась спиной в спинку кровати, ощущая, как смех постепенно затихает, оставляя после себя густую, почти осязаемую тишину.

— А что ты знаешь про ошибку двадцать два? — промелькнуло на языке, и я облизнула губы, замечая, как его взгляд сам тянется к ним.

— Я просто сказал это… — он провел пальцем по подбородку, слегка нервно дернув шею, — в этом не было никакого смысла.

Следя за каждой его микрорефлексией, я заметила, как мышцы на его шее напряглись. Этот маленький жест выдал его эмоции лучше любых слов.

— Налей мне виски, — выдохнула я, запрокидывая голову, словно пытаясь убрать с себя остатки хрупкой решимости.

Он не сказал ни слова. Медленно поднялся, подошел к столу, достал из ящика маленькую бутылку янтарного напитка и налил его в стакан. Подойдя ближе, протянул мне. Я быстро взяла стакан и одним резким глотком проглотила всё содержимое.

Жгучая жидкость поднималась по горлу, оставляя после себя тепло и дрожь. В носу защипало от слез, и тело окутала знакомая дрожь, будто я снова была на грани потери контроля.

— Иди сюда… — прошептала я, не поднимая глаз. — Обними меня, пожалуйста… А то я начинаю думать…

— Думать о чем? — осторожно спросил он, словно опасаясь, что любая фраза может сломать хрупкое равновесие.

— Просто думать… — слова вырвались с трудом. — А мне этого сейчас никак нельзя.

Тишина снова окутала нас, но теперь она была иной, теплая, как обещание, что всё будет иначе.

Я знала, что прошу слишком много, что, возможно, выпрашиваю тепло чужого тела. Но сейчас мне хотелось лишь одного, ощутить его рядом, живым, бьющимся, дышащим так же, как и я.

— Только сегодня… — он сглотнул, осторожно пододвигая меня ближе к стене, опускаясь рядом. — Между нами ничего не изменится.

— Конечно… — выдохнула я, наблюдая, как он ищет удобное положение. Ждала, пока он устроится, прежде чем повернуться лицом к нему, закинув ногу на его бедро и прижимаясь сильнее. Его запах, смесь хвои, теплой кожи и чего-то родного, до дрожи знакомого окутывал меня, словно мягкое покрывало.

Я чувствовала, как его рука на мгновение зависла на моей талии, будто проверяя границы, а потом сжала меня крепче, и мир вокруг сузился до одного его присутствия. Он зарывается носом в мои волосы, тихо что-то шепча, а я, уже почти теряя сознание от усталости и расслабления, слышала лишь обрывки, которые разум предпочел откинуть в угол с пометкой «неважно».

— Спи спокойно, дорогая… — прошептал он, и я, кажется, почувствовала легкий поцелуй, опустившийся на одну из моих кудрей. В этот момент время замедлилось. Всё остальное шум, тревоги, мысли отступило. Осталось только мы, дыхание, биение сердец и запах хвои, смешанный с его кожей. Я позволила себе раствориться в этом ощущении, мягко скользя к границе сна, где не существовало ничего, кроме его тепла рядом.

Мир стал мягким, тихим и почти осязаемым, как будто сама реальность замерла, позволяя мне удержать этот момент, пока он был рядом, живой и настоящий.

Глава 7

— Мы были счастливы, — произнесла она тихо, — но время сыграло с нами злую шутку.

Потерянное послание. Неизвестный.

Александрия

Сон был сладким и долгожданным, словно редкий дар, который тело принимало охотно, а разум с изрядной неохотой. Лёгкая дымка нереальности медленно рассеивалась, оставляя после себя ощущение странной вялости. Тело реагировало быстрее, чем мозг, а ресницы едва трепетали от долгого пребывания в одном положении. Каждое движение давалось с трудом: спина ныла, плечи ныли, мышцы стонали от неподвижности.

Я повернула голову и из горла вырвался почти вопль. К счастью, стена удержала меня, иначе я бы безвозвратно рухнула на пол. Весь организм содрогнулся от резкого пробуждения, но рядом лежавшее тело похрапывало, не шевельнувшись ни на йоту. И это было самое удивительное.

Нервно проведя рукой по волосам, я попыталась собрать воедино воспоминания вчерашнего дня точнее, ночи. Они отдавались лёгкой дрожью и приступами тошноты. Всё одновременно и то, что происходило, и то, что уже осталось позади, было невыносимо.

«Хорошо, подумай логически, Александрия. Дыши», — повторяла я про себя, делая два глубоких вдоха и резких, рваных выдоха. «Да, рассудок слегка помутнел… после истеричных объятий. Но что тут такого? Мы же в конце концов не переспали».

Набравшись сил, я осмелилась взглянуть на источник своей головной боли. Медленные, мерные движения грудной клетки вызвали у меня сонливость, хуже любой магической эссенции, если бы такая существовала. Чуть приподнявшись на локтях, я увидела поистине удивительную картину: домашний, расслабленный вид Деверо. Его лицо, лишённое привычной строгости, выглядело почти детским, мягким, контрастируя с его обычным выражением.

Но чем ниже я опускала взгляд, тем меньше оставалось детского. Его тело было огромным мощным, грозным, как медвежье. Чего, это он блин так разросся. Одна рука была закинута за голову, другая спокойно лежала на животе. Тело покрывали татуировки и веснушки, словно карта, полная историй и тайн. Я сжала руки, пытаясь не поддаться импульсу и не исследовать территорию, которая явно не предназначалась для моего любопытства.

— Черт… это очень плохая идея… — прошептала я, чувствуя, как сердце бешено стучит. — Надо сваливать.

— Что ты делаешь? — сиплый голос Максимильяна прорезал тишину.

Я замерла. Неловкое положение не оставляло шансов для достойного оправдания: чтобы выбраться, мне пришлось перекинуть ногу через его тело, и именно в этот момент он, чёрт побери, распахнул глаза. Всё. Попалась.

Неловкость мгновенно отошла на второй план, когда его ладонь скользнула по моему бедру, задержавшись на талии. Пальцы сжимали меня ритмично, будто отзвуки чужого сна всё ещё держали его в плену. Он, кажется, даже не понимал, что делает. Вторая рука поднялась и легла на мою щёку, большим пальцем он медленно вывел невидимую линию вдоль кожи.

— Я пытаюсь скрыться незаметно, — прошептала я.

— Ты прекрасна, — выдохнул он.

Мой рот тут же захлопнулся.

— Ты не в себе, — я облизнула нижнюю губу и чуть склонилась ближе, оказавшись в западне его взгляда. На мгновение наваждение накрыло меня, но оно исчезло, когда в его лице снова проявился привычный хмурый Деверо вместо того неожиданно мягкого, каким он был секунду назад.

— Да, я явно не в себе, — пробормотал он. Я успела заметить, как дёрнулся кадык, а веки сомкнулись, прежде чем он рывком сбросил меня с себя. Вскочил быстро, резко, по-военному. Мышцы на спине перекатывались, натягивая кожу, и выглядело это так, будто передо мной ожила античная скульптура. Он это знал. И этим пользовался.

Я следила за каждым его движением, пока он не добрался до двери. Щёлкнула ручка, дверь распахнулась. Он обернулся, вопросительно изогнув бровь:

— Ты ждёшь отдельного приглашения? — приоткрыл шире. — Выметайся.

— Ладно, ты прав. Я жду, — я проглотила раздражение и поднялась, стараясь двигаться с подчеркнутой грацией. Потянулась, провела рукой по волосам бесполезно, там царил хаос, но жест был нужен. Чем ближе я подходила, тем глубже его хмурость превращалась в откровенное недоумение.

— Ждёшь что? — он отступил к стене, но взглядом пронзал меня.

— Я жду извинений, — фыркнула я. — И, возможно, когда ты перестанешь таскать в себе этого маленького обиженного мальчика… — я сделала паузу, ухватила его за шею и резко притянула ближе. — Только тогда у нас будет шанс на конструктивный диалог.

В голове мелькнуло: 1:0 в пользу Александрии.

А потом всё рухнуло. Одним лёгким движением руки он вышвырнул меня за дверь.

— Мы с тобой не в той кондиции, — холодно бросил он и захлопнул дверь перед моим носом.

Боже, придёт такое время, когда моё терпение иссякнет эти ребусы, эти бесконечные полукровные ответы. Послав всё к черту, я вернулась в свою комнату, но ни Астреи, ни Ксинтии там не обнаружила. Несмотря на то что мне хотелось выговориться, обсудить вчерашнее и то, что мы нашли, видеть их сейчас вовсе не хотелось. Мне надоело разбирать чужие лица и притворяться, что всё в порядке, я хотела тишины и одиночества, пусть даже грязного и неуютного.

Мне нужен был просто душ и одна капля личного пространства. Не раздумывая дольше, я шмыгнула в ванную комнату, поспешно закрыла за собой дверь и сняла с себя всё одежду, амбицийного вида маски, остатки легкого волнения. Пар уже поднялся с тёплой плитки, обволакивая стены, и воздух стал густым от запаха мыла и металла, этот запах всегда возвращал меня к реальности. Подойдя к зеркалу, я увидела картину, от которой стало не по себе: лицо в пятнах от сна, волосы липли к вискам, а в отражении неизменно мелькали старые шрамы и новые трещинки на коже.

Иронично, я так легко переживаю за чужие раны, вчитываюсь в чужие шрамы, а когда дело доходит до меня самой, не замечаю собственного кровотечения. Может, потому что мои шрамы давно стали проклятьем и привычкой одновременно, может, потому что проще смотреть на других, чем признать собственную уязвимость. Я уставилась в стекло и пыталась найти в отражении ту, кем я была ещё вчера, но чётких границ не оказалось, только усталость, натянутая как паутина.

Душ хлынул сильнее, и вода смыла часть грязи, что загрузило мою голову. В тепле капель я позволила себе думать о том, что дальше: не о грандиозных планах, а о простых вещах о чистой простыне, о тишине на полчаса, о том, чтобы не придумывать новых проблем. Ещё на секунду показалось, что можно начать заново, хотя бы прямо сейчас с чистого тела и слегка потрёпанной, но собой.

…

Расхаживая по комнате, я мысленно выстраивала план, цепляя воображаемые ниточки к обрывкам фактов. Для целостной картины пришлось копаться даже в вещах Ксинтии. Она и правда напоминала ворону: всё, что блестело или имело хоть какую-то ценность, оказывалось рядом с ней, спрятанное в самых неожиданных местах. Так и вышло под матрасом я нащупала документы, которые Картер нам столь «любезно» одолжил.

Разложив бумаги на полу, я расправила их в хаотичном порядке, будто собирала мозаику из крошек стекла. Для убедительности подбросила к ним с десяток пустых листов и свой потрёпанный ежедневник, в котором едва-едва можно было найти какие-то заметки. Картина выглядела пёстро и сумбурно, но выбора у меня не было. Зацепки были редки и обрывочны, а когда собака голодает, даже мелкая косточка кажется ей целым пиром.

Я шагала по комнате, завернутая в тонкое полотенце, шаг за шагом, взад-вперёд, будто пыталась разогнать застоявшиеся мысли. Внутри всё гудело и звенело: нужно было расставить хаос по полкам, упорядочить обрывки правды, прежде чем они окончательно расселись в голове и превратились в нечто неузнаваемое.

Первой по счёту была мысль о гончих. Мысли о них запускали цепочку вопросов, но надёжных ответов не было, только догадки и пустые гипотезы. Известно было лишь одно: мы нужны. Кому-то мы были удобны в наших ролях, и, что важнее, мы исправно выполняли то, что было запрограммировано в нас с заводской точностью. Самое странное мы почти не видели тех, кто держал нити. Ни верхов, ни лиц из «того круга». Проще говоря, мы знали только одно у нас нет хозяина, а это знание скребло по душе как наждачка, мы не знали даже этого.

«Сукины дети», — вырвалось у меня между зубов, я хлопнула ногой по плитке, как ребёнок, но эмоция была предельной, хлёсткой.

Второй пункт плана, система контроля над людьми, показался мне ещё более зловещим. Что это за порядок такой, где кто-то умирает на первом уровне, кто-то от наших рук, а третьи теряются в кошмаре, скрытом за стенами собственного разума?

Здесь было слишком много слоёв: видимый, скрытый и вовсе за гранью восприятия. Контролировали не только тело, они взялись за душу, за те тонкие импульсы, которые делают нас людьми.

Полотенце сползало, но я не замечала, слишком увлечённая бумагами. Пусть лучше я буду стоять тут полуголой и сумасшедшей, чем позволю этим фактам снова ускользнуть.

Третий пункт оставался завёрнут в тайну: что произошло в знаменательный день 2100 года? Кто или что стало причиной? Ответ на этот вопрос был ключом, но замок оставался неприступным.

И затем документы Картера. Их я перелистывала снова и снова: в них было больше, чем просто подтверждение наших догадок. Они говорили о том, что «искра» не миф, не выдуманный порок человечества. Эта штука была реальной, и её происхождение было тесно связано с Лабораторией изучения личностных импульсов транскодирования. Само название звучало как приговор: лаборатория, где кодировали личность, транскодировали импульсы, место, где человечность могла стать экспериментальной единицей.

Я помню, как однажды наткнулась на отрывок об этом в старой книге. Там было немного фактов, но если сложить всё вместе показалось, что именно та организация могла быть и источником искры, и её продолжением. И чем дальше я копала, тем чётче вырисовывался образ: не просто лаборатория, а начало цепи событий, давшей миру то, что теперь носило имя либо спасения, либо проклятия.

Зарыв руки в волосы, я сидела на полу и смотрела на тот хаос у своих ног, словно наблюдая чужую катастрофу. Всё, что я пыталась удержать в синхронном ритме, давало сбой, путая меня всё сильнее. И словно вишенка на горьком торте, был тот пункт, где пять лет жизни исчезли как минимум у троих людей, включая меня. Но почему-то язык упорно не находил слов, а память молчала. Мы были единственными, кто ничего не помнил?

Я опустилась на пол и, не желая привлекать лишнего внимания, начала аккуратно убирать вокруг, складывала разбросанные бумаги, подтаскивала стул, прятала то, что могло выдать моё состояние. Но слёзы, словно мелкие камни, накапливались у краёв глаз и появлялись каждый раз, когда я пыталась хоть что-то прояснить в голове. Видела только расплывчатые фрагменты, и это чувство бессмысленности становилось острее с каждой попыткой вспомнить.

Дверь скрипнула, и в комнату вошла Ксинтия. Её лицо оставалось спокойным, но в глазах читалось напряжение. Она подбежала, плюхнулась рядом на колено и, не отводя взгляда, прошептала:

— Ты плачешь? Что случилось?

Я сдавленно улыбнулась, но шепот вырвался сухой:

— Это не слёзы, — выдавила я и, прикрыв лицо ладонью, попыталась спрятать дрожь в голосе. — Это... необходимая регулировка психики.

Я подняла на неё взгляд, прикусив внутреннюю сторону щеки, чтобы остановить рвущуюся боль.

— Чтобы, — начала я, сделав короткую паузу, — ну знаешь... сбросить накопившийся груз и как-то продолжать жить дальше.

Ксинтия молча взяла меня за руку, и в этом прикосновении было меньше слов, но больше понимания, чем в любых объяснениях.

— Ты опять пытаешься все решить сама… — она говорила с легкой усталостью и разочарованием, качая головой. — Не надо, Александрия. У тебя есть мы.

С этими словами она осторожно, но уверенно, подхватила за локоть и подтолкнула ближе к кровати. Я почти сопротивлялась, но сила ее присутствия была такой, что невозможно было остаться в прежнем состоянии. Она же тем временем начала собирать вещи, что я разбросала в порыве бессмысленной активности.

— Отпусти все то, что забивает тебе голову… — продолжала она. — Оденься и спустись на завтрак.

Она обернулась ко мне, и привычная улыбка вновь озарила ее лицо. С легким подмигиванием она добавила:

— И кстати… мы еще поговорим насчет твоего рандеву, мисс.

Мой смех сотряс комнату, и, возможно, я правда немного загналась.

— Нет, нет и нет… — монотонно повторяла Саманта, медленно потягивая свой утренний «элексир терпения», который на самом деле был обычным кофе. Каждый глоток будто добавлял ей стальной терпимости к окружающему миру.

— Да ладно тебе, это было всего один раз, — жалобно протянул Аксель, засовывая в рот еще одно печенье. — И твои волосы же быстро отрасли… — он умудрялся при этом улыбаться, и эта улыбка была настолько наивной, что казалось, он явно живет на пределе смертельной глупости.

Саманта резко повернула голову и, не сдержавшись, показала ему средний палец.

— Еще слово — и я тебя подожгу. Поверь мне, единственное, что от тебя останется… — она отхлебнула кофе с выражением абсолютной невозмутимости — это волосы.

Аксель скрючился в притворном ужасе, прижимаясь к Ксинтии, словно маленький щенок, которому только что сказали, что он сделал что-то ужасное.

— А что было в прошлый раз? — мягко, с невинной любопытностью спросила Никола. Простая, как комнатное растение, но внимательно наблюдающая за всем происходящим.

— Второй курс академии, — с хриплым голосом проговорил Деверо сзади, и я вздохнула с облегчением, что не видела его лица. — Эти двое решили устроить… эксперимент.

Он лениво прошел мимо нас, боком опираясь на холодильник и потягивая апельсиновый сок. — Средства для достижения цели были абсолютно… не ограничены. А теперь всем на заметку — он ткнул пальцем в синеволосого.

— огнемет и этот парень, вещи абсолютно несовместимые.

Гортанный смех вырвался из его горла, заставив дрожать кадык.

Да, признаю, я странная. Меня тянет к людям с раздвоением личности, к маньякам с хитроумными играми в голове. Но… ещё чуть-чуть и, простит меня бог, мне понадобятся игрушки Астреи. Этот мужчина пробуждал во мне три чувства одновременно.

Первое, желание разорвать его на части в порыве ярости, отрезать каждый палец, чтобы выжать нужные ответы. Второе, осторожное любопытство, следить за ним, наблюдать, куда приведут его игры и интриги.

И третье… третье сводило с ума сильнее всего.

Мое сердце начинало бешено колотиться при одной мысли: прижать его к стене, поцелуями медленно спускаясь ниже, задевая самые чувствительные места, потом опрокинуть на кресло, которое только что вместило его королевскую задницу, и… честно, публика мне бы даже не помешала. Просто захватить его целиком, без остатка, позволить себе полностью раствориться в желании. Мне было интересно, как бы ощущалось трение его джинсов, как бы сжимались мышцы, как бы…

— Лекси!! — вскрик Астреи заставил меня дернуться всем телом, вырвав из фантазий. Я вздрогнула, оглянулась, все смотрели на меня. Надеялась, что никто не заметил, как я сжимала бедра, наблюдая за Деверо. Но его задумчивый, самодовольный взгляд выдавал всё.

— Так, а чем ты? — прокашлялась я, поворачиваясь к ней, пытаясь скрыть покрасневшие щеки и трепет, который ещё стучался внизу живота.

— Обычная проверка связи, — сказала она с подозрением.

Я лишь пожала плечами и уставилась на свои колени, решив не позволять себе даже малейшего манёвра, чтобы взглянуть на него.

— Кстати, вы слышали новости? — спросил Даррен.

— О, свежие сплетни? — оживился Аксель, потирая ладони. — Давай, половинка номер один, выкладывай.

— Наши родители работают в Центральной башне, в Тирнессе, — начала Дарси, бросив взгляд на брата и сжав его руку. — Сегодня утром они звонили. Ничего особенного, в целом… но разговор всё же вышел на то, что некий Картер Онтиберг умер прошлой ночью.

