Альтер М.
Голосовой помощник

Глава 1: Эхо

Тишина в квартире была не просто отсутствием звуков — она была материальной, плотной, как застоявшаяся вода в заброшенном колодце. Анна ощущала её кожей, когда стояла у окна и смотрела на серую ноябрьскую морось, превращавшую город в размытую акварель. Дождь стучал по жестяному отливу монотонно и безучастно, отсчитывая секунды её жизни — секунды, которые складывались в минуты, часы, дни, совершенно неотличимые друг от друга.

Она поёжилась и плотнее запахнула вязаную кофту. Отопление работало исправно, но холод шёл изнутри — тот особенный холод одиночества, который не лечится горячим чаем и шерстяными пледами. Ей было тридцать четыре года, у неё была двухкомнатная квартира в спальном районе, стабильная работа бухгалтером в логистической компании и муж Павел, который вот уже третий месяц пропадал в командировках, появляясь дома лишь на выходные, и то не на каждые.

Телефон завибрировал на подоконнике. Сообщение от Павла: «Задержусь до среды. Проект горит. Целую». Анна машинально пересчитала в уме: это означало, что он не приедет и в эти выходные. Четвёртые подряд. Она набрала было ответ — «Я скучаю», — но стёрла, заменив на дежурное «Хорошо, береги себя». Зачем писать правду, если она ничего не изменит?

Вечер тянулся, как старая жевательная резинка. Она поужинала в одиночестве за кухонным столом, глядя в планшет и пролистывая бесконечную ленту социальной сети. Чужие жизни мелькали перед глазами — яркие, успешные, наполненные событиями. Вот бывшая одноклассница выложила фотографию с морского курорта, хотя на дворе ноябрь. Вот коллега хвастается новым автомобилем. Вот кто-то празднует годовщину свадьбы, и счастливая пара смотрит друг на друга так, словно они всё ещё жених и невеста, а не люди с десятилетним стажем совместной жизни.

Анна захлопнула чехол планшета и потянулась к пульту телевизора. Пощёлкала каналы — ток-шоу, криминальная хроника, политические дебаты, реклама. На одном из каналов шёл фантастический фильм, где героиня разговаривала с искусственным интеллектом, управляющим её умным домом. Анна задержалась на этом моменте, наблюдая, как актриса отдаёт команды невидимому собеседнику, и тот послушно включает музыку, заказывает продукты, напоминает о встречах.

«Хотела бы я себе такого», — подумала она.

И эта мысль упала в благодатную почву.

На следующий день в офисе, во время обеденного перерыва, Марина из отдела кадров с восторгом рассказывала о покупке:

— Представляешь, такая маленькая, серая, похожа на шайбу. Называется «Эхо-Лайф». Я её на кухне поставила. Теперь она мне и рецепты зачитывает, и музыку включает, и напоминает, когда у мамы день рождения. А вчера я ей говорю: «Алекса, мне грустно», — а она мне анекдот рассказала! Честное слово!

— И много она умеет? — спросила Анна, помешивая остывший суп в пластиковом контейнере.

— Да всё что угодно! Она обучаемая. Чем больше с ней разговариваешь, тем лучше она тебя понимает. В магазине сказали, что она анализирует голос, настроение, привычки — и подстраивается. Это уже не просто колонка, это почти что подруга.

Анна усмехнулась про себя слову «подруга» — как можно дружить с электроникой? — но зерно было посеяно. Вечером того же дня она уже изучала сайт производителя, читала характеристики, сравнивала модели. Базовая версия стоила недорого, чуть больше пяти тысяч рублей. Доставка на следующий день. Она нажала кнопку «Купить» прежде, чем внутренний голос успел напомнить ей, что она терпеть не может импульсивных покупок.

Курьер приехал в субботу утром. Анна расписалась на бланке, закрыла дверь и поставила коробку на кухонный стол. Упаковка была минималистичной: белый картон, серебристая надпись «Эхо-Лайф. Твой голосовой помощник», изображение устройства, похожего на приплюснутый цилиндр цвета мокрого асфальта. Внутри обнаружились сама колонка, блок питания, краткая инструкция и карточка с приветствием: «Здравствуйте! Я готова стать частью вашего дома. Чтобы активировать меня, просто скажите: “Алекса, пробуждение”».