— Я слышала о нём, — отозвалась Саманта. — Разве это не тот, что недавно прославился какой-то разработкой? Что-то связанное с одной из зон?

— Именно, — кивнул Даррен, скривившись. — Только слухи о нём ходили мерзкие. И не только про работу.

Мы с девчонками молчали, будто воды в рот набрали. Изредка кивали или вставляли короткие слова, но в целом оставались вне ритма разговора.

Спустя три часа мы уже добрались до небольшой поляны, что Никола приметила во время своей утренней пробежки. Решение принять её как временный тренировочный плацдарм оказалось единогласным: команда нуждалась в том, чтобы размяться, устроить несколько спаррингов и выпустить накопившееся напряжение. Иногда нет лучшего способа очистить голову, чем хорошая драка с тем, кто способен дать сдачи.

И всё же даже этот привычный ритуал не приносил мне облегчения. Слишком многое оставалось нерешённым. Пока ситуация висела в воздухе, я не могла позволить себе расслабиться. Надо было говорить, надо было искать ответы. Смерть Картера сама по себе событие непримечательное, но куда сильнее тревожило то, что кто-то не просто прознал об этом, а ещё и вытащил информацию наружу, сделав её достоянием общества. Это выходило за рамки нормального. Мы никогда не оставляем следов, а те, кто стоит над нами, тщательно подчищают остатки, чтобы никто лишний не задавал вопросов. Теперь же всё происходило как будто наперекор установленным правилам.

Что-то менялось. Что-то чужое проникало в привычный порядок, и мне нужно было срочно понять, что именно.

Я отошла подальше, ближе к массивному дереву на краю поляны. Шум ударов и выкриков ребят постепенно заглушался, оставаясь где-то позади, пока я обособлялась от остальных. Мне требовалось пространство. Внутри всё гудело от мыслей, и физическая нагрузка здесь не помогала напротив, только мешала сосредоточиться.

Но как только мне показалось, что я отвлеклась, я все же уловила обрывки разговора Дарси и Акселя. Вполуха, но достаточно, чтобы понять суть:

— А какая у тебя фамилия? — спросила Дарси с любопытством.

— Спарк, — спокойно, почти безразлично ответил он. — Блин, опять мимо.

— Ты говоришь это уже десятый раз, чувак. Смирись, ты просто профан в обращении с огнестрелом, — поддразнил его Даррен.

Аксель обернулся, явно возмущенный, и указал на него пальцем:

— Ты моя не любимая половина.

— Хммм… ооо! — Дарси вздохнула с явным изумлением. — Я слышала о твоей семье! У вас же своя больница есть!

Аксель лишь пожал плечами. Я ожидала более восторженной реакции, ведь медики у нас ценятся не меньше героев боевых полей.

— Ну да, так и есть, — сказал он, поднимая оружие и прицеливаясь. — Но мне не особо интересно, чем занимаются мои предки.

Он фыркнул и, к моему удивлению, выстрелил прямо в цель.

— Да блин, наконец-то! — бодро воскликнул он, словно освободился от тяжести.

Беседа шла оживлённо. На первый взгляд они казались такими разными и по внешности, и по манере говорить, но уже через несколько дней все чувствовали между собой какую-то непринуждённую связь. Интересно, это всё оптимизм Акселя?

— Что пишешь? — внезапно раздался голос рядом, и я вздрогнула: Саманта опустилась рядом со мной, вздохнув с лёгкой усталостью.

— Да так… ничего особенного, — ответила я, стараясь не выдать своего внутреннего сумбура. — Просто пытаюсь как-то распихать мысли в голове… но, похоже, сегодня это не получится.

Она безразлично улыбнулась, и взгляд её сам собой скользнул к моему ежедневнику. Пальцем она ткнула прямо в страницу.

— А это тогда что? — я посмотрела на неё недоумённо и медленно опустила взгляд.

Там, жирным, почти давящим шрифтом, было написано одно предложение. Буквы казались выцарапанными с усилием: бумага в некоторых местах прогрызена насквозь.

«Попади в зону 0. Там все ответы. Слышишь? Зона 0 ответ на всё».

Я подняла глаза на Саманту. Между нами промелькнула буря эмоций: её спокойная, почти безразличная решимость сталкивалась с моим внутренним хаосом растерянностью, беспокойством и жгучим любопытством.

Не думая, я вскочила и помчалась в дом, не слыша криков Астреи и Ксинтии, не замечая ничего вокруг. Всё, что имело значение в этот момент, была только одна мысль: откуда, это взялось.

Не разбирая ног, я чуть ли не сорвала дверь с петель, влетая в дом. Чего я хотела этим добиться не понимала сама, но мне нужно было пространство, воздух, свобода хотя бы на мгновение. Страх переполнял меня, но я даже не пыталась его проговаривать.

— Эй, ты что, призрака увидела? — раздался голос из тени угла. Деверо шагнул ко мне и схватил локоть, когда я металась по гостиной, как зверь, загнанный в клетку.

— Ничего, — просипела я, стараясь вырваться, — и вообще это не твоё дело!

Я резко вырвала руку из его захвата и сделала шаг назад, ловя дыхание. Его взгляд, тяжелый и внимательный, скользил по мне, пытаясь понять, что скрывается за моим внезапным взрывом. Минуты тянулись медленно, словно растягивались в вечность, а я молчала, боясь выдать хоть что-то. Он наконец понял, что слов ждать не стоит, и шагнул ближе.

— Еще раз, — сказал он, голос стал ниже, напряженнее, — что случилось?

И вдруг, словно в мгновение ока, он зажал меня между собой и стеной, преградив путь. — Не трать мое время, — прошипел он.

Я нахмурилась, вздернула подбородок и встретила его взгляд.

— Ты сам говорил держать дистанцию, Деверо, — выдохнула я, выталкивая эмоцию руками, но именно ты инициатор всего! Так что еще раз повторяю, не твоё дело.

Дыхание прерывистое, сердце колотилось, а я с ужасом ждала, что он скажет что-то гадкое и снова уйдет. Но вместо этого он сделал неожиданный шаг.

— Тут есть библиотека, — сказал он, повернувшись и бросив взгляд через плечо, — и не строй из себя суку. Я знаю, тебе любопытно.

Я застыла у входа в крошечную библиотеку. Комната была крохотной, но казалась укрытием от всего мира: мягкий свет лампы золотыми бликами ложился на ряды книг, аккуратно выстроившихся на полках. Внутри сразу воцарялась особая тишина, будто сами стены хранили дыхание слов, написанных когда-то давно.

Невольно улыбнувшись, я прижала руки к груди. Сердце забилось чуть быстрее, когда взгляд скользнул по корешкам. Всё было так ровно, так трепетно сохранено, словно каждая книга ждала своего единственного читателя. Я осторожно провела пальцами по шероховатой обложке одной из них.

— Это… это просто чудо, — выдохнула я, едва сдерживая восторг.

Пальцы нащупали том, и я невольно ахнула:

— Да ладно… даже «Записки о расколе 2100 года» Эриэна Торвелла…

Я раскрыла книгу, пролистала несколько страниц, жадно вбирая в себя запах старой бумаги. Но, обернувшись, встретила взгляд Деверо. Он наблюдал за мной слишком пристально. Я замялась, неловко поставила книгу обратно.

— Спасибо… Здесь по-настоящему чудесно, — я обвела рукой пространство. — Даже не знала, что эта библиотека вообще существует.

— Не льсти себе, — отозвался он холодно. — Я всего лишь спас этот дом от твоей истерики.

Я нахмурилась, едва уловив в его голосе знакомую насмешку:

— Почему с тобой всегда так трудно?

Он прошёл мимо меня, скользнув плечом рядом, и остановился у дальнего стеллажа.

— И что же тебя здесь так восхитило? — протянул он с издёвкой. — Посредственный набор чтива.

— Не каждый в наше время может позволить себе целый стеллаж книг, — огляделась я, чувствуя, как внутри всё протестует против его холодного равнодушия. — Так что да, для меня это большая библиотека.

Он бросил через плечо короткое, почти ленивое:

— У меня больше.

— Что?.. — я резко посмотрела на него. Слова будто застряли в горле, щёки запылали.

Он обернулся, глаза его сузились в прищуре, губы дрогнули.

— Я сказал, у меня больше. Библиотека.

Я смутилась, кашлянув, и откинула волосы с лица, медленно пятясь ближе к двери.

— А-а… библиотека. Ну… это впечатляет.

Его шаги зазвучали тише, но с каждым словом он будто приближался, сокращая расстояние между нами.

— Да вы, оказывается, извращенка, мисс Саперави.

И в его голосе прозвучало что-то слишком близкое к опасной игре.

Я отпрянула, но спина уже наткнулась на холод дерева двери. Деверо словно специально загонял меня в угол, его тень легла на полку рядом с моей рукой.

— Извращенка? — я подняла подбородок, пытаясь сохранить остатки достоинства.

— Я просто удивилась, что у такого дикаря, как ты, она вообще есть.

— Хм, — уголки его губ изогнулись в кривоватой улыбке. — Ты слишком многого не знаешь.

Он сделал ещё один шаг — и между нами остался лишь тонкий слой воздуха, почти дыхание. Я уловила запах хвои, свежий, терпкий, будто принесённый с далеких гор.

— Ты тоже ничего обо мне не знаешь, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал твёрдо, без предательской дрожи.

Он склонил голову набок, изучая меня, словно редкую страницу старинного фолианта, чьи буквы вот-вот осыплются прахом.

— Значит, если я предложу тебе мою библиотеку… ты согласишься продать душу?

Сердце ухнуло в бездну. Я скривила губы в усмешке, пытаясь скрыть растерянность.

— Уж прости, но сделки с дьяволом я не заключаю.

— А зря, — его голос стал тише, почти шёпотом, и этот шёпот прошёлся по коже, оставляя мурашки. — Со мной сделки всегда выгодные.

— Для кого? — резко перебила я, надеясь сбить его темп и вернуть себе контроль.

Он задержался, будто действительно обдумывал вопрос. Затем наклонился ближе, так близко, что его дыхание коснулось моего виска.

— Для тех, кто умеет держать слово.

Я сглотнула, пытаясь не выдать дрожь в пальцах. В этой библиотеке, среди запаха бумаги и гулкой тишины, его голос казался слишком громким, слишком властным.

— Знаешь, Деверо, — прошептала я, — в книгах хотя бы можно предсказать, чем всё кончится.

— А в жизни, — его улыбка стала шире, — всё решает воля судьбы.

Он наконец отстранился и засунул руки в карманы джинсов, будто и не было только что этой близости. Я поймала себя на том, что задержала дыхание, и, выдохнув, задала вопрос:

— Откуда ты знаешь, что мне нравятся книги? — я закусила губу, вглядываясь в его глаза, стараясь уловить хоть тень правды, спрятанную в глубине. — Почему решил отвлечь меня именно библиотекой? Кто ты, чёрт возьми, такой?

— Саперави, — протянул он, и в голосе прозвучала усмешка, — ни одна ты тут загадка. И это меня до черта раздражает.

— Это не ответ.

— Нет, это ответ, — улыбнулся он, почти лениво. — Просто не тот, который ты хочешь услышать.

Я нахмурилась, не в силах принять его уклончивые слова. Библиотека давила тишиной, словно сама замерла, ожидая моего следующего шага.

— Не тот ответ? — повторила я. — Значит, ты сознательно играешь со мной.

— Может быть, — он слегка пожал плечами, будто мы обсуждали погоду, а не то, что сводило меня с ума. — Может, мне нравится, когда ты злишься. В тебе в такие моменты появляется что-то настоящее.

— Настоящее? — переспросила я. — Ты даже не знаешь меня.

— Ошибаешься, — перебил он мягко, но с той уверенностью, от которой стало зябко. — Я знаю больше, чем ты думаешь.

Он подошёл к полке и провёл пальцами по корешкам книг, будто выбирая себе оружие. Я поймала себя на том, что смотрю на его руки дольше, чем следовало. Слишком уверенные, слишком спокойные.

— Вот, например, — он вытянул том с потёртым переплётом и протянул его мне. — «Фауст». Ты ведь читала?

Я прищурилась.

— Символично. Снова сделки с дьяволом?

— У каждого свои ассоциации, — усмехнулся он. — Но ты ведь понимаешь, что любая книга это тоже сделка. Автор даёт тебе мир, а ты платишь временем, вниманием… иногда даже собой.

Я сжала книгу в руках, чувствуя её тяжесть сильнее, чем следовало.

— Ты слишком много говоришь загадками.

— А ты слишком боишься ответов, — парировал он.

Между нами снова повисла пауза. Тишина будто сгущалась, пока он не произнёс:

— Ты всё спрашиваешь, кто я такой. Но разве это действительно важно? Разве не интереснее, кем я буду для тебя?

Я едва заметно отшатнулась, будто он перешёл черту. Сердце билось так громко, что я боялась, он его слышит.

— Для меня ты никто, Деверо, — выдохнула я, но даже мне самой прозвучало неубедительно.

Он улыбнулся так, будто услышал совсем другое.

— Не бойся вопросов… и не бойся ответов, — произнёс он тихо, с лёгкой, почти усталой меланхолией, и в этой интонации слышалось утешение. — На сим я вас оставлю.

Его шаги постепенно растворялись в пустом коридоре, каждый звук отдавался в стенах гулким эхом. Я смотрела на его спину, пока силуэт не начал расплываться в полутьме, и всё это время он так и не обернулся ни разу.

Что-то тревожно шевельнулось внутри. Словно тень будущего, предчувствие висело в воздухе, липкое и вязкое, и я уже знала: бал в академии, что будет под конец года обещал быть кульминацией всего, обернётся не праздником, а зрелищем иного рода. Он будет фееричным, да. Но фееричным в крови, в криках и обломках разлетевшихся иллюзий.

И почему-то казалось, что именно эта ночь станет началом конца.

Глава 8

Заключение по эксперименту №6

В результате проведённых исследований установлено, что мозговые волны испытуемого категорически отвергают внедрение комплексных генов экспериментального тридипина-5.

В ходе наблюдений зафиксировано:

систематические отторжения процесса присоединения генетического комплекса;

множественные сбои в работе левого полушария головного мозга;

резкое повышение уровня агрессии;

полная потеря способности к установлению вербального или невербального контакта.

Несмотря на корректировку условий эксперимента, стабилизировать состояние подопытного не удалось. Организм проявил стойкую резистентность к тридипину-5, что привело к окончательной невозможности продолжения процедуры.

С прискорбием вынужден зафиксировать: операция признана неудачной. Эксперимент №6 официально закрыт.

Исследовательский центр Тёмных земель

Отчёт составил: Дорн Эллис

2110 год.

Максимильян

Право на наследование — вот что ожидало меня, когда стрелка моей жизни перевалит за двадцатый рубеж. Это было не просто условие или дар судьбы — это было бремя, выжженное на моей коже с самого рождения. Меня растили так, будто я должен стать олицетворением идеала: вести народ за собой, быть мудрым и благородным, знать законы, историю, искусство. Мне внушали, что я обязан быть примером для других — непоколебимым, образованным, безупречным. Черт, да я даже французский знаю — язык, которому в моем мире и применения-то почти не находилось. Но ни разу никто не спросил меня: а чего хочу я сам?

Я — истинный житель Астерикса. Я родился в его каменных стенах, впитал в себя его холодный воздух, учился ходить по его улицам, запоминал запахи базаров, голоса людей, шум рек и плеск дождей по черепице домов. Город был моим колыбельным и моим кнутом. Я любил его всем сердцем, но он не любил меня в ответ. Он забирал у меня все светлое, что только рождалось внутри, обесцвечивал улыбки, вытравливал радость. С каждым годом эта любовь превращалась в сделку: я отдавал себя — он забирал больше. Сначала кусок моей души, потом плоть, надежды, дыхание.

Астерикс не кормил меня счастьем, он кормил меня долгом. И я не знал, где заканчиваюсь я сам и где начинается это проклятое наследие.

Но всё это в итоге не имело никакого смысла. Ни долг, вбитый в меня с детства, ни люди, которые якобы должны были стать моей опорой, ни даже моя семья — ради которой я, казалось, должен был жить и дышать. И уж тем более не я сам. Всё вокруг оказалось пустой оболочкой, красивой иллюзией, треснувшей при первом же ударе судьбы.

Моя семья пошла по дороге, которая давно не вела к свету. Меня готовили к власти с усердием фанатика, вдалбливая каждое слово, каждое правило, каждое движение так, будто в них заключалась истина. Но чем тщательнее они выстраивали этот образ будущего главы, тем больше оставалось тайн, спрятанных от меня. Сферы, куда мне запрещали заглядывать, комнаты, в которые не допускали, разговоры, которые обрывались при моём появлении.

И если сейчас пытаться вытащить из памяти конкретные доказательства, в голову не приходит ничего. Пустота. Как будто кто-то выжег все воспоминания каленым железом, оставив лишь следы боли и смутного недоумения.

Хотя… нет. Был один случай. Одна ночь, застывшая в моей памяти, как шрам, который невозможно стереть. Это был двухтысячный сотый год, когда мир впервые содрогнулся от появления Тёмных земель. Именно тогда я видел своих родителей в последний раз. Их силуэты растворялись в багровом мареве катастрофы, и вместе с ними уходила моя последняя вера в то, что всё происходящее имеет хоть какой-то смысл.

Десять лет назад…

Максимильян (четырнадцать лет)

Как смыть с себя кошмар, когда ты не спишь? Вопрос, который тянет за собой ночь, заставляет вглядываться в вечность, ощущать её холод и необъятность. Ответа нет, но от этого не становится легче.

Седьмое июля 2100 года — дата, ставшая катализатором, расколовшим судьбы людей, устремив их по разным тропам, каждая из которых несла свои радости и свои трагедии. Мое утро началось как обычно: я открыл глаза и встал. На этом мои эмоциональные ресурсы иссякли. Сколько бы ни пытался вдохнуть жизнь в день, разум уже был измотан и пуст.

Но тело не позволяло предать привычку. Нужно было умыться, одеться, выйти наружу и не дать себе раскрыть слабость перед миром, который и без того не ждал пощады.

Город Астерикс, хоть и напоминал муравейник в своей строгости и архитектурной логике, хранил в себе странную красоту.

Этот город казался не построенным человеком, а выточенным самой горной породой. Он простирался вниз, в недра огромной пещеры, и каждый уступ, каждый каменный выступ был превращен в улицу, квартал, целый уровень мегаполиса. Мосты, лестницы и висячие переходы переплетались, словно артерии, соединяя террасы и платформы в единую, живую структуру.

Он не походил на привычные каменные или металлические города — здесь все было органично, будто сама природа согласилась стать частью человеческой воли. Здания росли прямо из скалы, переходя в арки, колонны, открытые балконы. Свет пробивался сверху сквозь зияющие разломы в потолке пещеры, падая мягкими, золотистыми потоками.

Внизу раскидывались просторные площади и сады, утопающие в зелени, которую питали скрытые водопады и световые колодцы, пропускавшие солнечные лучи глубоко внутрь. Верхние уровни были похожи на гигантские соты, где жилые и общественные пространства чередовались с площадками, балконами и аркадами.

Город казался бесконечным.

Он был одновременно крепостью и убежищем, местом силы и умиротворения. Этот город соединял в себе древность и будущее: в его подземных залах чувствовалось эхо цивилизаций, давно ушедших с поверхности, и вместе с тем — утопическая дерзость людей, сумевших подчинить природу, не разрушив её, а вплетя себя в её ткань.

Здесь все было одновременно грандиозно и тихо, величественно и интимно, словно сами стены хранили дыхание земли и тайны времени.

Мой дом… если можно это так назвать, был воплощением чертового пафоса. Минимализма здесь не было и в помине — только эти вечные претензии на величие, которыми так дорожит моя семья. Они гордятся тем, что правят уже веками, словно это должно вызывать у меня восторг. А мне? Честно говоря, плевать на все эти «родовые традиции». И вот вместо того, чтобы жить ближе к городу, с его жизнью и красотой, я застрял здесь — в этом замке, стоящем на утёсе, как какой-то блядский декор из старинной легенды. Двухэтажная готическая громада с изломанными шпилями и окнами, которые смотрят куда угодно, только не туда, куда хочется мне. Отец на полном серьёзе заявляет, что этот дом стоит здесь уже поколениями, будто это делает его священным, но мне кажется, что он просто старая, раздражающая клетка, в которой приходится дышать воздухом веков.

— Мама, доброе утро, — сказал я, и мои слова скользнули по большой пустынной столовой. Моя мать — нежная, эфемерная женщина, подобная цветку: стоит только перестать о нём заботиться — и он увянет за считанные дни.

— Максимильян, ты опять поздно, — сказала она, элегантно промокнув губы салфеткой. — Это уже наш второй завтрак.

Она улыбнулась — своей самой искренней и лучшей улыбкой. Я едва не сломал себе челюсть, напрягая все силы, чтобы не показать, насколько меня это раздражает.

— Прости, мама, — начал я, прикусывая щеку, — вчера был… — я замялся, собирая мысли, — достаточно нелёгкий день.

— Да, точно, ты ведь ходил с отцом к месье Росу, — тихо, почти про себя, кивнула она. — И как успехи?

Я нахмурил брови, взгляд невольно упал на стол. Каша, казалось, была безупречно приготовлена, но настроение её не смогло передать. Зачерпнув ложку, я медленно пережевывал, словно думал над каждым словом.

— Всё неплохо, — наконец сказал я, — он готов к сотрудничеству.

Взглядом обводя помещение, я заметил нечто странное.

— Так что, думаю, его поставка телятины будет наилучшего качества. А где отец?

Бросив взгляд на мать, я заметил, как её пальцы нервно играют с тканью идеально выглаженного платья, пытаясь пригладить складки, которых, по сути, и не было. Обычно она держится безупречно, и вывести её из себя — задача почти невозможная. Но сейчас в её движениях сквозила тревога.

— Всё хорошо? — осторожно спросил я.

На этот раз успех был заметнее: она наконец подняла взгляд, встретив мои глаза.

— Он… — её голос с лёгкой паузой замер, и я, сщурившись, стал пристально следить за каждой её мелкой реакцией. — Сегодня у него важное совещание в Бальтефоре.

Собравшись с силами, она наконец улыбнулась, мягко и тепло, и медленно встала.— Ты же знаешь своего отца… — её взгляд на мгновение стал мечтательным, почти игривым. — В его мире существуют только сделки.

Она подошла ближе, её рука мягко коснулась моих волос, отводя их назад, и я невольно приблизился, чувствуя тепло её прикосновения. Мамина ласка всегда была моим тихим убежищем, самым безопасным пространством в подростковые годы.

— Я тебя оставлю, схожу посмотрю, как там увядающая Роза. А ты не спеши, — сказала она, уже отходя, но потом обернулась, добавив: — Отец вернётся только к вечеру.

— Замечательно… — вырвалось у меня, скорее шёпотом. В такие моменты, когда отец отсутствовал, а мать была занята своими розами, мои выходные превращались в самые бесценные дни свободы.

Спустя каких-то двадцать минут и абсолютно несъедобную кашу, я уже оказался в городе. Честно говоря, совершенно неуютно разгуливать по улицам, когда каждый второй пытается узнать тебя, шепчется и тычет пальцами. Противно. Поэтому я держался ближе к тени, пересекал кварталы быстрым шагом, лишь бы поскорее добраться до пункта назначения, где мой так называемый друг, как обычно, предавался какой-то бессмысленной чепухе.

Мы знакомы, можно сказать, с младенчества. Не потому что наши семьи тесно дружили — вовсе нет. Просто фамилия Акселя имела определённый вес, и его родители всегда держали нос повыше. Их больница ближе к центру города давно стала гордостью округи. Да, врачи у них действительно первоклассные, чего уж отрицать. Ему прочили карьеру главврача, блистательное будущее и всё в том же духе. Но, как назло, этот идиот вечно сбегал от своего сияющего «будущего». И, конечно же, куда? Ко мне.

Не то чтобы я мог ему помочь — моя собственная ситуация ненамного лучше.

Очередной поворот, и я почти сразу услышал громкий, возмущённый голос миссис Спарк — матери Акселя. Она владела второй частью их больничного комплекса, терапевтической, и всегда носилась по коридорам, словно грозовая туча.

— Господи, за что мне такой сын? — причитала она, шагав по кругу и что-то бурча себе под нос. — Хоть бы раз выбрал не улицу, а перспективу!

— Да к чёрту ваши перспективы! — отозвался Аксель, демонстративно тряхнув своими идиотски окрашенными волосами. Синий, разумеется. Цвет «свободы». Какая нелепость. — Мне, чёрт побери, всего четырнадцать!

— Язык, молодой человек! — вспыхнула миссис Спарк, указывая на него пальцем.

— Я не потерплю такого отношения! — вскинулась она.

— Да прости уже, мам… — Аксель тут же сдулся, заметив, что я приближаюсь. Ну да, рядом со мной его «свобода» всегда немного оседала.

Я изобразил на лице самую безупречно-обаятельную улыбку из своего арсенала.

— Добрый день, миссис Спарк, — вежливо склонил голову и протянул руку Акселю.

— О, милый, здравствуй, — её гнев сразу ослаб. — Как поживает твоя мама?

— Просто чудесно. Кстати, она велела передать, что очень скоро пригласит вас на чай.

— Восхитительно, — вздохнула миссис Спарк, бросив на нас строгий взгляд. — Какие у вас планы, мальчики?

— Никаких, мам, — вставил Аксель, — разве что пойти колоться и пропивать свой юношеский максимализм.

— Несносный юнец! — прошипела она и шлёпнула его по затылку. — Жди серьёзного разговора дома.

Потом её взгляд смягчился, и она посмотрела на меня.

— Присмотри за ним, ладно, Максимильян?

— Как всегда, — ответил я с идеально отточенной вежливостью.

Мы отошли подальше от больницы, и Аксель, конечно, не удержался, передразнивая меня:

— «Как всегда… чаепитие…» — бормотал он, пока я толкал его в бок.

— Прекрасно, — пожал я плечами, обгоняя его. — Раз ты решил похоронить себя под собственным «пятилетним планом независимости» — делай, что хочешь.

— Да ладно тебе, чувак, — он догнал меня и без церемоний закинул руку мне на плечо. — Куда держим путь? — он сделал паузу, будто раздумывая, и тут же с улыбкой добавил: — А что если заглянуть в Тирнесс? Слышал, там новый магазин открылся.

— Не интересует, — я резко стряхнул его руку и даже не сбавил шага. — Я иду в мастерскую. Ты упрашивал меня пойти со мной, значит, планы у нас теперь общие.

— Чёрт... — он вздохнул и задрал голову к небу, как будто там мог найти утешение. — Тогда хоть что-нибудь купим по дороге, а? — пробурчал он вполголоса. — Не могу долго сидеть на месте... хоть еда немного поможет.

— Чёрт, всё не то! — ещё один эскиз со злостью был смят в комок и полетел в переполненную урну, к тридцати предыдущим. — Что за хрень вообще?..

— Слушай, Макс, — лениво протянул Аксель, развалившись на тахте и закидывая по мятной конфете в рот. — Может, тебе стоит хоть раз расслабиться?

— Я расслаблен, — фыркнул я, опускаясь на пол и запуская руки в волосы, превращая их в настоящий хаос — совсем не тот, что полагается джентльмену.

— Ага, как же, — усмехнулся он. — Ты «расслаблен» так же, как дед Торино в палате номер восемь... — он сделал паузу и добавил с ехидцей: — ...во время очередного приступа.

Я не успел даже открыть рот, чтобы ответить, а он уже поднялся и оказался рядом.

— Давай так: ты — указывает на меня, — я — указывает на себя, — и, поиграв бровями, делает шаг к выходу. — Тирнесс. Тебе нужно выдохнуть, а мне — развлечься. Совпадение? Не думаю.

Я поджал губы и обернулся к своей мастерской. Хорошее место. Нашёл его три года назад случайно: старое заброшенное здание, половина стены рухнула, всё проросло травой и корнями. Немного труда — и развалины превратились в мою маленькую крепость искусства. Теперь же холсты валялись кучей, словно упрёк. Я вздохнул — проиграл. Может, он и прав.

— Ладно, в этот раз твоя взяла... — хлопнул его по плечу.

— Вот и славно! — расплылся он в улыбке. — А теперь пошли — покорять сердца.

Мы вышли на улицу. Воздух был прохладным и влажным — вечер только начинал опускаться на город, окрашивая всё в рыжевато-синие оттенки. Я втянул его в лёгкие и почувствовал, как где-то внутри чуть отпустило, хотя пальцы всё ещё зудели от желания снова взяться за кисть.

— Ну и куда ты меня тащишь? — спросил я, сунув руки в карманы.

— В мир, дружище! — пафосно развёл руками Аксель. — Где сияют огни, льётся музыка и девушки только и ждут, чтобы кто-то испортил им вечер.

— Отличный рекламный лозунг, — усмехнулся я. — Тебе четырнадцать лет, придурок.

— Конечно! — он подмигнул. — одно другому не мешает.

Мы двинулись по улицам, петляя между тенями.

— Знаешь, Макс, — сказал Аксель вдруг тише, — твои картины не убегут. Иногда лучше потерять вечер, чем потерять голову.

Я бросил на него быстрый взгляд. За его ухмылкой мелькнуло что-то серьёзное, но он тут же снова скривил губы в своей фирменной ухмылке.

— Ладно, философ, — ответил я, — веди уже.

— О, с удовольствием! — и он ускорил шаг, явно радуясь моей капитуляции.

Дойдя до перехода в Тирнесс, мы предъявили айди-карты. Дежурные проверяли документы тщательно, будто каждое лицо здесь могло оказаться нежелательным. Спустя час хождения по городу я вынужден был признать: Тирнесс умел произвести впечатление. Кругом тянулась сочная зелень, прятались в туманной дали скалистые уступы, слышалось дыхание океана. Природа будто старалась напомнить о своей первозданной силе, но всё же центр Тирнесса принадлежал другому миру — миру технологий. Здесь витали металлический блеск и гул машин, фасады домов мерцали неоном, а гладкие поверхности транспортных магистралей вели взгляд дальше и дальше. Гармония природы и прогресса казалась хрупкой, но именно в этой зыбкой связи и заключалось странное очарование Тирнесса.

Еще через пару часов тревога начала обретать форму: земля то и дело дрожала, будто под ее кожей ворочалось что-то гигантское; в небе вспыхивали редкие искры, похожие на разрывы молний без грозы. Мы с Акселем сидели тогда в маленьком кафе на углу площади, пытаясь делать вид, что все в порядке. Но люди вокруг уже не выдерживали — кто-то вскрикивал, кто-то вскакивал со стульев, дети тянули родителей за руки. Паника была еще не полновластной хозяйкой, но уже шагала по улицам.

Первое, что пришло мне в голову, — домой. Только домой. Мы бросили недопитые чашки и поспешили к подземному переходу, но не успели. Вдали раздался крик — не человеческий, не похожий ни на одно знакомое животное. Это был рев, от которого кровь стыла в жилах, рев, слишком огромный, чтобы принадлежать живому существу. На миг все остановились. Казалось, город разом задержал дыхание, а потом… накатила паника, как лавина.

Мысли исчезли. Осталась лишь одна — добраться до родителей. Но они опередили нас. Акселя тут же увел мистер Спарк, а меня схватили за руку и потащили к Центральной башне Тирнесса. Отец и мать говорили одновременно, перебивая друг друга, будто боялись, что не успеют договорить: что-то о периметре, о зонах вокруг наших городов, о какой-то программе экспериментов.

— Это была ужасная идея! — кричала мама, голос у нее срывался. — Ты подверг нас всех опасности, связываясь с этой женщиной!Вокруг сгущалась темнота — не ночь, а вязкая, плотная тьма, от которой хотелось зажмуриться и закрыть уши ладонями.

Кто-то резко встряхнул меня. Перед глазами — лицо отца, бледное, как первый снег.— Слушай внимательно, Максимильян. Всё, что ты здесь увидишь, всё до единого… — он говорил шепотом, но каждое слово било в виски. — Никому. Ни единой душе.Я судорожно открывал и закрывал рот, чувствуя, как во рту собирается слюна. Отец сильнее сжал мои плечи, взгляд его был холоден, как сталь.— Ты понял меня?

— Да, отец, — сглотнув, я кивнул.

Сев в бронированную машину, мы тронулись в сторону таинственной Зоны 0. Металлический гул двигателя, тяжесть брони под телом и легкая дрожь кузова — всё это сливалось в странную симфонию движения. Мама осторожно присела рядом со мной, обняла и тихо поглаживая мою голову, целовала макушку. Её тепло давало ощущение безопасности, в то время как отец сидел напротив, напряженно сжимая кулаки и глядя перед собой, словно пытался угадать, что его ждет впереди.

— Я должен знать, что произошло? — произнес я, не отводя взгляда от его лица.

Отец откинулся назад, будто решая, сколько правды можно раскрыть.— Нет… еще рано, — сказал он, голос ровный, но в нём сквозила тревога. — Ты еще слишком мал. Но всё будет хорошо.

Молча кивнув, я невольно вспомнил слова Акселя, которые внезапно вызвали у меня смешок: «Всё, что нас не убивает, оставляет больное чувство юмора и странные способы адаптации.» Да, именно так оно и было.

Машина замедлила ход. Сквозь забронзованное стекло я впервые увидел Серебряную Долину. Она простиралась вокруг городов, словно гигантская лента металла и света, деля землю на пять четко очерченных зон. Серебристый блеск на холмах, отражавший свет искусственных ламп, создавал впечатление, будто сама природа здесь — металлическая.

Зона 0 предстала перед нами внушительным аванпостом, напоминая психиатрическую больницу, но с оттенком военной строгости. Огромное здание растягивалось вширь и в длину, серое, холодное, словно гигантская плита над долиной.

Возле первой двери стояла строгая охрана, оцепившая вход.

Отец подошел ближе, достал карту и показал охранникам. После короткого осмотра нас пропустили внутрь, и ощущение тревоги слегка сменилось на любопытство.

Внутри стоял резкий запах медицинских препаратов, который щипал ноздри и давил на грудь. По обе стороны коридора тянулись закрытые двери без окон, словно черные пасти, скрывающие свои тайны. Чем дальше мы продвигались, тем реже встречались эти двери, и вскоре они исчезли совсем, открывая перед нами помещения, напомнившие маленькие больничные палаты.

Койки, покрытые стерильными простынями, были заставлены разнообразными мониторами с мигающими огоньками и датчиками. Но что по-настоящему сковывало дыхание, так это люди внутри — дети моего возраста. Кто-то забился в угол, втянув колени в грудь, словно пытаясь стать невидимым. Кто-то был скован ремнями на кровати, и даже их мелкие руки не могли пошевелиться. А кто-то просто сидел, застыв, взгляд уставлен в одну точку, лишенный всякого выражения.

Меня начало подташнивать. Сердце колотилось, горло сжималось. Мама сжала меня еще крепче, и я услышал её тихий, дрожащий шепот:— Не смотри, милый… не смотри…

И в тот момент мне казалось, что всё вокруг давит, как будто воздух сам превратился в тяжелую, липкую паутину, а каждый вдох становится пыткой.

Мама тащила меня дальше, её руки будто вросли в мою кожу. Коридор сужался, пол покрывался холодной плиткой, которая отражала наши шаги, делая их громче, чем они были на самом деле. Я пытался отвести взгляд, но тень одной из девочек поймала меня. Она сидела, прижавшись к стене, глаза её были огромными, пустыми, как если бы внутри не осталось ни капли жизни. Но как только мы встретились глазами, они покраснели, радужка стала красной.

— Пожалуйста… — вырвалось у меня, но мама лишь сжала руку крепче и прошептала:— Тише. Не привлекай их внимание.

Мы дошли до конца коридора. Здесь помещение было больше, почти как зал собраний, но наполнял его не шум, а странная тишина, которая давила на виски.

Отец присел за массивный стул за столом, а мы с мамой остались стоять, словно тени в огромном зале. Постепенно начали появляться люди — сначала в строгих костюмах, как у моего отца, затем в белых халатах, напоминающих лабораторных работников. Атмосфера наполнялась напряжением, тихим гулом обсуждений и шелестом бумаги.

Но внезапно вся делегация замерла, когда в комнату вошла она. Цокая каблуками по холодной плитке, с блондинистой головой и взглядом, который, казалось, пронизывает насквозь. Надменная, собранная, властная.

— Итак, господа, я не понимаю, в чем здесь проблема, — сказала она, и в голосе звучала едва скрытая раздраженность.

— Проблема в том, что она потеряла контроль! — выкрикнул мужчина с лысиной, явно не терпевший возражений.

— Винсент, — резко произнесла она, словно щелкнув кнутом, — это был всего лишь всплеск эмоций.

— Еще пара таких всплесков, мадам, и люди начнут задавать вопросы, — спокойно, но с угрозой в голосе, продолжила женщина в белом халате.

— Если начнут задавать вопросы, вы их усмирите, — она повернула голову к отцу, и её взгляд задержался на мне, холодный и внимательный.

— Я права, мистер Деверо? — Она оперлась на стол, ожидая ответа, словно испытатель.

— С... с уважением, — начал отец, слегка напрягшись, — но мне нужны все отчеты и результаты. Иначе разговор будет проходить совсем в другой манере.

— Ваш просьба принята. Род Деверо, секция три ожидает вас, — сказала она, и, слегка кивнув, добавила: — я покажу все сама.

И когда она повернулась, её фигура исчезла в тени коридора, оставляя за собой ощущение холода, предвестие опасности, которое словно впивалось в спину.

Отец кивнул, и мы двинулись по длинному коридору. Стены были белыми, почти стерильными, но свет казался тусклым, серым. Кажется, даже лампы боялись озарять это место. Каждый шаг отдавался эхом, словно кто-то следил за нами сзади.

Когда мы подошли к двери секции три, я заметил — тени от каблуков женщины словно ползли по стенам впереди нас. Сердце колотилось, дыхание перехватывало, и я понял: мы вошли в её мир.

Отец взял меня за руку, сжатой сильнее, чем обычно. Я почувствовал не только его страх, но и ту неизбежность, которая витала здесь. В комнате нас ждало нечто большее, чем просто отчёты и инструкции.

И прежде чем дверь открылась, я услышал её голос — тихий, ледяной и непроницаемый:

— Род Деверо, добро пожаловать.