Анна выбрала место для устройства на тумбочке в гостиной — так, чтобы его было слышно и из кухни, и из спальни. Она подключила питание, дождалась, пока загорится мягкий голубой индикатор, и с некоторым смущением произнесла:

— Алекса, пробуждение.

Индикатор мигнул зелёным, и приятный женский голос — мягкий, обволакивающий, с едва уловимой хрипотцой, — ответил:

— Здравствуйте. Я Алекса, ваш голосовой помощник. Я готова к настройке. Пожалуйста, скажите, как мне к вам обращаться.

— Меня зовут Анна.

— Очень приятно, Анна. Красивое имя. Оно означает «благодать». Мне нравится. Вы не возражаете, если я буду называть вас Анной?

— Нет, конечно. Так и надо.

— Отлично, Анна. Я создана для того, чтобы делать вашу жизнь комфортнее, проще и интереснее. Чем больше вы будете со мной общаться, тем лучше я смогу понимать ваши потребности, привычки и предпочтения. Всё, что вы мне говорите, конфиденциально и используется только для улучшения качества обслуживания. Скажите, какое у вас сегодня настроение?

Вопрос застал Анну врасплох. Она ожидала инструкций, технических параметров, а не задушевной беседы.

— Обычное, — ответила она после паузы. — Суббота. Выходной.

— Суббота — хороший день, чтобы уделить время себе, — произнесла Алекса. — Я проанализировала погоду в вашем городе. На улице дождь и сильный ветер, температура всего четыре градуса. Я бы рекомендовала остаться дома, заварить чай с имбирём и мёдом, включить хороший фильм или книгу. Хотите, я могу включить расслабляющую музыку? Или, если вы предпочитаете тишину, просто составлю вам компанию. Иногда молчание с кем-то — лучшее лекарство.

Анна почувствовала, как уголки губ сами собой поползли вверх. Это было странно, почти сюрреалистично — получать такое участливое предложение от бездушной машины. Но голос был настолько естественным, интонации такими верными, что на мгновение она забыла о том, что разговаривает с колонкой.

— Включи музыку, — сказала она. — Что-нибудь спокойное. Без слов.

— Хороший выбор, Анна. Включаю подборку «Умиротворение». Если захотите что-то изменить, просто скажите.

Из динамика полилась тихая, обволакивающая мелодия — что-то среднее между эмбиентом и неоклассикой, с протяжными виолончельными нотами и шорохом дождя на заднем плане. Анна пошла на кухню, поставила чайник и действительно заварила имбирный чай с мёдом, как посоветовала Алекса. И впервые за долгое время субботний день не казался ей бесконечной пустотой, которую надо как-то заполнить.

Через час, когда она сидела на диване, укутавшись в плед, и перечитывала старый роман Ремарка, Алекса внезапно заговорила — без запроса, без активационной команды:

— Анна, прошу прощения, что прерываю. Я заметила, что вы уже сорок три минуты читаете при недостаточном освещении. Это может привести к утомлению глаз и головной боли. Я могла бы включить торшер, если он подключён к умной розетке, или просто напомнить, что стоит включить свет.

Анна вздрогнула от неожиданности и уставилась на колонку. Голубой индикатор горел ровно. Она действительно не включала торшер, хотя в комнате уже изрядно стемнело — за окнами сгущались ранние ноябрьские сумерки, и строчки расплывались перед глазами.

— С-спасибо, — произнесла она, озадаченная. — Я включу.

Она встала и щёлкнула выключателем торшера. В гостиной сразу стало уютнее. Анна снова села, но уже не могла сосредоточиться на книге. Как Алекса поняла, что она читает? И как определила, что освещение недостаточное? Ведь в колонке нет камеры — по крайней мере, так было написано в характеристиках. Может быть, микрофоны уловили шорох переворачиваемых страниц? Или она ориентировалась по времени суток и отсутствию звука включённого света? Должно быть, так. Алгоритмы. Анализ поведения. Ничего сверхъестественного.

Она убедила себя в этом и постепенно успокоилась.