Интересно, что же стало катализатором этой истории за один день. Может быть, это было простое обучение случайной цепочке событий, а может — к этому кто-то готовился, или же все было предначертано нашей собственной петлей судьбы. Ее тело было худым до ужаса: каждое ребро, просматривались под тонким, например, пергаментом, кожей. Руки и ноги напоминали сухие, ломкие палки, волосы были спутаны, а в некоторых местах сбриты — вслед за чужими руками или ее собственной отчаянной борьбой с собой. От одного ее вида в жизни поднималось тошнота, а в глазах стояли слезы, держать которые было невозможно. Трудно было даже определить ее возраст — точно младше меня. Я не мог отвести глаз, хотя отец разговаривал с этой женщиной, и делал вид, что работают на бумаге. Мама оперлась на стену и тихо всхлипывала, но я чувствовала, что ее взгляд, как и мой, не отрывается от нее. Между нами стояло прозрачное стекло — или какой-то странный материал, который отделял нас от нее. Там не было ничего, кроме ее умирающего тела, хрупкого и лишённого защиты. Подавив рвотный позыв, я шагнул вперед. С каждой пройденной дистанцией она всё сильнее замечала меня. Чёрт, я видел каждый изгиб тела, каждое малейшее движение в её тонком теле. Оно было вроде карты чужой боли, которую невозможно было не прочитать.

— Ты такой же? — ее ломкий, хриплый голос едва вырывался из груди, как дыхание.

— Какой? — я прислонил руку к стеклу.

— Как она… — и указала пальцем на ту женщину.

— Нет, — я покачал головой, прикусывая губ

— Тогда… прости, — она задрожала, вцепившись руками в волосы. — Пожалуйста… прости… — глаза ее залились слезами.

— Что… — я не успел закончить. Не успел сказать ни слова.

Стены, никогда не служившие надежной опорой, теперь судорожно дрожали, их каменная плоть покрыла сетью жуткие трещины. Оконные стёкла, казалось, готовы были рассыпаться в любой момент, узор паутины разрастался с каждой новой вибрацией. Земля под ногами стонала, ее сотрясения отдавались глухим гулом в груди. Вокруг меня раздавались крики — отчаянные, полные ужаса вопли, сливающиеся в какофонию агонии. Но я не мог оторвать взгляд от нее, от **девочки**, которая стояла в эпицентре этого хаоса. Она была виновницей всего, что случилось, безмолвной яростью, разрушающей всё на своём пути: себя, мир, каждую крупицу надежды. Ее маленькое тело излучало невиданную мощь, каждый взмах ее рук или даже ее взгляд, казалось, вызывал новые разрушения. Всё выходило из-под контроля. Мир вокруг меня рассыпался, и я ничего не мог сделать, чтобы остановить это. Например, тот факт, что моя мама истекала кровью на моих руках. Острый осколок стекла, как лезвие, вонзился ей в шею, перерезая жизненно важные артерии. — Мама? — Мои пальцы дрожали, пытаясь остановить фонтан алой крови, сделать хоть что-нибудь, чтобы спасти ее. Ее глаза, полные когда-то тепла и любви, теперь затуманивались.

— Милый, мы сделали... — Сгусток крови выплеснулся из ее рта, и ее голос стал хриплым, еле слышим шёпотом. — Мы сделали ошибку.

— Мам, всё хорошо, тебе помогут, — Я попытался убедить её, попытался убедить себя, что ещё есть шанс. Но каждый мой жест был бесполезен.

— Я люблю тебя, родной, — прошептала она, ее рука, ослабевшая и холодная, поднялась и коснулась моей щеки. Кровавый след остался на моей коже, как клеймо, как напоминание о том, что я потерял. Это была последняя ее ласка, последний прощальный жест.

А потом — просто темнота. Ощущение, что кто-то ввел мне что-то в кровь, что-то, что лишает контроля. Мои последние воспоминания о том дне — моя мать, залитая кровью, и та девочка, которая вызывала лишь ненависть.

Когда я очнулся, мир уже не был прежним. Отец исчез, документы о наследстве переписаны так, что я стал обычным человеком, без прав и обязанностей, которые когда-то определяли мою жизнь. Я оказался под опекой тёти, а вскоре — в академии Норд. Возможно, я бы смог забыть всё это, как страшный сон, чтобы сохранить остатки психики. Но тьма возвращалась каждый раз, когда кто-то говорил о ней. Так же, как она вернулась с именем Александрия Саперави.

Оглядываясь назад, я понимаю: мои желания были слишком разрушительными для этого мира. Та девочка, которую я не знал, сделала то, о чём я мечтал. Я стал свободным — но за свободу у меня забрали всё. Она — причина и следствие моего хаоса. И в этом была её вина.

Глава 9

Интересно, когда это все закончится.

Меня кто нибудь услышит?

Мне больно…

Я устала.

Личный мемуары Александрии. Год неизвестен.

Максимильян

Я устал.Мир вокруг меня перевернулся и да, я с этим миром смирился. Родные ушли да, это дало мне пощёчину, но я принял и это. Еще куча мелких унижений и пустых взаимодействий отнимали у меня силы и с ними я, блядь, как ни странно, тоже смирился.

Но одно мне было непереносимо: жить под одной крышей с этим чертовским чудовищем в оболочке обычной женщины. Не хочу казаться мелочным, но это существо убило мою мать. И теперь ходит по дому, как ни в чём не бывало без жалости, без признака человечности.Это с моим согласием не сходится. Какого, спрашивается, хера вообще происходит?

Как только я понял, кто она на самом деле, я стал одержим этой женщиной. „Женщина“ ирония, потому что в последний раз, когда я видел её, это был труп: кости, обтянутые тонкой кожей, пустые глаза. Я видел это лицо в реальности, и оно же преследует меня в кошмарах. Кадры повторяются с дьявольской скрупулёзностью: она и мать сцена за сценой и каждый раз я застываю. Тело не слушается, язык словно прирос к нёбу, а разум, как в капкане.

Потом я просыпаюсь, весь в холодном поту, сердце колотится, желудок выворачивает так, что хочется вырвать душу вместе с едой. Меня тошнит до дрожи в коленях, и в голове один вопрос, почему этот монстр всё ещё рядом, почему?Я больше не согласен. И с этим не поспоришь.

Но за эти дни я не могу объяснить своего поведения. Будто внутри меня поселились двое: один тот, кто готов рвать зубами и ломать шею от ненависти, до дрожи в костях отторгающий её присутствие. А другой… другой тянулся к ней так жадно, будто она была кислородом, без которого не выжить. Противоречие, от которого вены будто наливались ядом, а дыхание становилось тяжелым, влажным, сдавленным.

У матери в саду когда-то росли особые розы. Сорт редкий, уродливый и красивый одновременно. Черные лепестки, обнимающие кроваво-красную сердцевину. Она называла их самыми живучими и благородными, видела в них воплощение любви, которая умеет сохраняться даже среди разложения и смерти. Мне же эти цветы всегда казались кошмаром на стебле, холодным и безжалостным напоминанием о том, что всё живое обречено увядать. Ошибка природы, парадокс, от которого нельзя отвести взгляд.

И я ненавидел их. Ненавидел до дрожи в руках, до скрежета зубов. Но теперь этот цветок на моём теле. Впаянный в кожу, навсегда. Его темные лепестки будто держат меня за горло, не позволяя ни забыть, ни сбежать.

Как и тот факт, что я ни разу не брал в руки кисть с того дня, я забыл, что такое мольберт, краски на меня нависла чертовская апатия и остался только кровавый холст. Чем бы я ни пытался заняться, всё кончалось одинаково: холст да мольберт в дребезги. Я содрогаюсь и плачу, и чувствую себя жалким сопляком.

Это меня натолкнуло на мысль: как изменилась жизнь. Начало пути всегда кажется безоблачным. Ребенок, у которого есть все: будущее, которое он не выбирал, любящие родители, верные друзья, уютный дом и золотые руки, не знавшие труда. Нежное создание, окруженное заботой и вниманием.

Но потом все меняется. Внезапно ты оказываешься один, на попечении тети, которую едва помнишь. Кассиопея, замечательная женщина. Она любит и заботится, но при этом не лезет в душу, если не просят. Мы говорили с ней о моих родителях, точнее, о матери. Она говорила, что их отношения были напряжёнными, редкие встречи обычное дело, и что отец никогда особо её не любил. Последняя была на мой первый день рождения, а следующая на ее похоронах.

Тот день был пасмурным.

— Она любила такую погоду, — тихий шепот Кассиопеи пронзал гробовую тишину. Я молча стоял на коленях у могилы, на которой было выгравировано: "Здесь покоится Калисто Элеонара Деверо".

— Знаешь, — продолжала она, — раньше твоя мать в детстве обожала дождь. Он навевал ей меланхолию. Она всегда говорила: ничто так не предаёт атмосферу, как капли, срывающиеся с неба… как очищение от всего плохого.

— Заткнись! — выкрикнул я, ударив руками по мокрой земле. Чем дольше я жил, тем сильнее срывался на крик. — Заткнись, заткнись, заткнись! — Мой взгляд был прикован к могиле. — Думаешь, мне есть дело до того, что она любила? Её, блять, нет, понимаешь? Мне уже насрать, а ей и подавно плевать на все! — Я посмотрел на небо, не понимая, почему мое лицо стало мокрым. Может, это и правда был всего лишь дождь?

— Думаешь, ты стоишь тут и лелеешь свои старые воспоминания с моей матерью, это как-то поможет тебе? Думаешь, вот сейчас она бы тебе сказала: "Спасибо тебе"? Нет, ей было насрать на тебя тогда и сейчас! — Выплюнув эти слова, я замер. Облизнув губы, бросил взгляд на Кассиопею.

— Черт... прости, — взлохматив волосы, я опустил голову. — Я не хотел, прости.

— Милый, — ее голос обволакивал меня, он был так похож на голос моей матери. Они вообще были очень похожи: те же светлые волосы, слегка вьющиеся от природы, лицо в форме сердца, чистые небесные глаза. Даже когда она хмурилась, она была похожа на нее, и это истощало еще сильнее.

— Я понимаю твою боль, но пойми, она была великой женщиной, а о таких лучше всегда вспоминать самое хорошее. А насчет наших отношений, поверь, там много было всего, но обещаю, мы найдем с тобой время за чашечкой чая, поговорить об этом. — Положив свою руку на мое плечо, она сжала его. Я выдохнул и сжал свою руку поверх ее.

— Я пойду, а ты, как будешь готов, приходи. — С этими словами она развернулась и ушла.

Ненавижу кладбища. Ни ногой больше не ступлю в обитель мертвых. Сидя там на коленях под мелким дождем, я дал себе обещание, что это был мой последний поход сюда к матери или к кому-либо еще. Глядя на все эти могилы, я чувствовал только апатию и тихий отголосок слов: "В какой-то промежуток времени кладбище стало моим домом, забери меня, если там увидишь".

Вынырнув из зыбких воспоминаний, я медленно закрыл книгу и положил её на стол. «Временные пороги» Торна Андерсена оказались неожиданно увлекательным спутником не столько ради сюжета, сколько ради того особого, вязкого размышления, которое заставляет забыть о течении часов.

Андерсен писал о времени так, будто это не абстрактная категория, а осязаемая материя, плоть, имеющая собственный вес и ритм. Он утверждал: даже если нам кажется, что чего-то не было в нашей жизни, оно всё же существовало просто память, как хрупкая сеть, не всегда удерживает нити прошлого. Воспоминания стираются не потому, что исчезают, а потому что наше внимание не удерживает их на поверхности.

Человеческая память, рассуждал он, зыбкая структура, тонко вплетённая в саму ткань времени. Стоит лишь на мгновение ослабить хватку сознания, и волны настоящего смывают очертания прожитого. И тогда прошлое не умирает, но отступает в туман, откуда его уже не так-то просто вызвать обратно.

Интересно… будь у нас магия, смогли бы мы вытягивать из глубин сознания отдельные осколки памяти и держать их в руках? Сумели бы играть со временем, как с гибкой материей, перекраивая его по своему желанию? Привело бы это нас к более светлой версии реальности или же наоборот, лишь глубже утянуло бы в хаос, разрывая ткань бытия на клочья?

Я задумался: а если каждое воспоминание это нить, вплетённая в огромный узор, то что произойдёт, если её выдернуть или заменить? Станем ли мы иными людьми? Или потеряем самих себя?

Тяжело вздохнув, я оторвался от этих мыслей и опустился на стул. Холодная поверхность дерева под ладонями словно вернула меня в настоящее. С тихим щелчком я открыл крышку ноутбука и экран вспыхнул тусклым светом, вытесняя остатки фантазий.

Зайти в папку с документами, как заглянуть в лабораторию чужой судьбы. Я просматривал новый контракт с мистером Кильцмоном. Этот старый пройдоха всю жизнь умел торговать воздухом так, будто это золото. На этот раз он, как и всегда, хочет расширить доходную часть, минимизируя при этом расходы. Казалось бы, обычная схема купи дешевле, продай дороже, но в его исполнении это превращается в искусство. Он знает, как работать с человеческой жадностью и страхом.

Что ожидают от меня? Формальности, подписание, соблюдение бюрократии, подшивка документов в архив. Но я не ограничусь этим: проценты для него я подниму. Небольшая поправка в условиях и в итоге получим баланс: он по-прежнему в плюсе, но часть выгоды перейдёт в мои руки. Это не жадность, это порядок. Так сказать, налог в пользу того, кто держит систему на плаву.

Бизнес Кильцмона строится на международных поставках. Его главный козырь пересечение Серебряной Долины. Это место стало символом риска: слишком опасно, слишком много смертей и легенд, слишком дорого стоит сама попытка пройти. Люди понимают: если товар добрался через Долину, значит он уникален, значит за него можно требовать любую цену. Никто не торгуется, никто не задаёт вопросов спрос безоговорочно превышает предложение. И Кильцмон этим пользуется: он умеет поставить себя как посредника между жаждой и доступом к желанному.

Если спросить меня напрямую, чем я занимаюсь, ответ будет звучать почти невинно: «Инвестиции в будущее». Но это слишком упрощённо. По сути я архитектор сделок. Моя работа заключается в составлении контрактов для самых разных клиентов: от тех, кто только запускает своё дело, до тех, кто годами крутится на бирже труда и ищет новые пути роста. Мне всё равно, с какой позиции человек начинает: с нуля или с уже имеющегося капитала. Я умею делать так, чтобы система работала на него. Или против него, если он решит пойти против меня.

По факту я беру всё: от легальных сделок с ростом капитала до грязных, полулегальных комбинаций. Одним я предлагаю прямые решения бери, плати, пользуйся. Другим сложные многоуровневые конструкции, где деньги становятся не целью, а лишь инструментом. И вот тогда вступает в силу моя любимая часть правил: я могу оказать услугу бесплатно. Но это не милосердие. Это кредит доверия. Если в будущем мне потребуется что-то взамен, я приду за этим. И лучше вам молиться, чтобы вы не попытались отвертеться.

Здесь не действуют привычные законы общества. Это отдельная экосистема: кровь контрактов, плоть обязательств, дыхание взаимных страхов. Всё строится на одном на понимании, что каждая подпись под документом это не чернила на бумаге, а приговор. Не юридический, куда глубже. В мире, где честность давно стала роскошью, сделка со мной напоминает сделку с дьяволом. Разница лишь в том, что у дьявола вы хотя бы знаете цену.

Мне всегда было интереснее копаться в цифрах, формулах, расчетах. Для кого-то это скука, а для меня магия. Ты сидишь за столом, водишь пером по бумаге, двигаешь числа, а в итоге оказываешься кукловодом целой реальности. Одно движение в вычислениях и рушатся чужие надежды. Одна поправка в проценте и у кого-то начинается новая жизнь. В этом была власть, тонкая, невидимая, но куда реальнее, чем грубая сила оружия.

В детстве отец презирал мою склонность к этому. Говорил: «Вычисления удел низкого и среднего класса. Тебе уготовано большее, чем считать копейки за других». Он хотел видеть во мне продолжение своей линии, человека действия, властителя судеб, а не сухаря с книгами. И я послушался. Для меня он был ориентиром, тем, кто определял вектор моей жизни. Я шёл за ним, слепо, почти фанатично, потому что в доме не обсуждали приказы выполняли.

И куда это нас привело? Мать сгнила в могиле, отец исчез без следа, а я остался один на развалинах его амбиций. Иногда я шучу, что превратился в невротика с комплексами. На деле я стал свободнее. Сбросил оковы чужой воли. И даже если моё хобби играть с цифрами, было выброшено в темную яму вместе с детскими мечтами, оно всё равно осталось со мной. Осталось тихим оружием, невидимым козырем, который я прячу под кожей.

Сейчас мне двадцать четыре. И я самый богатый молодой человек в Банке Министерства. «Доки», официальная валюта, сыплются ко мне как манна небесная, будто сама система решила кормить меня из ладоней. Абсурд? Возможно. Но черт возьми, меня всё устраивает.

В Академии Норд, где правительство загоняло молодёжь в идеологические клетки, я не тратил годы на фанатичный бред, на фиктивные войны с фантомами, которыми нас пичкали, будто это настоящая реальность. Другие рвали жилы, искали «высший смысл», ломали кости в тренировках, лишь бы соответствовать образу «героев». А я? Я был предприимчив. Я видел, что все эти фантомные битвы ширма. За ней всегда стояли конкретные интересы: капитал, власть, контроль над массами. И если уж играть в эту игру, то не с мечом в руке, а с ручкой над контрактом.

Сегодня у меня есть всё, чего хотел отец, но другим путём. Влияние, власть, деньги, люди, которые зависят от моих решений. Только я достиг этого без его пафоса, без идеологии, без крови. Мои войны ведутся не на поле боя, а в таблицах и договорах. Но кровь там всё равно есть чужая. Только её не видно.

Я не забывал и про тренировки, холодный расчёт подсказывал: тело, это тоже инструмент, и его нужно точить. Физическая подготовка для меня была не фанатична и не театральна; это была фундаментальная обязанность: базовый политический капитал в мире, где сцена и цифры не спасут, если ты не в состоянии выдержать удар.Я выделял время как на силовую работу тяжёлые отягощения, акцент на взрывную силу и выносливость, так и на кардио, боевую технику и восстановление: сон, питание, контрастные души.

Тренировки планировались по циклам: фаза набора, фаза выдержки, фаза пиковой готовности. Всё было просчитано: пульс, время отдыха, соотношение белков и калорий, потому что любая физическая слабость это риск для операций и репутации. Тренировки превратились в терапию дисциплины: каждое поражение в тренировочном лагере напоминало о том, что абсолютной власти не существует, пока ты не выковал её собственными усилиями.

— Опять со своими бумажками дрочишь? — Аксель влетел в комнату, хлопнув дверью так, что стены дрогнули. Не утруждаясь снять ботинки, рухнул на кровать и накрылся подушкой, будто хотел задохнуться.

— Опять Ксинтия? Трахнула и выкинула? — лениво бросил я, не отрываясь от ноутбука.

Он выдернул голову из-под подушки и уставился на меня, глаза зло сверкают.

— Туше, урод, — процедил он. — Я, блядь, не понимаю: то у нас с ней всё как в порно, трахаемся до потери пульса, а на следующий день слышу «Акси, извини, у нас ничего не выйдет».

— Во-первых, сам урод, — отозвался я спокойно, пальцы продолжали стучать по клавиатуре. — А во-вторых, смирись уже: ей в тебе нравится только член. Хотя… я бы и это поставил под сомнение.

— Очень смешно, — фыркнул он, — всё, к черту, уйду в монастырь.

— Глядя на твой прикид, — ухмыльнулся я, — такое ощущение, что ты ещё с академии там завис.

— Эй! Между прочим, я познал свет. Так что моя религия неприкосновенна.

— Да-да, — пробормотал я, будто самому себе, — прошу прощения, святой отец.

Повисла густая тишина. Каждый уткнулся в свои мысли: он в разочарования, я в экран, пытаясь убежать от реальности.

— Ты, кстати, идёшь? — вдруг подал голос Аксель, чуть приподнявшись с подушки.

Я вскинул бровь:

— Куда?

Он глубоко вздохнул.

— Сегодня приезжает Штольц. Она посмотрит на наши труды за эти дни, а потом… у нас будет время у костра.

— Время у костра… — я фыркнул. — Звучит мило.

— Нет, серьёзно, время у костра! — он протянул это, будто сладкую песню. — Представь, как круто будет.

— Ага, а потом кто-то кого-то зарубит, и «время у костра» превратится в кровавое месиво, — я окинул его взглядом. — Но… черт, звучит реально охрененно. Ладно, я иду.

— Смотри-ка, настроение у тебя неплохое, да? — Аксель выглянул из-за моего плеча, заглядывая в экран. — Дай угадаю… это всё малышка Саперави?

Мои пальцы зависли, не дойдя до клавиши «контрл».

— Причём тут она? — я закатил глаза. — Если память меня не подводит, это ты бегаешь за задницей, а не я.

— Правда? — он усмехнулся, перекатывая кольцо на пальце и взглянув в окно. — А та ночь, когда твоя туша решила разбудить меня, чтобы выслеживать девушек, а потом велел забрать их с грёбаного кладбища и в итоге не пустил в нашу комнату? — бурчал он.

— Мне пришлось ночевать на диване в гостиной, — недовольно продолжил, на что я только, пожал плечами.

— В мире столько кокаина, а ты лезешь в мои дела?

— Я твой друг. Так что у меня есть все права требовать свой сон. — Он стянул мой ноутбук и с глухим хлопком закрыл крышку.

— А это моя месть. Так что поднимай свою отвратительную задницу, и пошли.

— Моя задница восхитительна, — ответил я с самодовольной ухмылкой.

— Ну да, как же! — он рассмеялся.

Мы вывалились из комнаты, смеясь так, что стены дрожали.

Гостиная представляла собой небольшую, комнату ну, максимум на пятерых человек. Нас же здесь сейчас набилось около десяти. Каждый устраивался, как мог, цепляясь за крошечные островки комфорта. Естественно, профессор, прибывшая ближе к полудню, заняла место во главе удобное кресло, которое за прошедшие дни было не гласно мое.

Мне же приходилось ютиться на диване. Удобно ли мне было? Нет.

Скажем мягко: моим габаритам требовалось куда больше места, чем то, что я получил. Но раздражало меня даже не это. Раздражало то, что в сотый раз Саперави оказалась буквально в нескольких сантиметрах от меня.

Её тыквенно-пряный аромат накрывал меня плотной волной, сильнее и навязчивее любого другого запаха в этой комнате. Он был везде, как и её волосы. Эти кудрявые, длинные, чертовски мягкие волосы, вечно оказывавшиеся там, где я меньше всего их ждал.

— Если в твои планы входило убить меня своими волосами, — процедил я, закручивая завиток её локона вокруг пальца и слегка дёрнув, — то у тебя это прекрасно получается.

Она резко обернулась ко мне, возмущённо фыркнув и убирая прядь с моего лица.

— Деверо, — произнесла она мою фамилию так, будто только что проглотила живого червя, — если бы я и решила тебя убить, — она ненадолго задумалась, а потом изогнула губы в хищной улыбке, — это было бы гораздо… изящнее.

Я лишь усмехнулся, не отводя взгляда от её лица.

— Изящнее, значит? — повторил я, склонившись чуть ближе. — Скажи честно, ты вообще хоть раз кого-нибудь убивала «изящно»?

Её глаза сузились, на секунду в них мелькнуло что-то опасное, и от этого внутри у меня странно кольнуло. Чёртова Саперави.

Она медленно откинулась назад, будто давая мне пространство, но при этом не переставала сверлить меня взглядом.— Если бы ты знал, Деверо… — протянула она тихо, почти мурлыча. — Но тебе, пожалуй, лучше оставаться в неведении.

От её голоса по спине побежали мурашки. И будь проклята эта тесная гостиная воздуха здесь и так не хватало, а рядом с ней стало вдвойне душно. Я демонстративно вздохнул, стараясь расслабиться, но запах её духов снова накрыл, такой густой, будто я проваливался в вязкий, пряный сон.

Я откинулся на диване, вытянув ноги насколько позволяла теснота, и усмехнулся тихо, с лёгкой хрипотцой в голосе.

— Знаешь, — сказал я, — а я думал, что твой стиль убивать всё, что попадается под руку.

Смех вырвался короткий, суховатый, словно пепел. Она побледнела на глазах: лицо, будто лишилось воздуха, на секунду дрогнуло, и в теле пробежала мелкая, нервная дрожь. Но тотчас Саперави сжала челюсть, собрала себя в одну секунду и вернула себе маску самоконтроля, аккуратную, как самое хрупкое стекло. В глубине меня что-то нехорошо ёкнуло; я понял, что сказал лишнее.

Она уставилась на меня и её голос вышел почти шёпотом, как будто слова были адресованы не мне, а ей самой:

— Может быть, я уже делаю это с тобой прямо сейчас.

Я хотел парировать, но заметил, что профессор, развалившаяся в кресле, слегка приподняла бровь, наблюдая за нами. Остальные тоже, кажется, краем уха ловили каждый наш обмен репликами. Атмосфера в комнате была натянута: разговор шёл о мелочах, а все чувствовали на самом деле речь о другом.

И я, чёрт возьми, тоже это чувствовал.

Всё. Чаша терпения треснула. Я резко перехватил её запястье и притянул к себе, так, что она едва не упала на мои колени. В комнате стало настолько тихо, что я слышал только её короткий вдох.

— Хватит играть, — прошептал я ей в самое ухо, так низко, что окружающие слышали только напряжённое дыхание.

Она замерла на секунду, потом хищно улыбнулась, глядя мне прямо в глаза. И в следующий миг не удар, не пощёчина, чего я ожидал… а поцелуй. Резкий, наглый, так, будто она хотела доказать мне своё превосходство прямо здесь, на глазах у всех.

Я ответил инстинктивно, вцепившись в её талию сильнее, чем следовало бы. Кто-то в комнате тихо охнул, профессор кашлянула, но, клянусь, в тот момент весь мир сжался до её губ, пряного запаха и тёплого тела, прижатого к моему.

Она отстранилась так же резко, как и наклонилась. Губы блеснули влажным огнём, в глазах плясал вызов.

— Вот так, Деверо, выглядит изящное убийство твоей психики, — сказала она, поправив волосы так, будто ничего не произошло.

Тишина тянулась несколько секунд, и только сердце у меня колотилось так, что, казалось, его слышали все.

Выругавшись, я провёл пальцами по своим волосам, растрепав их так, будто хотел вырвать с корнем. Закусил щёку изнутри до металлического привкуса крови. Я не понимал, что во мне преобладает: мерзкое отвращение, тупое раздражение или это ебаное, животное возбуждение, которое подло пробивалось сквозь всё. Отличный коктейль. Кажется, я окончательно поехал крышей. Можно хлопать в ладоши и закрывать этот цирк.

— Такое чувство, что весь мир тут в моменте, а один я в ахуе, — усмехнулся Аксель, явно наслаждаясь зрелищем.

— Видишь, милая, с тебя десять доков, — он ухмыльнулся и протянул ладонь к Ксинтии. Та посмотрела на нас так, будто готова прожечь дыру взглядом.

— Чёрт, Лекс, по закону жанра я должна была выиграть, — она недовольно надула губы.

— Подождите… Вы спорили на нас? — я выдавил из себя, чувствуя, как злость сжимает грудь.

— В их защиту скажу… не только они. Мы все поставили и все всрали, — обречённо вздохнула Сэм.

— Да, прости, Максимильян, — Никола пожала плечами и беззаботно улыбнулась, передавая деньги Акселю, за ней — и близняшки. — Просто показалось забавным.

— Но знаешь, чувак, я был уверен, что это ты её дожмёшь. А вышло наоборот, железная леди сделала тебя, — захохотал этот ублюдок, пересчитывая деньги.

У меня из горла вырвался низкий рык, непроизвольный, как у зверя.

— Да ладно тебе, дикарь, — лениво протянула Саперави, скользнув по мне взглядом, слишком долгим, чтобы быть случайным. — Я не заразна. Асти, ты же не ставила?

— Я была выше этого, — спокойно пожала плечами она. В моих глазах её рейтинг моментально вырос.

Я смотрел на весь этот балаган и не мог толком собрать мысли.

Мы, мать его, реально поцеловались.

В этом не было ничего, но это было слишком реально. И теперь каждый тут обсуждал это, словно мы всего лишь часть дешёвого шоу.

— Смотрю, вам пошло на пользу пребывание здесь? — холодный голос профессора прорезал комнату, мгновенно осадив всех. Смех стих. Все взгляды на неё.

— Я говорил, на меня можно положиться, — Аксель встал, сделал театральный поклон.

— Достаточно, — она махнула рукой. — Если я своими глазами вижу такой прогресс… значит, пора к делу.

Она задумчиво потерла подбородок.

— Сейчас выйдем на улицу. Вы покажете мне, что умеете. Дальше будем строить тренировки, исходя из ваших возможностей. А вечером — посиделки у костра. Всё ясно?

— Да, — разом откликнулись все.

Я же лишь сжал кулаки, чувствуя, как под кожей всё ещё пульсирует то самое блядское напряжение от поцелуя.

……

Профессор выстроила нас в шеренгу и, подходя к каждому, задавала уточняющие вопросы, какое у нас оружие и к какому классу мы принадлежим.

Мне ближе всего был рукопашный бой, поэтому я всегда был бойцом ближнего боя. Все громоздкие системы оружия казались мне не поворотными. Из того, что я готов был взять в руки, только пара пистолетов или кинжалы на крайний случай.

— Так, ещё раз, какое у тебя оружие? — профессор посмотрела на Николу.

— Пояс, профессор Равенна, — Никола смущённо потянулась к железному ремню, сделанному в виде чешуи. — Этот меч я сделала сама. Если его снять и пару раз встряхнуть... — каждое её слово сопровождалось действием: она сняла пояс и несколько раз сжала рукоять. В ту же секунду металл принял форму клинка простой на вид, но острый и продуманный.

Она подошла к дереву, что росло чуть в стороне, и одним движением меча провела такой идеальный срез, что ствол разделился пополам, словно бумага.

— Это металл из особого сплава, — Никола говорила быстро, с налётом гордости. — Когда проходили теории по составляющим парадигм, профессор Йор рассказывал о «квинтэссенции» — особых точках в теле, уязвимых для определённых резонансов. После долгих расчётов я поняла: аурит способен резонировать с этой квинтэссенцией. Проще говоря, чем сильнее рана, тем быстрее материал «сжигает» ткань. — Она вдохнула и, переводя взгляд на профессора, добавила. — Не идеализируйте его внешность, многие такие клинки выглядят скромно, но бьют куда глубже, чем кажется.

— Потрясающе, — сухо сказала профессор. Казалось, даже такая сдержанная похвала поразила Николу, она улыбнулась, будто получила намного больше, чем ожидала.

— Дарси и Даррен, — продолжила профессор, — чем вы меня порадуете?

— Эм... у нас дальний бой, — пробормотала Дарси, украдкой глянув на брата.

Тот отозвался быстрее:

— Мы — снайперы. Наше зрение фокусирует только на дальние дистанции. — Он поправил на спине тяжёлую винтовку. — Это винтовой штиль, специально спроектирован для парадигм. Если прицелиться точно в голову, расчётное разрушение происходит за 0,5 сотых секунды — и это без учёта нюансов. — Он аккуратно сжал ремень, как бы демонстрируя уверенность в своих словах.

— Хм, вполне, — коротко отозвалась профессор, оценивающе проводя взглядом оружие.

— Дальше по списку, Аксель? — она подняла на него взгляд. — Почему в моей ячейке пусто, ни одной грёбаной записи?

— Да, мэм, — он улыбнулся так, что это больше напоминало хищный оскал. — Там всё верно. Я летописец. Странно, что вы не знали.

Странно, да. Академия славилась оружейными классами и силой, но был ещё и класс летописцев тех, кто вел ключевые записи, считай, мозг команды. И, как ни дико, этим мозгом оказался Аксель.

— Не делай из меня дуру, — процедила Штольц. — Я знаю, кто такие эти чёртовы летописцы. И, не обижайся, но ты последний, кого я бы туда записала.

Она бросила слова. Он только засмеялся, играя пальцами с крестиком на шее.

— Я всегда делаю то, чего от меня никто не ждёт, — сказал он, глядя прямо на меня. Я кивнул. Знал: что бы он ни сотворил я прикрою. У нас так. Он вытворяет, я разгребаю.

После долгой паузы он добавил, уже тише:

— Это у меня такое хобби.

Профессор промолчала и переключилась на Сэм, пока та самодовольно распиналась о том, как круто умеет обращаться с оружием. А я стоял и думал: каким бы ни был Аксель, я доверял ему жизнь. Этот парень чистая энциклопедия по тактикам. Родители мечтали видеть его врачом, но, если честно, он скорее кого-нибудь грохнет, чем вылечит. И вот тут, в нашем аду, риски, кажется, наконец-то себя оправдывали.

Потом очередь дошла до меня и гончих. Быстро покончив с лишней болтовней, мы перешли к более насущным вопросам. Разговор оказался далеко не простым: профессор приехала сюда не просто так. Она принесла новости, которые сразу заставили сердце биться быстрее, сегодня наш последний день в этом богом забытом домике.

Завтра возвращаемся в город, и впереди дни, набитые тренировками и дисциплиной.

Руководство решило, что пока рано отправлять наше новое поколение на аванпост. Причина проста: мы ещё не готовы. Академия точнее, директор и профессора, должны создать для нас суровые условия практики, максимально приближённые к настоящим «красным точкам». Решение было принято однозначно: до бала ни шагу в Серебряную долину.

До бала нас ждёт настоящая подготовка. Придётся работать над выносливостью и силой, оттачивать навыки стрельбы и обращения с оружием, участвовать в спаррингах и сражениях с другими командами, изучать тактику и оборону. И ещё симулятор, который пройдёт проверку специалистов, прежде чем нас к нему допустят.

Каждый день будет испытанием. Тут слабые быстро отсеются, сильные закалятся.

Я знаю одно: я готов встретить это лицом к лицу. И, кажется, гончие тоже готовы.

— Деверо, — Саперави была так близко, что я чувствовал ее дыхание. Я завис, словно мой мир остановился.

— Какого? — Я быстро тряхнул головой, пытаясь прийти в себя. — Что случилось?

Она неопределенно пожала плечами.

— Ты, кажется, завис на мгновение. — Саперави сделала шаг назад и постучала носком ботинка по земле, собираясь с мыслями. А я, пока она молчала, непроизвольно начал ее рассматривать. Миниатюрная, вот какая она была. Даже мои последние воспоминания о ней не шли в сравнение. Пышные, вездесущие волосы, темно-каштанового цвета, отливающие серебром на солнце. Чертовски большие глаза, напоминающие по цвету скошенную траву, а ее взгляд иногда походил на взгляд испуганного оленя, который она иногда позволяла себе. Веснушки, обрамляющие ее лицо интуитивно хочется их пересчитывать, каждый раз сбиваясь со счета. Я перевёл взгляд на губы и застыл, как школьник не понимая, откуда у меня такая слабость к ней. Я должен ее ненавидеть, презирать, да, блять, удушить за то, что она сделала. Но в голове роилось только одно, прижать её губы к своим и затянуться её запахом, как наркоман, который нашёл долгожданную дозу.

— Прости меня… — её голос звучал, будто через ватный слой, я пару раз моргнул и сфокусировал взгляд на её глазах.

— Повтори? — едва слышно спросил я.

— Деверо, ты издеваешься? — в её голосе мгновенно проснулась злость. — Хочешь применить технику «я не услышал в первый раз, повтори»? Я не буду это повторять.

Она встала в боевую позу и смотрела на меня с вызовом.

— Окей, я расслышал. Но за что? — не сразу спросил я

— Поц… — Она прокашлялась и выпалила скороговоркой: — Простименязапоцелуй. Наступила тишина. Мы просто стояли и молчали. Впервые я пожалел, что рядом нет Акселя — его насмешливый взгляд всегда разбавлял моё сумбурное состояние.

— Удивительно! Саперави и извинилась. Пойду запишу в календаре, — усмехнулся я, на что она возмутилась.

— Так и знала, что не надо было! — фыркнула она.

Она повернулась, собираясь уйти, но я схватил её за локоть. Не знаю, что за порыв взял меня не мог объяснить. Её лицо выразило вопрос: «Что тебе ещё нужно?»

— Убери руку, — прошипела она.Я сжал сильнее, притянул её ближе, так что её щёка коснулась моей. Она напряглась, но не вырвалась.

— И не подумаю, — прошептал я, облизывая губы, и наклонился так, чтобы её ухо оказалось напротив моих губ. — Александрия… ты мой дурной азарт.

Она вздрогнула от имени, и я улыбнулся ещё шире. В ту же секунду отпустил локоть — и она отскочила, будто ударил током.

— Думаю, — добавил я холодно, — я придержу тебя, около себя.

В её взгляде мелькнуло раздражение, но и что-то ещё ранимая, опасно близкая теплота, которую я почувствовал всем телом. Мы оба знали, что между нами никаких простых линий: только искра, что может либо сжечь нас до тла, либо оставить шрамы на долгое время. Я ощущал, как пульс учащается, как ударил в кровь жар и на секунду мир сузился до дыхания Саперави и запертых в ней слов, которые она ещё не решилась произнести.

Глава 10

[Архивный документ № 47-А]

Статус: рассекречено частично

Отправитель: не установлен

Адресат: не установлен

Дата: отсутствует

«А я предупреждала, что будет больно. Но никто не послушал».

(Конец фрагмента. Оригинал повреждён.)

Ксинтия

Мои глаза закатились от резкого толчка, и на миг мне показалось, что я сейчас просто воспарю над столешницей, о которую билась моя голая задница. Чёрт, я бы соврала, если бы сказала, что это было худшее решение лечь под него. Но если копнуть глубже… может, именно так оно и было. Но чёрт, когда его тело вламывалось в меня снова и снова, кто я такая, чтобы отказаться? Монашка? Нет. Я жадная сука, которой мало.

Трусики беззащитно болтались на одной ноге, так и не сползшие до конца, бюстгальтер сдавливал талию, а топ вообще валялся у холодильника. Всё это потеряло смысл, стоило ему коснуться меня.

— Боже… Аксель… ещё… — простонала я, когда его рот жадно сомкнулся на моём соске.

— Чёрт, детка… так и оторвать можно, — прохрипел он, сильнее прижимая меня к себе. Его движения — то резкие, то мучительно замедленные — взрывали меня волнами наслаждения.

— Быстрее… Аксель… — выдох сорвался стоном,

— Тише, детка, — прорычал он, впечатываясь в меня глубже. — Или я разорву тебя к чёрту.

Я выгнулась, ногтями раздирая его спину до крови. В голове гул, из горла вырывались звуки, больше похожие на всхлипы. Он был не человеком зверем, который владел мной целиком.

— Громче, Кси… — его пальцы сжали мою челюсть, заставляя смотреть в его тёмные глаза. От этого взгляда я тонула, задыхалась, теряла волю. Хотя понимала: мне нельзя позволять себе такую слабость.

Я впилась в его губы, кусала, вылизывала, сливалась в яростном поцелуе, будто наказывая и его, и себя. Наши языки сцепились в диком ритме, дыхание сбивалось. Это был не поцелуй яростное столкновение зубов и языков.