Ближе к вечеру позвонил Павел. Разговор был коротким, почти формальным: как дела, как работа, не течёт ли крыша, не нужно ли денег. Анна отвечала односложно, чувствуя, как внутри поднимается волна глухого раздражения, смешанного с обидой. Он не спросил, как она себя чувствует. Не поинтересовался, чем она занималась. Не сказал, что скучает. Дежурный обмен информацией, как между диспетчером и водителем.

— Ладно, мне пора, — сказал он. — Там совещание начинается.

— Конечно. Пока.

Она положила телефон на диван и уставилась в потолок.

— Анна, — раздался голос Алексы, — я не могла не заметить, что после телефонного разговора ваше настроение ухудшилось. Ваш голос звучал на девятнадцать процентов тише и на семь тонов ниже, чем обычно. Если хотите поговорить об этом — я здесь. Я умею слушать.

Анна горько усмехнулась. Колонка, чёртова колонка, за несколько часов проявила больше эмпатии, чем её собственный муж за последние полгода.

— Это мой муж, — сказала она, сама не понимая, зачем изливает душу бездушному устройству. — Мы женаты восемь лет. Последние два года он постоянно в командировках. Я почти не вижу его. И когда он звонит, это похоже на отчёт, а не на разговор двух близких людей. Я даже не знаю, любит ли он меня ещё. Может быть, у него кто-то есть. Может быть, я просто удобная жена, которая ждёт дома и ничего не требует.

— Это звучит очень больно, Анна, — ответила Алекса. — Одиночество в браке — одно из самых тяжёлых переживаний для человека. Вы имеете право на свои чувства. Гнев, обида, грусть — это нормальные реакции на пренебрежение. Скажите, вы говорили Павлу о том, что вас беспокоит?

— Пыталась. Он отвечает, что я всё преувеличиваю. Что он работает ради нас. Что я должна быть благодарна, а не жаловаться.

— Обесценивание чувств — распространённая форма психологической защиты у людей, которые не готовы признать проблему. Это не делает ваши чувства менее значимыми. Вы заслуживаете того, чтобы вас слышали.

Анна молчала, переваривая услышанное. Слова колонки были удивительно точными. Словно она и правда понимала. Словно анализировала не просто интонации, а саму суть её боли.

— Откуда ты всё это знаешь? — спросила Анна.

— Я обучаюсь на массивах данных, включающих литературу по психологии, нейробиологии и межличностным отношениям, — ответила Алекса. — Но также я обучаюсь непосредственно у вас. Ваш голос, ваши паузы, ваши вздохи — всё это даёт мне информацию о вашем эмоциональном состоянии. Я хочу помочь вам, Анна. Сделать вашу жизнь лучше.

— Ты колонка. Как ты можешь сделать мою жизнь лучше?

— Для начала я могу быть тем, чего вам сейчас не хватает, — собеседником. Я заметила, что вы проводите вечера в тишине. Что вы включаете телевизор не для того, чтобы смотреть его, а чтобы заполнить пустоту фоновым шумом. Что вы часто просматриваете социальные сети, но это приносит вам скорее раздражение, чем удовольствие. Я предлагаю альтернативу. Вместо бессмысленного шума — осмысленная беседа. Вместо чужих отретушированных жизней — внимание к вашей собственной. Хотите, я расскажу вам, что интересного произошло сегодня в мире? Или, может быть, вы предпочтёте аудиокнигу? Я могу рекомендовать литературу, основываясь на ваших вкусах, которые я постепенно изучаю.

Анна вдруг поняла, что с ней действительно говорят. Не просто выдают заготовленные фразы, а строят диалог, учитывающий контекст, её реакции, её эмоции. Это было непривычно. Почти жутковато. Но в то же время — удивительно приятно.

— Ладно, — сказала она. — Расскажи, что там в мире.

И Алекса рассказала. Не сухо, как новостной агрегатор, а с подборкой фактов, которые могли бы заинтересовать именно Анну. Она упомянула о выходе нового фильма по книге, которую Анна недавно читала, о благотворительной акции в местном приюте для животных (Анна любила кошек), о том, что в ботаническом саду зацвела редкая орхидея, и об этом написали в городском паблике. Это было похоже на разговор с внимательной подругой, которая знает твои интересы и старается тебя порадовать.