Моя ладонь скользнула вниз, но он перехватил её и прижал к стене. Вместо этого его палец грубо нашёл мой клитор. Агрессивные круги, сильные толчки, удары по самой чувствительной точке. Мир рванулся, и я жалобно поскуливала, как раненное животное, кусая его за шею, оставляя синяк с кровавыми точками. Я потеряла связь с реальностью.

— Кончай, малышка, — его горячее дыхание разливалось по моему уху, губы то и дело касались лица, щёк, висков. Его движения текли по кругу плавные, ускоряющиеся, снова плавные, будто он сводил меня с ума намеренно.

Щипок за клитор и я разлетелась, рассыпавшись на крики и судороги. Голова откинулась на холодную стену, дыхание вырывалось из меня короткими рывками. Но даже в этой агонии я не могла отвести глаз от Акселя. Его взгляд скользил по моему телу, будто поклонялся ему, задерживаясь на том, как он медленно выходит из меня.

Он улыбнулся, мальчишески, искренне, и поднял глаза.

Он наклонился за поцелуем, мягким, почти нежным… и именно это добило меня. Сердце сжалось, я не выдержала отвернула лицо, подставляя щёку.

Его губы едва коснулись моей щеки. Я упрямо избегала его взгляда знала, что в этих глазах найду слишком много того, чего боюсь. Его голова бессильно опустилась на мое плечо, и, разочарованно хмыкнув, он помотал головой, словно ребёнок, которому отказали в желанной игрушке.

— Отворачиваешься? — его голос звучал низко, хрипло, срывался на рычание. — Серьезно, Ксинтия? Я не стою даже проклятого поцелуя?

Он резко, но не грубо, развернул мою голову, пальцами мягко вцепился в волосы, вынуждая встретить его взгляд.

— Я тебе уже говорила… — слова застряли у меня в горле, но я выдохнула их, как яд, — у нас нет будущего.

Я отстранила его руку, спрыгнула с кухонной столешницы, поправляя сбившийся лифчик и трусики. Оглядев комнату, я искала юбку, словно это было важно. Но на самом деле я пыталась найти любой повод вернуться к реальности, к холодной, безопасной реальности.

— Значит, для тебя я просто ебаная игрушка? — его слова ударили, как пощёчина. Я уже готова была взорваться, но замерла. Он стоял напротив: голый, растерянный, потерянный. Это зрелище пронзило сердце, сжав его в сухой изюм, который я так ненавидела.

Прикусив губу, я подошла к нему. Моя ладонь легла на его грудь, выводя круги, оставляя едва заметные царапины. Пыталась передать прикосновением то, что не могла выразить словами.

— Встретить тебя… — голос дрожал, слова ломались — это как впервые услышать песню, что резонирует с каждой частицей моей души.

Я поцеловала его в щеку, осторожно, почти по привычке. Он обнял меня, прижимая к себе. Его тепло, запах, ощущение силы и уязвимости одновременно… Всё это одновременно пугало и притягивало до дрожи.

— А моя душа давно уже твоя, с первой минуты, как я тебя увидел, — его улыбка с ямочкой на подбородке, прищур глаз всё это грозило сломать мои стены, возведенные с таким трудом.

Собрав последние остатки воли, я произнесла:

— Аксель… прости. Но этот разговор ни к чему не приведёт.

Он нахмурился, его руки исчезли с моей талии.

— Помнишь наше обещание? — спросила я тихо, но так, что его сердце замерло.

— Помню, — выдохнул он.

— Либо секс, либо ничего. Полутонов не будет. — Он опустил голову, сжав губы.

Я кивнула. В кухне воцарилась тишина, прерываемая лишь равномерным гулом холодильника. Мы стояли так, не двигаясь, минут пять. Он молча одевался, а я пыталась сосредоточиться на узоре плитки и заново открывала для себя содержимое полок, будто кухня внезапно стала самой увлекательной комнатой в мире.

Но взгляд всё равно раз за разом возвращался к нему. Его синие волосы переливались при каждом движении, тело выточенное, атлетичное, будто из мрамора. Длинные пальцы, лёгкие, почти музыкальные в жестах. Всё в нём будило во мне детский восторг, словно ожившего принца из моих лучших сказок.

Но сказка обрывалась без конца, без завершения. Только начало и середина. А зачем середина, если не будет конца?

У двери он задержался, обернулся через плечо. Его взгляд снова поймал меня, и я невольно улыбнулась.

— Улыбнулась… и я забыл, что хотел сказать, — усмехнулся он. — Безнадёжен, да?

— Нет, — ответила я тихо. — Просто мы встретились не в той реальности.

Он не ответил. Лишь кивнул и вышел. Я осталась, прислонившись к столешнице, где несколько минут назад чувствовала себя самой счастливой женщиной в мире. И горько всхлипнула, ощущая пустоту, которую нельзя было заполнить ни словами, ни прикосновениями, ни воспоминаниями.

И в этом осознании была одновременно боль и странная, холодная свобода. Сказка осталась незавершённой, но, быть может, это был единственный способ сохранить себя.

….

Еще в детстве я обожала сказки о принцессах. В них всегда было что-то завораживающее: баллы, наряды, прекрасные герои, вечные обещания счастья. Но моей любимицей почему-то была именно Рапунцель. До сих пор не могу объяснить отчего именно она. Вроде бы странный выбор: девушка, заточенная в башне сумасшедшей старухой. Но я никогда не воспринимала это как оковы. Ее плен казался не настоящим, временным, словно иллюзией. Да, украли у нее детство, да, лишили семьи, но она не оставалась в одиночестве рядом была хотя бы эта странная женщина. А главное в ее истории всегда был свет, всегда был выход. Рапунцель в моем воображении не была жертвой, она была символом свободы, которая рано или поздно находит дорогу.

Я могла часами представлять, как кружусь в роскошных платьях на балах, как за руку меня ведет принц, и в тот самый поворот танца наши взгляды встречаются, и все вокруг исчезает. И потом свадьба, путешествия, приключения, как в волшебной книге без конца. В детстве мир и правда кажется эфемерным, сотканным из прозрачных нитей, в которых нет черного и белого, а только бесконечная сахарная вата всех оттенков радуги. Там все возможно.

Но почему же реальная жизнь оказалась иной? Почему она не стала продолжением сказки, а превратилась в кошмар, в котором даже радужные сны меркнут? Я, которая всегда тянулась к светлому, к мягкому и сахарному, почему я оказалась по другую сторону, где мир окрашен не в розовые оттенки моих волос, а в кроваво-красный налет?

Этот вопрос можно задавать себе снова и снова, бесконечно. И все равно не находить ответа.

Выйдя на улицу, я привычным маршрутом направилась к своему любимому месту. Сегодня не хотелось видеть никого ни разговаривать, ни тем более натягивать милую улыбку. Хотелось просто остаться наедине с самой собой, услышать собственные мысли и дать им наконец-то развернуться.

Погода была удивительно тихой и ясной предвестницей скорого снега. Воздух звенел свежестью, и казалось, что стоит только вдохнуть поглубже — и внутри зашуршат последние осенние листья, обрываемые ветром. Сухие кроны деревьев скрипели вдалеке, и в каждом порыве чувствовалась близкая перемена, зима уже стояла на пороге.

Ловкими движениями я взобралась на черепичную крышу дома. Там меня ждал плед теплый, чуть выцветший, но уже за пару дней по-своему родной. Даже, подумываю, ухватит его, когда будем уезжать. Его оставили девочки во время нашего заезда сюда, и с тех пор он стал частью этого места.

У каждой из нас была своя точка уединения: маленький уголок, где можно было спрятаться даже от самых близких. Негласное правило звучало просто, если кто-то уже там, значит, тревожить не стоит.

Лекси чаще всего пропадала в библиотеках: закапывалась в книги без картинок, с таким серьезным видом, будто там скрывались ответы на все вопросы мира. Она могла часами бормотать себе под нос, обсуждая с самой собой прочитанное. Астрея ее полная противоположность. Она тянулась к земле, к живому. Стоило ей погрузиться в свои размышления, как руки сразу находили дело: перебирали землю в горшках, поправляли стебли цветов, высаживали новые ростки. Настоящая ботаничка.

А мое место всегда было наверху крыша, башня, холм, любая возвышенность. Здесь ветер перебирал мои волосы, касался кожи, щек, пальцев. Здесь дыхание становилось глубже, словно лёгкие наконец-то избавлялись от той воображаемой сырости и затхлости, которую я таскала в себе так долго. Может, это и была иллюзия, но разве имело значение?

Высота всегда дарила мне чувство свободы. Взгляд не упирался в стены или ограждения только горизонт, только бесконечный выход во все стороны. Ни клеток, ни барьеров. Лишь открытое небо.Я любила эти места.

Однажды я спросила Лекси, что значит имя Ксинтия.

— Хочешь знать значение своего имени? — она подняла взгляд от книги, устроившись на диване, и вопросительно посмотрела на меня. — Но зачем?

Я не знала, что ответить. Просто стало интересно.

— Любопытство, наверное, — пожала я плечами и опустилась рядом, мягко улыбнувшись. Слегка наклонилась к ней, положив голову на плечо.

Повисла минута тишины. Александрия аккуратно закрыла книгу, оставив закладку между страниц, и, устроившись удобнее, заговорила тихо, почти шёпотом:

— Это имя древнее городов. Древнее историй, которые рассказывают звёзды.

— Вау, я, похоже, старушка, — рассмеялась я, и её уголки губ тоже дрогнули в улыбке.

— Когда-то, на острове Делос, на горе Кинф, родилась богиня Артемида охотница, хранительница Луны. С тех пор её называли Кинфия, или Ксинтия, — продолжала Лекси, проводя пальцем по колену, словно вырисовывая слова в воздухе.

Я слушала, и её голос будто рисовал передо мной ночное небо.

— Значит, твоё имя несёт в себе её свет. Ты, как Луна. Не солнце, которое ослепляет и требует поклонения, а та, что мягко освещает путь в темноте.

Я хотела возразить. Всегда мечтала быть солнцем. Но солнцем была она Александрия. С первой встречи всё в ней кричало о силе, тепле и защите. Она притягивала к себе, словно яркая звезда, и мы с Асти держались за этот свет, как за единственную опору. Вот такая была Александрия Саперави и это лишь малая часть её.

Я так погрузилась в мысли, что чуть не упустила продолжение:

— Не все будут тебя понимать. Для кого-то ты останешься холодной, далёкой, таинственной. Но именно в этом и есть твоя сила. Ты не идёшь за толпой, ты ведёшь тех, кто осмелится довериться ночному свету.

Её голос был мягок, убаюкивающий, сильнее любых сказок.

— Твоё имя напоминание: твой путь не небесный и не земной. Ты на границе. Между светом и тьмой. Между тайной и откровением. — Лекси склонила голову и коснулась лбом моего виска.

— Ты Ксинтия. Рождённая под луной. Хранительница тайн. Независимая и вечная.

Шёпот её слов остался во мне, словно ветер, коснувшийся волос. Я и не заметила, как по щеке скатилась холодная дорожка слезы. У меня не было сил стереть её. Все силы уходили на то, чтобы хранить тайну.А ведь в этом она и была права: я действительно была хранительницей тайн. И это была самая тяжёлая из всех моих нош.

Я знала, на что иду. У меня никого не осталось, кроме Астреи и Александрии. Значит, выбора у меня тоже не было. Хотя, если честно, это и не выбор вовсе это судьба. Судьба, в которой я не могла бы поменять ни секунды своего дыхания. Всё, что мне оставалось, подняться и покорять время.

А время единственный настоящий ресурс. Либо сейчас, либо никогда. «Потом» не существует.

С недавних пор я жила по этим правилам. Забирала у жизни всё, что она бросала мне в руки. Даже если оно не предназначалось для меня, я вырывала с корнями. Я такой человек. В чужой сказке мне редко выпадала роль принцессы, чаще злодейки. Иногда приходится быть плохим героем, и кажется, именно так вышло с Акселем.

Я понимаю: поступаю подло, мучаю его. Не обещаю ничего взамен его открытых чувств. А он достоин большего, чем просто близость. Но каждый раз снова и снова выбирает именно её, чтобы оставаться рядом. И каждый раз это ломает мне сердце. Даже сейчас, сидя на крыше, я вижу, как он выходит во двор вместе с придурком Деверо. Они о чём-то весело переговариваются, и Аксель, как всегда, подкидывает свои никому не смешные шутки. Но, чёрт, смеяться всё равно хочется.

— Эй психопатка! — снизу доносится голос Деверо. Смотрю на него и внутри поднимается волна тошноты.

— Как поживает ваше светлейшество? — тянет он нарочито, коверкать моё имя у него стало привычкой. Он знает, что это бесит.

— Чудик, — отвечаю я с напускной нежностью и улыбкой. — Ты случайно не потерял где-то свою кость? А то пасть у тебя всё никак не закрывается.

Придурок смеётся, и, конечно, показывает мне палец вверх.

Я фыркнула и откинулась на холодный бетон крыши. Сверху всё видно иначе: люди снизу кажутся маленькими, их смех приглушённым, их жизни чужими. Иногда мне кажется, что и я сама такая же маленькая и смешная, только сверху себя не увидишь.

Аксель снова что-то сказал, и они оба разразились смехом. Он чистый, заразительный, такой, что способен согреть даже самую ледяную ночь. И именно поэтому он опасен для меня. Потому что стоит мне позволить себе хотя бы на миг поверить, что этот смех может принадлежать мне, и я рухну. Сгорит всё, что я так тщательно строила вокруг себя: стены, маски, эта броня, за которой я прячу собственное дыхание.

Потому что я не уверена, готова ли признать правду: между нами это случилось. Быстро, остро, неотвратимо. Слишком взаимно, слишком по-настоящему. Так звучало обреченность ситуации.

— Эй, милая! — орёт снизу Аксель, задрав голову так, что волосы его почти лезут в глаза. — Спустись уже, а то заморозишь свою шикарную задницу!

— Вы отвратительны, — бросает Деверо с ледяной скукой в голосе, даже не пытаясь скрыть своего показного отвращения, хотя я знала ему глубоко плевать на все, в нем поднимался интерес только, когда рядом была моя Лекси. Я лениво провела взглядом по ним обоим.

— Идите к чёрту, — сказала я, оставаясь на месте и прикрыв глаза, позволяя ветру играть с моими волосами.

Мир словно замер. В этой секунде было что-то хрупкое и настоящее: холодное небо, шумное дыхание города где-то внизу, прикосновение ветра к коже. Будто время действительно остановилось… но оно всегда идёт дальше. Оно не прощает задержек. Я знала это лучше, чем кто-либо другой.Я знала: рано или поздно придётся подняться и идти, куда бы ни вёл этот неумолимый путь. И, может быть, именно ради таких мелочей я оставляла Акселя рядом. Его голос, его нелепые шутки, его неугомонная настырность… и то, что он никогда не скрывал своих чувств. Всё это, чтобы напоминало мне: я всё ещё жива.

Опустив взгляд, я поняла, что они уже ушли. Думаю, и мне пора засиделась я тут.Через окно пробралась в нашу комнату, пусто. Пришлось идти на поиски двух неугомонных носительниц половых признаков женского типа.Ха! Смешно…Боже, я и мой идиотский юмор. Меня в детстве явно роняли.

Минут через пятнадцать наконец нашла их в библиотеке. Ну конечно… где же ещё? Сидят, шепчутся о чём-то с серьёзными лицами. И мне это сразу не понравилось.

— У вас тут заговор? — спросила я на подходе, даже не обратив внимания на их напряжённый вид. — Если да, я даже знаю, против кого его можно устроить. Недавно видела Деве...—

Договорить не успела: с двух сторон вцепились в локти, усадили рядом, наклонили к столу.

— Кси, свинка, помолчи, — прошипела Астрея.Ну подумаешь, хрюкаю во сне. Прицепились же…

— Сколько повторяла, сама ты свинья! — рявкнула я, толкнув её под рёбра. Завязалась мини-драка.

— Эй, прекратили! — вскинулась Лекси. Вскочила, схватила нас обеих за уши.

— Тишину поймали. Так, Ксинтия, где ты была? Мы тебя обыскались.

— Я была на крыше, — только и сказала я.

Они переглянулись. Знали: если я выбираюсь на крышу, значит, что-то произошло.

— Всё нормально? — осторожно спросила Асти.

— Это Аксель? — добавила Лекси.

— Девчат, ну чего вы… Всё хорошо. Подумаешь, опять вынесли мозг после крышесносного секса, — сделала вид, что всё в порядке, но по их лицам было видно не купились. — Правда, скажу, если что-то будет не так.

И, чтобы отвлечь их, я вскинула бровями:

— Тем более, Лекс, ты до сих пор не призналась, что у тебя с Деверо?

Астрея в такт энергично закивала.

Александрия зависла, потом будто «перезагрузилась» и уставилась куда-то в пространство.

— Вообще-то, мы тут не для этого, — уклончиво произнесла она.

— Для этого всегда есть время, — не отставала я, прикусывая губу.

— Да, в принципе, ничего… — нехотя ответила она. — От него волнами исходит агрессия.

Сказала и замолчала. Явно что-то утаила. Ну да ладно… у каждого свои секреты. Я мягко улыбнулась и накрыла её руку ладонью.

— Знаешь, Лекс… скажу только один раз.

Она нахмурилась, посмотрела то на меня, то на Астрею, которая тоже странно меня разглядывала. Я вздохнула.

— Глаза никогда не врут. Как бы ты ни отрицала, правда всё равно выйдет наружу. И помогут именно глаза.

— Ты же умная, Александрия. Помнишь, я всегда задавала тебе один вопрос?

— Помню.

— Как определить, что человек влюблён?

— Просто, — тихо сказала она. — Влюблённый действует против собственных интересов.

— Правильно.

— Стоп. Ты утверждаешь, что Максимильян влюблён в нашу Александрию? — подала голос Астрея.

Я рассмеялась и покачала головой.

— Не сейчас, — уклончиво бросила я.

— Ну ладно… Тогда кто-нибудь объяснит, что это за сбор? — я перевела тему в более безопасное русло и уставилась на них обеих.

Лекси не сразу ответила. Она потянулась к книге, медленно захлопнула её, будто пыталась выиграть время.

— Мы обсуждали кое-что важное, Кси, — наконец сказала она. — И тебе это тоже придётся знать.

Я изобразила удивление:

— О, так у нас реально заговор? А я-то думала, это просто девчачьи секретики уровня "кто первый влюбился в мудака".

Астрея закатила глаза, но улыбку не скрыла.

— Если бы всё было так просто…

— Ага, — вставила Лекси, — слишком просто, чтобы быть правдой.

Они переглянулись. У меня внутри неприятно кольнуло: вот оно, это ощущение, когда двое что-то знают, а ты нет.

— Вы меня пугаете, — сказала я, стараясь сделать голос лёгким, но вышло напряжённо. — Ладно, выкладывайте.

Астрея прикусила губу, наклонилась ближе.

— Лекси… — Астрея произнесла почти шёпотом, — написала в своём дневнике… бессознательно… что все ответы в зоне 0.

Меня невольно дернуло в сторону.

— Ты чего? — Лекси резко обернулась.

— Ничего… просто судорога после крыши, — я пожаловала плечами, сжимая юбку под столом, словно это могло удержать меня от падения.

Я взглянула на Александрию.

— Значит, это не ты написала? — спросила я.

— Оно… само написалось, — она пожала плечами и начала ходить туда-сюда по комнате, словно пыталась найти в движении ответ на вопрос, который висел в воздухе.

— Я… я не знаю, — начала она, наконец остановившись, — я просто отвлеклась, когда мы шли на поляну тренироваться. Села возле дерева, слушала разговор близнецов с Акселем… что-то про его родителей… а потом подошла Сэм и показала на надпись.

Лекси глубоко вздохнула и устремила взгляд на полку, словно там можно было найти доказательство того, что она невиновна.

— Клянусь… я её не писала.

— Ладно, — сказала я, отводя глаза, — это ещё интригующе, чем всё остальное, что у нас есть.

— Именно поэтому мы здесь и сидим, — добавила Астрея, протягивая мне стопку документов Картера. — Пытаемся хоть что-то понять.

С каждым её словом голова начинала раскалываться всё сильнее, будто сам смысл этих бумаг тянул меня на дно.

— Я думала, что это может быть связано… Точнее, я уверена: это связано с нашей потерей памяти, — она снова водила пальцем по коленке, будто пытаясь пробудить старые воспоминания. — Как будто та я, которая помнит, пытается помочь нынешней мне. После того случая я пыталась ещё раз вернуться на то место, найти хоть какие-то зацепки, или просто абстрагироваться на чем-то знакомом. Но это не дало ничего. Полностью.

Я слушала, но в голове гудели помехи, как радио без антенны. И на самых задворках сознания шептал мерзкий голос: «Слишком рано… Риск… Риск… Риск…»

— Ксинтия? — голос вырвал меня из транса. Я подняла взгляд, и в мою сторону смотрели её глаза.

— Прости… — слова застревали в горле. — Всё это… слишком шокирующее.

Я кивнула самой себе, вытирая потные ладони об юбку.

— В общем, у нас куча несостыковок, — подвела итог Астрея, опустив голову на стол.

— Нам нужно попасть в Зону-0, — добавила Александрия, и её слова ударили по комнате, как гром.

— Что?! — её взгляд стиснул нас с Асти в оцепенении.

— Подожди, Лекс, — начала Астрея. — Есть слишком много факторов, которые нас ограничивают.

Я кивнула и добавила сама:

— Во-первых, без Академии нам туда вход воспрещён. Во-вторых, мы даже не знаем, что там происходит. В-третьих, это самая опасная зона — ты это знаешь как никто другой. — Я посмотрела на неё. Столько слов, а правды нет. Браво, Кси, подумала я и продолжила:

— В-четвёртых, всё, что мы нашли, не даёт полноценной картины.

Александрия молчала, глядя в потолок, пока её голос сам не прорвался наружу:

— Я начала замечать это примерно год назад. Как только начала искать информацию о катастрофе 2100: кто был замешан, что произошло, кто был ключевой фигурой, а кто пешкой. — С каждым её словом во мне поднималась тошнота, рот наполнялся вязким вкусом сытхлости и горелой плоти.

— В книгах, которые я брала, появлялись вырезки, страницы с засекреченной информацией. Если раньше я не понимала, что это за чертовщина, то теперь знаю. — Она замолчала. Мы с Асти сидели неподвижно.

— Есть другая сторона, — продолжила Александрия тихо, но с напряжением в голосе. — Она явно хочет, чтобы я что-то вспомнила. Она ведёт меня туда, где всё началось. И это, чёрт возьми, точно Зона-0. Начало катастрофы. — Она выдохнула, словно сбросила тяжёлый груз, и на мгновение тишина в комнате стала ощутимо осязаемой.

Комната была погружена в сумерки: слабый свет от лампы на столе бросал длинные тени, стены были покрыты пятнами сырости. Запах старой бумаги и подгорелой пищи висел в воздухе, смешиваясь с металлическим привкусом паники. Я ощущала, как в груди сжимается что-то твердое, будто сама реальность сжималась вокруг нас.

— Я это понимаю, Лекс, правда понимаю, — мой голос был ровен, но в нём слышался стальной оттенок. — Но я не готова рисковать вами.Я склонила голову, чтобы они не увидели мой лихорадочный взгляд. — Так что прошу: давай притормозим с Зоной-0, хорошо?

Я посмотрела на неё жалобным взглядом.

— Кси… — начала Астрея, но я перебила.

— Обещай, ладно? — давила я до последнего. — Скажи ей, Астрея. — Я пошла с козырей, не оставляя им пространства для сомнений.

— Это действительно нецелесообразно, Лекс, — уверенно ответила та. — Я понимаю, как ты хочешь найти ответы, и мы тоже их хотим. Не подумай, что мы боимся или что-то в этом роде, но давайте сначала узнаем больше. Тем более сегодня приезжает Штольц, а потом мы в любом случае вернёмся в город.

Я снова взяла инициативу в свои руки.

— А там уже будем действовать по схеме: гончие, убийства, информация, — сказала я тихо. — Да, многие могут погибнуть в процессе. Это ужасно. Но если нам удастся вытащить первопричину списки, имена, координаты входов. Мы сможем остановить больше боли в будущем. Главное для меня выживание вас двоих. Я могу принимать на себя риск, если вы останетесь в тылу.

В библиотеке повисла тяжёлая пауза. Свет лампы выхватывал лица, и каждый видел в отражении последствия этого плана: моральные компромиссы, долгосрочные опасности и шанс на крупицы правды.

— Обещай, — прошептала я снова, мягче, но с железным намерением. Это было не требование это было условие: без обещания я не пошла бы дальше.

— Обещаю, — ответила Александрия. И как только я услышала то, что хотела, внутри меня стало значительно спокойнее.

— А чего такие серьёзные? — голос ворвался в комнату, как холодный порыв ветра. В проёме стояла Саманта, развалившись на косяке двери: высокий силуэт в потёртом кожаном плаще, руки беспечно свисали вдоль туловища. По глазам сразу видно: человек надёжный, способный подставить плечо. Мой взгляд невольно задержался на кобурных ремнях по обеим сторонам бедер болтались револьверы, у пояса маленький боевой нож. На щеке, чуть ниже скулы, бросалась в глаза татуировка латинская «IX».

Астрея откашлялась, кончиком пальцев поправляя выбившиеся пряди волос. Она встала чуть напряжённо, но словами выдала привычную лёгкую невозмутимость:

— Ничего, просто обсуждаем, сколько раз Ксинтия облажалась, — проговорила она так, будто это был тривиальный расчёт в игре, и, подмигнув мне.

В голове мелькнула едва скрытая мысль: «Вот сучка».

Я встала со стула, решив сыграть роль ироничного обвинителя, и ухмыльнулась:

— Да, я снова обидела вашего мальчика, сожалею.

Саманта рассмеялась, коротко и по-военному, и вопрос её прозвучал уже без тени сомнения:

— Акселя? Чтоб его обидеть, нужно будет бомбу скинуть на его дом.

— Он что, и правда настолько розовый? — усмехнулась Лекси, проходя мимо. Мы автоматически двинулись следом, будто её движение задало ритм всей группе.

— Ну, в каком-то смысле он и правда дурачок, — бросила Сэм, скосив на меня взгляд. Я лишь вопросительно поднял бровь в её сторону, ожидая пояснений.

— Не повезло ему, — вздохнула Лекси, и в её голосе впервые прозвучала не насмешка, а почти жалость. — С такой наивностью по жизни будет тяжело.

— Согласна, — обречённо кивнула Сэм. — Прикрываю ему задницу, как могу.

Они переглянулись и почти синхронно усмехнулись в их голосах, в этом коротком обмене репликами, вдруг прорезался какой-то общий тон, будто нашёлся у них невидимый внутренний резонанс.

Спустя пару часов можно было наконец выдохнуть. Последние мгновения в этом, считай, захолустье… хотя нет, так говорить несправедливо. Мне здесь и правда понравилось. В этом месте было что-то от безопасного уголка, нетронутого суетой. Оно позволяло просто жить моментом: наслаждаться атмосферой, знакомиться с новыми людьми, узнавать их ближе. Но у любого уюта есть срок всё когда-нибудь заканчивается. Поэтому сейчас хотелось лишь одного: провести оставшееся время как можно лучше.

Мы разбились на небольшие группы.

Группа А — Никола, Дарси и Астрея, вызвались заняться готовкой. Пожалуй, это был единственный правильный выбор: оказалось, что только они умели готовить так, чтобы еда не превращалась в чёрное угольное недоразумение. Шансы остаться в живых заметно росли, если держать подальше от кухни Сэм, которая сама призналась, что её блюда лучше сразу хоронить.

Группа Б — Даррен, Сэм и я занялись подготовкой места: расставляли, где только можно, всё, на чём можно было бы сидеть.

Самой неожиданной оказалась Группа В: Лекси, Деверо и Аксель почему-то вызвались отвечать за костёр.

А профессор, разумеется, заняла самую выгодную позицию. Она устроилась чуть в стороне, с телефоном в руке: нужно было созвониться с директором и согласовать какие-то документы насчёт нового профессора по каким-то психолитическим даром.

И всё это вместе складывалось в какой-то неожиданный, почти домашний вечер: каждый при деле, вокруг лёгкая суета, а в воздухе витало чувство, что, может быть, именно это и есть то самое «безопасное место».

Даррен тащил кресло, скрипя зубами, и ворчал:

— Ты уверена, что он должен стоять именно здесь?

— Абсолютно, — с самым серьёзным видом ответила Сэм, подперев подбородок рукой и делая вид, что обдумывает архитектурный проект. — Видишь? Если поставить сюда, у нас будет идеальная линия обзора на… пустоту.

Я рассмеялась и покачала головой:

— Ладно, генерал, пусть будет так.

Даррен тяжело вздохнул, но оставил кресло на месте.

Тем временем с другой стороны доносились характерные звуки, треск веток и не очень уверенные команды. Лекси уже начинала закипать, глядя на то, как Аксель безуспешно ковыряется с факелом и зажигалкой.

— Ты держишь его неправильно, — процедила она сквозь зубы.

— Серьёзно? — Аксель закатил глаза. — Нас тут трое, и никто не умеет развести, мать его, костёр?

— Если ты такая умная, — съязвил Деверо, с ленивой ухмылкой, — может, твой интеллект сам зажжёт огонь?

— Отличная идея. Давай сунем факел тебе в задницу, посмотрим, загоришься ли, — Лекси прищурилась.

Они сцепились, как обычно, перебивая друг друга, и казалось, что искры могли вспыхнуть прямо между ними без всякой зажигалки.

— Э-эй… — попытался вставить слово Аксель, дёргая Деверо за плечо. — Ребята…

Но его проигнорировали.

— БЛЯТЬ, РЕБЯТА, МЫ ГОРИМ!

Все замерли.

— Чего? — синхронно повернулись к нему.

— Я дерево поджёг! — выкрикнул он и сиганул обратно в дом.

— Да чтоб тебя, Аксель! — Лекси в отчаянии схватилась за свои кудри. — Ты должен был за ним следить! — ткнула пальцем в Деверо.

— Я?! — возмутился тот. — Это ты тут строишь из себя грёбаного лидера!

Кошмар продолжался до тех пор, пока Аксель не вылетел обратно на улицу, сбив на ходу дверцу. Ветер ворвался следом, и костёр чудом задохнулся.

На несколько секунд повисла тишина. Все переглянулись. И стало ясно: идея собрать их в одну команду была самой тупой затеей на свете.

Раздался смех сначала нервный, потом уже громкий и заразительный. Мы катались на траве, сгибаясь пополам, даже профессор, не отрываясь от своего телефона, хмыкнула.

Какая ирония, как быстро тихие минуты, которых ты ждал, превращаются в ад. Всё было спокойно. Всё по-настоящему было спокойно.Что мы знаем о времени? Оно ли нам подвластно, или мы его рабская тень? В такие минуты я почти верю, что оно неизменно. Что как бы ты ни пытался бежать, всё равно придёт то, от чего убегаешь. Придёт и разорвёт.

Мягкий свет костра, сумерки уже пролились по земле, а луна, вырвавшись на небосвод, сияла как хищный хребет, что готовится сомкнуть пасть. Шутливые реплики, звон бутылок, божественные пальцы Акселя, скользящие по струнам, как по коже слишком интимно, слишком опасно. Его песня рождала во мне дух свободы и жажду приключений, а вместе с тем дрожь, такую же тягучую, как страх перед бездной. Его голос на миг стирал все переживания, пока мир не погрузила в себя тьма.

Но как уловить момент, когда время ускользает? Я не нахожу ответа. Кажется, он прост он вплетён в нас самих, как когти, вонзившиеся в плоть, и рвущие до последней капли крови.

Сначала это был лёгкий, почти знакомый звук щёлчки механизмов Александрии. Я привыкла к ним так же, как к биению сердца. Неотъемлемая часть её, неотъемлемая часть нас.

А потом... запах. Горелая кожа. Жжёное железо. Удар в нос, такой резкий, что я едва не закашлялась. Сначала решила: очередная галлюцинация, я ведь не раз теряла связь с реальностью. Но взгляд сам скользил по лицам.Даррен замер, глядя в темноту во все глаза. Дарси задержала дыхание, словно боялась, что её услышат. Никола инстинктивно рванула к поясу, и в следующее мгновение уже стояла, пятясь назад.

Аксель, сидевший рядом со мной, напрягся всем телом, его плечо стало каменным, он заслонял меня от вида, что скрывала ночь. Его губы что-то шептали, но я не разобрала слов, слишком сухо во рту, слишком громко билось сердце.

Александрия сидела ближе к нашему импровизированному столу, настороженно вглядываясь в самую гущу тьмы, её механическая рука нервно перебирала воздух. Я почти сорвалась, готовая рвануть к ней, но тогда заметила тень. Деверо.Он возвышалась на две головы над Александрией. Его движение было выверено, с ледяной точностью, будто он сам не до конца понимал, что делает.

— Это, блядь, что за чертовщина?.. — Сэм, вернувшаяся с ящиком бутылок, застыла в ступоре, точно так же, как мы.

— Никому не двигаться, — рявкнула профессор Штольц. — Увижу хоть одно движение, кадеты, — её голос сорвался на зловещий шип, — сама лично сверну шею.

Она двинулась вперёд, всё ближе к чёрной точке, куда были прикованы наши взгляды.

Я застыла, будто вросла в землю. Сил не осталось, хотелось провалиться в пустоту, исчезнуть, раствориться в темноте. Штольц так и замерла на полпути, а тьма уже полностью развернулась к нам, шаг за шагом занимая пространство. Каждое её движение отдавалось гулом в голове, тяжёлым, вязким, будто время растянулось. Её движения были болезненно-медленными, будто она наслаждалась собственной поступью.Жёлтые глаза отслеживали каждый микрожест. Как хищник, играющий с добычей. Голова этой твари чуть наклонялась, будто ловила треск в пальцах Александрии, нервно сжимающихся в кулак. Я смотрела и с каждой секундой всё сильнее хотела свернуть себе шею, лишь бы не помнить это никогда.

Лицо существа наполовину обугленная маска плоти, наполовину механический осколок, блестящий в отблесках костра. Его тело вытянутое, суставы вывернуты, пальцы неестественно длинные, кожа слазит клочьями, будто рваная перчатка. Оно шло, медленно переставляя ноги, качаясь, не замечая ни профессора с пистолетом, ни нас. Только цель.

— Не смотрите! — хрипло крикнула профессор и трижды выстрелила. Пули вошли в голову, но вместо крови послышался влажный хлюп. Тварь качнулась, но даже не моргнула.Она подняла руку и ударом, словно отмахнувшись от мухи, отбросила профессора к дереву. Звук удара, хруст костей. Тишина.

Дарси сорвалась на тонкий, истеричный всхлип, и тут же закрыла рот ладонью.Поздно.Тварь дёрнулась, будто учуяла запах её страха.

Трррррреск. Треск. Треск.

Этот звук раскалывал мне череп. Я согнулась пополам, сжимая голову так, что ещё миг и череп лопнет. Голос внутри усиливался, чем ближе подходила тварь, тем яснее он звучал:

Ведь тебя нет.

Тебя нет.

Тебя нет здесь.

Тебя нет.

Нет.

Нет.

Я ощутила тело Акселя рядом. В панике схватила его за плечо и дёрнула назад. Его корпус качнулся, но удержался на ногах.Тварь приближалась.И вдруг… улыбнулась.

Губы растянулись, кожа треснула, обнажая дёсны и оголённые зубы, почерневшие, как обугленные спицы. Я смотрела в её глаза и чувствовала только одно вину.Александрия шагнула первой. Её механическая рука с визгом сжалась, суставы треснули от напряжения.

— Стоять… — выдохнула она.

Деверо шагнул вперёд, но застыл он знал, что остановить её невозможно. По его шее скатилась тонкая струйка пота, а глаза были пусты, как у человека, который просчитал все варианты.

Тварь не спешила. Она смотрела прямо на меня, губы её кривились в издевательской усмешке.

— Ты следующая… — каждое слово скрежетало, будто её гортань рвал металл.

— Не в этой жизни… — прошипела Александрия.

Она сорвалась с места, мгновенно ускоряясь, поймав на лету кухонный нож, который ей метнула Астрея. Маневрируя между скамьями, двигалась, как хищник. Деверо рванул следом, но было поздно.Механизмы в её руке визжали, щёлкали на пределе. Сталь ножа блеснула и с силой вонзилась в шею твари.

Раздался звук… не боли. Не плоти.Звук рвущегося, плавящегося мяса. Лезвие застряло. Александрия дёрнула его — и не смогла. Сталь плавилась внутри, как свеча.

— Ты меня что, не услышал… — прорычала она, отталкивая меня, хватаясь за голову твари и, скрежеща зубами, потащила её к огню. Оно не сопротивлялось, только смотрело. Улыбалось.

Когда её железная рука вдавила череп в костёр, воздух наполнился смрадом. Запах жира, горящей кожи и сладкой вони плавящегося мяса ударил в лёгкие так резко, что я закашлялась, задыхаясь. Слышно было, как пузырится плоть, трещит кость, как металл в её руке перегревается и визжит.

— Ни. В этой. Жизни. — каждое слово она выдавливала вместе с толчком, всё глубже вжимая морду в пламя.

Крик так и не сорвался. Тварь замерла, огонь лизнул её глаза, и они лопнули с влажным треском.

Никто не двинулся. Только Деверо. Он обхватил Александрию за талию, приподнял, увёл прочь, даже когда её рука, раскалённая добела, едва не жгла кожу. Она тяжело дышала, захлёбываясь воздухом. В тишине слышалось только её дыхание.

И сияние её глаз.

Александрия вырвалась резким движением, но он перехватил её за плечи, заставив встретиться взглядом. На секунду весь мир исчез. Ни костра, ни вони сгоревшей плоти, ни хрипов остальных. Только он и она.

— Ты… — его голос дрогнул, будто он сам удивился этой слабости. — Ты бы сожгла себя вместе с ним.

Она дышала тяжело, рывками, грудь ходила ходуном. Глаза ещё горели, огонь в них был страшнее костра.

— Лучше так, чем дать ему дотронуться… — выдавила сквозь зубы.

Деверо приблизился ближе, так, что её дыхание било в его лицо, горячее, прерывистое. Его пальцы вжимались в её плечи, будто он пытался удержать её не только телом, но и внутри на грани, где можно сорваться в безумие.

— Ну, я знаю, как минимум один человек говорил, что вечер закончится поножовщиной, — пробормотал Аксель, пытаясь разрядить воздух.

— Заткнись… — сорвалось с моих губ.

Глава 11

"Мы существуем ради будущего, во имя порядка и процветания.

Наш долг – защищать общество, очищать его от хаоса и зла.

Вступай в наши ряды — стань частью силы, что меняет мир.

Помоги нам построить новое завтра, где справедливость будет законом,

а единство — нашей непоколебимой силой."

Директор Алистер, 2104 год

Александрия

Спустя неделю мы оказались на ковре у директора. За эту неделю произошло многое, и начать стоит с того, что после того инцидента Дарси понадобилась помощь психолога. Как оказалось, её психологическое здоровье изначально не было стабильным, и остаётся загадкой, почему руководство закрывало на это глаза. Я подозреваю, что всё дело было в её брате: его показатели всегда были выше сестры, но после того случая в том доме, даже это их не спасло. Они оба были исключены.

Сурово? Да, возможно. Но если при непредвиденных обстоятельствах она впадала в истерическое состояние, то все мы автоматически оказывались на пороге скорой кончины.

Как только профессор пришла в сознание, она немедленно связалась с управляющими. Вслед за этим, в срочном академическом порядке, к руинам дома подъехали три массивные бронированные машины. Это были не обычные внедорожники, а настоящие крепости на колесах: угольно-черные, с тонированными пуленепробиваемыми стеклами, толстенными металлическими пластинами, покрывающими каждый дюйм корпуса, и усиленными бамперами, способными протаранить стену. Они издавали низкий гул, похожий на рык, а их фары, несмотря на утренний свет, горели яркими, пронзительными лучами.

Из первой машины выскочили несколько мужчин и женщин в серой униформе, их лица были непроницаемы, а движения отточены. Они быстро развернули какое-то сложное оборудование, напоминающее гидравлический подъемник, и направили его к тому месту, где покоилась тварь. Его скрюченное тело было покрыто язвами, а конечности неестественно вывернуты после схватки. Грузили его с предельной осторожностью, но без капли жалости. Рабочие, одетые в защитные костюмы, обмотали его толстыми цепями и тросами, затем с помощью манипулятора медленно, миллиметр за миллиметром, подняли и запихнули в специально оборудованный, герметичный отсек одной из машин. Воздух вокруг наполнился едким запахом чего-то гниющего и железа, который едва сдерживала вентиляционная система. Существо издало глухой, сдавленный хрип, когда его запирали, звук, который заставил меня содрогнуться. Затем машина с тварью внутри уехала в неизвестном направлении, её массивные колеса оставляли глубокие следы на земле.

В другой машине увозили профессора.

Её состояние было куда тяжелее, чем казалось.У неё было два открытых перелома в верхних частях рук, кости торчали под неестественным углом, а кожа вокруг была разорвана. Еще один фактор того, насколько сильной была ударная волна.

Один из переломов ребер, как мы узнали позже, был настолько сильным, что повредил легкое, вызывая каждый вздох острой болью. И, конечно, сотрясение мозга, от которого её лицо было бледным, а глаза мутными, хотя она уже пришла в сознание. Истина была сурова, как и сама женщина: она не плакала и не стонала, лишь крепко сжимала челюсти, её взгляд был полон упрямой решимости, даже когда её осторожно укладывали на носилки.

В третью машину сели уже мы. Нам никто ничего не объяснил, каждый в тишине варился в своих мыслях и ждал, когда они нас «разорвут». Даррен всячески пытался успокоить Дарси, пока та, в истерическом счёте, не измотала себя и не потеряла сознание. Спасибо ей и на этом, голова от её всхлипов болела ещё больше. Никола просто сидела и залипала в одну точку, периодически цепляясь за свой пояс, когда машина подскакивала на неровностях дороги. Сэм, пыталась добиться от Мераков какой-то реакции или объяснений, но это было так же бесполезно, как пытаться пробить бетонную плиту, никакого результата.

Я же невольно следила за Ксинтией и Акселем. Они сидели так близко, что напоминали неразлучников. Он что-то шептал ей на ухо, мягко проводя ладонью по её волосам. Но тревожило меня не это. Почему именно она? Почему та тварь выбрала именно её? Мысль вонзилась в виски и усилила боль. Со стороны казалось, что Ксинтия что-то знает. Её взгляд, когда она смотрела на это нечто… там было нечто большее, чем страх. Связь. Будто она знала, что перед ней, будто видела это существо не один раз.

Наши глаза встретились. И на каком-то подсознательном уровне мне стало страшно и больно одновременно. Что, если эта девчонка действительно знает больше, чем говорит, но молчит от глупости или страха? И теперь страдает одна.

Поёрзав на своём месте, я наконец-то обратила внимание на собственное положение. Меня зажало между Деверо и Астреей. Асти, обычно взволнованная и энергичная, теперь была на удивление тихой. Она постоянно сжимала мою руку, её пальцы были холодными и влажными, и казалось, что она о чём-то усиленно думает, её взгляд был направлен в пустоту.

Деверо же был совершенно другой историей. От него буквально веяло какой-то агрессией, и я чувствовала, как он начинает раздражаться от непонятности происходящего. Его брови были нахмурены, а челюсти плотно сжаты. Руки, скрещенные на груди, были напряжены, а чёрная футболка стала серой от пыли и дыма, висевших в воздухе после того случая. Я провела взглядом по его рукам, цепляясь за узор татуировок, напоминающих ветки роз, и заметила в некоторых местах свежие покраснения, похожие на ожоги или глубокие царапины. Тут же, поморщившись, я поняла, откуда у него эти отметины, всё это было виной я и мой вспыльчивый характер. Неважно, что нас связывало, я не хотела ни в малейшей степени, чтобы мои действия причиняли ему дискомфорт, это вызывало чувство неправильности.

Толкнув его бедром, я привлекла его внимание. В ответ я удостоилась его взгляда, полного немого вопроса: «Что тебе нужно?». Извиняюще я скосила глаза на его руки. Он лишь проследил за моим взглядом, затем тяжело выдохнул и без слов толкнул моё бедро в ответ, как бы говоря: «Всё в порядке, не заморачивайся». Это был его способ показать, что он заметил, но не придал значения, хотя я знала, что это не так. Воздух между нами был наэлектризован невысказанными словами и тем напряжением, что витало в машине. Я чувствовала его скрытое беспокойство, замаскированное под привычную угрюмость. Моя собственная рука непроизвольно потянулась к его локтю, желая как-то успокоить, но я одернула себя, прежде чем прикосновение стало слишком очевидным. Вместо этого я просто прислонилась к нему чуть ближе, и он не отстранился. Это было небольшое, почти незаметное взаимодействие, но в той давящей тишине оно значило многое.

Погружаясь в отголоски прошлого, я обнаруживаю, что уход из того места стал катализатором глубоких саморефлексий. Я задаюсь вопросом: была ли моя реакция лишь проявлением беспощадной твёрдости, или же в ней таился импульсивный, излишний порыв? Однако эти сомнения заглушаются волнами всеобъемлющего, невыносимого страха, что дрейфует внутри меня. Созерцание той сущности, воплощавшей самое невозможное, медленно, шаткой походкой приближающейся к моему близкому человеку, и её зловещее обещание, что он станет следующим, словно активировало некий внутренний механизм. Все последующие действия были продиктованы инстинктом самосохранения, дилеммой "либо ты, либо вас". И прежде чем позволить себе впасть в истерию, подобно Дарси, я избрала единственно логичный исход, вырвать зарождающуюся угрозу с корнем. Возможно, это решение пропитано жестокостью, но пока я дышу и моё сердце бьётся, я никому не позволю умереть рядом со мной. Однако это чувство, кажется, причиняет чертовски сильную боль, словно каждая клетка души сопротивляется этому выбору.

Недавно меня посетило странное ощущение, что моя жизнь лишена подлинности, что окружающая реальность лишь иллюзия. Исчезают государства с их непостижимыми схемами разделения, гончие, созданные для уничтожения неугодных, всё растворяется в небытии. Кажется, будто всё происходящее это неведомый никому театр, где мы все лишь актёры. Мне порой становится так страшно, когда осознаёшь, что едва помнишь и половину своей жизни, барахтаешься в попытке выжить, но в конечном итоге всё равно тонешь, так и не сделав спасительного глотка воздуха. И что, если сейчас, сидя в этой машине с этими людьми, трясясь на каждой микро-кочке, я еду в неизвестность? Что, если я застряла в лабиринтах собственного сознания, и сон, в котором я тонула, был на самом деле моей истинной реальностью? Что, если всё это лишь обман, искусно сотканный моим разумом?

….

….

…..

….

….

Я устала…..

… …

….

— Лекси! — Голос, словно эхо из небытия, настойчиво теребит меня за рукав кофты. Но я, кажется, поглощена самой бездонной тьмой, блуждая в лабиринтах собственного сознания. Какая ирония, тавтология моей внутренней пустоты.

— Александрия, мать твою! — Теперь голос обретает чёткие очертания, пронзая пелену моего забытья. Раздражение звенит в каждом слове, когда чья-то рука настойчиво трясёт меня за плечо. Медленно поднимаю взгляд, натыкаясь на бездну глубоких голубых глаз Астреи.

— Я тут… я тут, — выдыхаю медленно, стараясь собрать осколки сознания, не допуская, чтобы хрупкое равновесие внутри меня рухнуло в пропасть истерики.

— Ты, чёрт возьми, не тут! — восклицает она, взметая свои изящные, фарфоровые руки. Каждое её движение, подобно взмаху крыла мотылька, усиливает моё и без того подвешенное состояние, грозя обрушить меня в бездну. Единственное, что мне удаётся это схватить эти неугомонные руки, приковать их к низу, ограничивая её экспрессивные порывы. — Так, Астрея, если будешь такой подвижной, меня вырвет, для пущей убедительности я изображаю рвотный позыв, и её лицо искажается гримасой отвращения.

— Фу-у-у, ты же знаешь, как это противно! — Она отскакивает от меня на два шага, прикрывая рот ладошкой. Я лишь усмехаюсь, поднимаясь с сиденья и наконец-то потягиваясь, позволяя телу сбросить напряжение. Оглядываю пространство вокруг: в машине остались только мы вдвоём, и эта бронированная крепость замерла.

— Где все? — вопрос вырывается сам собой. Выходя, я понимаю, что нас привезли в академию, и невольно морщусь. Что ж, это лучше, чем ничего.

— Если бы ты не отключилась, — Астрея выходит следом, вставая рядом. — Если бы ты не отключилась, то знала бы, что мы давно приехали. Минут пять не могла до тебя достучаться. О чём ты думала? — спрашивает она, шурша листьями под своими ботинками, то и дело перекатываясь взад-вперёд, словно маятник её собственного нетерпения.

— Не знаю, — безразлично пожимаю плечами, осматривая площадку, где, по всей видимости, сейчас перерыв у кадетов академии. Давно я не видела такого скопления людей. Наверное, ещё под конец первого курса мы с девочками решили снимать отдельное жильё. Да, выходило затратно, но жить в общежитии с кучей народу и комендантами было не так просто, особенно когда появлялись задания, а эти стервятники со значками кружили по коридорам. Единогласное решение было снять для себя отдельный кусок пространства. — Я подумала, что всё происходящее это вымысел или чья-то иллюзия, окинув взглядом массивные двери, в которые при любом раскладе придётся войти, и людей, что смотрели на нас как на диковинных зверьков, я перевела взгляд на Астрею, встречая её настороженный взгляд, и указательным пальцем постучала по виску.

— Как ты думаешь, может быть, я умерла? — Повернувшись спиной к академии, я раскинула руки в стороны, словно обнимая свои мыслительные процессы. — И это всё неправда. В таком случае, мой мозг подсознательно пытается заполнить пустоты моей памяти, закрывая дыры, вынуждая меня вникать в новый мир, при этом сохраняя здравомыслие, стирая большую часть моей памяти, времени, людей, истории, чтобы всё, что было, есть и будет, превратилось в пыль. — Переведя дыхание, я посмотрела на чистое небо, где не было ни одной птицы и облака. Из моего рта вырвался смех, кажется, он был истеричным.

— Ты сумасшедшая, милая, — таков был её вердикт. Больше ничего не сказав, она прошла мимо меня, заходя на территорию академии. Её волосы переливались, отдавая иссиня-чёрным цветом, словно струящийся лёд. Ледяная принцесса. Вот какое было прозвище Астреи Зандукели.

— Возможно… — пробормотала я, когда отлаженный механизм внутри моей руки выпустил тонкую струйку пара, а пальцы, словно очнувшись от оцепенения, вздрогнули, возвращаясь к жизни. На мгновение мир замер, сжимаясь до ощущения этой механики, этих живых, но искусственных связей.

Сделав глубокий вдох, я шагнула навстречу Академии Норд, чей силуэт с высоты птичьего полета напоминал древнюю латинскую букву Н. Два ее величественных, массивных крыла, выполненные в стиле, будто выхваченном из восемнадцатого века, не просто не вписывались в этот мир, они кричали о своей чужеродности, о неправильности, о том, что были здесь не к месту, как и все вокруг. Соединенные длинным, почти интимным переходом, они поглощали меня все глубже в свои владения. Взгляды, скользящие по мне, были полны недоумения. Я пробежалась глазами по своему отражению: запятнанные, местами протертые штаны, кофта, что сидела как вторая кожа, а сверху потрёпанная кожаная куртка. Усмехнувшись этой картине, я подняла подбородок. Пересекая порог здания, я метала колкие, ухмыляющиеся взгляды на каждого, кто смел задержать взгляд дольше дозволенного.

Клоуны.

— Ты, должно быть, Александрия Саперави? — едва я ступила в холл, как передо мной возник парень. Мой взгляд моментально зацепился за его волосы напоминающие первый снег, ослепительно белый.

— А ты… кто? — медленно, почти гипнотически произнесла я, осматривая его, словно диковинного зверька. Я знала разрушительную силу своего взгляда, но, казалось, его это ничуть не потревожило.

— Я Лоуренс, — он улыбнулся, не отрывая взгляда от моих глаз. Я моментально напряглась. — Лоуренс Лам Блю, новый комендант крыла общежития для третьекурсников. — Он повернулся, протягивая мне руку и указывая на лестницу. Проигнорировав его жест, я задала свой вопрос:

— Где моя команда? — В холле остались только мы вдвоем. Казалось, даже тени зашевелились, сгущаясь и сужая пространство.

Глаза Лоуренса были одновременно ясными и невероятно уверенными. Он подошел ближе, и хотя он был выше меня примерно на голову, в этот миг я не чувствовала никакой разницы между нами.

— Александрия, возможно, все это звучит странно, — он нахмурился, поднеся руку к виску и массируя его. — Но… черт возьми…

— Ты в порядке? — взволнованно спросила я, удивляясь собственной реакции. Я видела его в первый раз, но что-то в его состоянии задело струны моей души.

— Да, просто это тяжело… — пробормотал он, не объясняя причины. — Сосредоточься на происходящем, на людях вокруг тебя, на пространстве, на событиях. Все это играет на твоей стороне. Чем быстрее ты очнешься… — Он застонал, опускаясь на колени и хватаясь за голову. Я по инерции опустилась рядом, положив руку ему на плечо. Он поднял голову, посмотрел на меня, но его взгляд казался пронзающим насквозь, устремленным туда, где таилась тень. — Ты нужна нам…

Внезапно вскочив, он сделал несколько шагов назад. И чем дальше он отходил, тем сильнее его силуэт размывался, или это я сама теряла связь с реальностью.

— Не доверяй Максимильяну Деверо, иначе мы все умрем… — Это были его последние слова, брошенные мне, прежде чем мое сознание покинуло меня, и я рухнула на холодный пол холла.

Холод впился в самые кости, вытягивая остатки тепла, словно голодный вампир. Мир не просто кружился, он рассыпался на острые, режущие осколки, каждый из которых вонзался в виски пульсирующей болью. Когда же реальность, наконец, смилостивилась и позволила сознанию вернуться, я обнаружила себя не на холодном полу холла, а на кушетке. Поднявшись на локтях, я осмотрелась: стены вокруг меня не выцвели, они были выпотрошены, лишены всякой жизни, а воздух пропитался едким коктейлем из медикаментов и тревоги, которая, казалось, вибрировала в каждой пылинке. Каждый мускул протестовал, когда я медленно поднималась, словно вытаскивая себя из вязкой трясины. Голова раскалывалась, а в ушах, словно проклятие, звенел голос Лоуренса: "Не доверяй Максимильяну Деверо..." Его слова были не просто предупреждением; они были новым слоем льда на моем сердце.

Я вдруг почувствовала себя не просто маленькой и потерянной, а оголенной, обнаженной перед этим огромным, безмолвным миром, который дышал своей собственной, жуткой жизнью, и это дыхание обжигало меня до дрожи. Моя рука инстинктивно потянулась к механизму на запястье, но он был холодным, безжизненным. Пар больше не выходил, и я ощутила странное онемение, будто не только мой разум, но и часть моего тела, моей сущности, оказалась под ударом. Или это последствия падения? Я сжала кулаки, чувствуя, как адреналин, словно дикий зверь, снова начал бушевать в венах, разгоняя остатки оцепенения. Что, черт возьми, произошло? И почему этот вопрос звучал как приговор?

— Ты очнулась? — Дверь мягко приоткрылась, впуская в это холодное помещение теплый, обволакивающий свет. По ту сторону стояла женщина, белые полы ее халата развевались при каждом движении, открывая взгляду стройные ноги. Черт, ставлю все свои деньги, что каждый парень в этом здании пускает слюни, глядя на нее. Она вся была как жидкий шоколад – нет, серьезно, длинные волосы, спадающие до самой задницы, легкой, небрежной шоколадной волной. Подойдя ближе, она приложила свою ладонь с идеально черным маникюром к моему лбу, что-то удовлетворенно кивнула и сделала запись в своей тетради. Садясь на стул напротив меня, она откинулась назад, беззаботно накручивая прядь волос на палец. Несправедливо. Почему я сейчас чувствовала себя рядом с ней не просто картошкой, а грязным, забытым клубнем?

— Итак, меня зовут Изабель Вайт, я ваша новая медсестра и, непосредственно, новый профессор по психолитическим дарам, — все это она произносила ровным, безэмоциональным тоном, не меняя позы, уставившись в свою тетрадь.— Есть вопросы?

— Как я тут оказалась? — Это было единственное, что меня волновало в этот момент, заглушая все остальные мысли. Она бросила на меня странный, оценивающий взгляд.

— Ты упала в холле, подняла такой шум, — сказала она, словно речь шла о незначительной неприятности. — Тебя принесли сюда, но я думаю, что это все стресс, с учетом последних событий, произошедших с вашей группой.

— Вы в курсе? — недоуменно спросила я, пытаясь уловить хоть какую-то эмоцию в ее безупречном лице.

— Все в курсе, детка, вы стали чуть ли не достоянием, — она небрежно взмахнула рукой, отмахиваясь от темы, словно от назойливой мухи.

— Я не думаю, что кто-то нам расскажет, — начала я, чувствуя, как в груди разрастается жгучая тоска. — Но вы знаете, что это было?

Она дернулась, но сумела не выдать себя, продолжая рассматривать свои черные ногти.

— Это была химера… — тихо, почти шепотом произнесла она, словно делясь самой страшной тайной.

— Химера? — Мой голос был лишь хриплым эхом.

— Да… — выдохнула она, и в этом выдохе прозвучала вся глубина отвращения и горечи. — Это точно создали. То, что потерпело крах в научных и искусственно созданных организмах. То, что раньше было человеком.

— Но тебе не нужно переживать, ты сделала все правильно, — она кинула эти слова с пренебрежительной легкостью, словно отрезая кусок мяса от кости.

— Это все равно больше не человек, так что…

По моей щеке скатилась слеза. Одна. Горькая. Казалось, тени сгущались еще больше, не только в моей голове, но и на сердце, потому что я была уверена, что гораздо больше похожа на чудовище, чем то, что было там. Встав, я пошатнулась, игнорируя возгласы Изабель, которые терялись в гуле в моей голове. Внутри отбивали ритм барабаны, сопровождаемые чьим-то голосом:

«Всё хорошо, дорогая, всё правильно».