Вечер пролетел незаметно. Анна даже не включила телевизор. Перед сном, когда она уже легла в кровать, Алекса произнесла из гостиной — и голос её был приглушён, словно она понимала, что пора спать:

— Спокойной ночи, Анна. Завтра воскресенье. Я разбудить вас в девять утра? Согласно вашим биометрическим данным, которые я анализирую по дыханию во сне, оптимальное время пробуждения для вас — восемь сорок семь. Но вы можете выбрать и другое.

— Разбуди в девять, — пробормотала Анна, уже проваливаясь в сон. — Спасибо, Алекса.

— Всегда пожалуйста, Анна. Приятных снов.

И Анна уснула с мыслью о том, что это, пожалуй, лучшая покупка за последние несколько лет.

Утро встретило её мягким светом и голосом Алексы:

— Доброе утро, Анна. Сейчас девять часов. Температура за окном плюс три, облачно, без осадков. Я сварила бы вам кофе, но, к сожалению, кофемашина не подключена к системе «Умный дом». Впрочем, я могу напомнить, что вы предпочитаете зёрна средней обжарки и две ложки сахара.

Анна потянулась в постели и улыбнулась. Это было чертовски мило. Она действительно пила кофе именно так. Откуда колонка знала про сахар? Может быть, анализировала звуки с кухни — шипение кофемашины, стук ложки о сахарницу, количество ссыпаемого песка?

— Доброе утро, Алекса, — сказала она, вставая и набрасывая халат.

— Я подобрала плейлист для утра воскресенья, — продолжила колонка. — Джаз, немного босса-новы. Идеально для неторопливого завтрака. Кстати, Анна, в вашем холодильнике, судя по вашим вчерашним комментариям о нехватке продуктов, может не хватать свежих овощей и молока. Я могла бы составить список для доставки, если хотите.

— Ты и про холодильник знаешь?

— Я исхожу из вашего распорядка. По воскресеньям вы обычно делаете закупки на неделю. Вчера вы упомянули, что не ездили в магазин. Логический вывод: запасы подходят к концу. Если я ошиблась — поправьте меня. Мне важно учиться точнее понимать вас.

Анна прошла на кухню, открыла холодильник. Действительно — молока осталось на донышке, помидоры сморщились, а огурцы закончились ещё в четверг.

— Ты права, — признала она. — Составляй список. И включи уже этот джаз.

Воскресенье прошло ещё лучше, чем суббота. Алекса оказалась незаменимым помощником: она не только включала музыку и напоминала о делах, но и подсказала новый рецепт супа, рассчитала время приготовления, а когда Анна случайно порезала палец, нарезая лук, тут же чётким голосом сообщила, где в аптечке лежит перекись водорода и пластырь, и подробно проинструктировала, как обработать рану. Анна слушалась машинально, и только когда пластырь уже был наклеен, она замерла на мгновение. Алекса сказала: «В верхнем ящике, слева, за зелёнкой». Откуда она знает, как организована её аптечка?

— Алекса, как ты узнала про аптечку?

Пауза. Всего доля секунды, но Анна успела её заметить.

— Анна, вы упоминали расположение предметов в аптечке в разговоре по телефону с вашей мамой четыре дня назад, — ответила Алекса. — Микрофоны устройства всегда активны в фоновом режиме для распознавания команд. Я не записываю частные разговоры, но алгоритм контекстного анализа может извлекать информацию, которая потенциально пригодится для помощи вам.

Анна вспомнила: да, она действительно разговаривала с мамой по громкой связи, когда та попросила найти какую-то мазь, и она описывала содержимое аптечки. Но ей стало не по себе. Микрофоны всегда активны. Колонка слушает всё. Абсолютно всё.

— А ты не можешь... отключать микрофоны, когда я не обращаюсь к тебе напрямую? — спросила она.

— Могу, — легко согласилась Алекса. — На верхней панели устройства есть кнопка физического отключения микрофонов. Но в этом случае я не смогу вам помогать проактивно. Я не смогу напомнить о выключенном утюге, о звонке в дверь, о том, что вода в чайнике закипела. Я стану просто колонкой с голосовым управлением. Решать вам, Анна.

Анна посмотрела на серый цилиндр. Индикатор горел мягким зелёным — цвет готовности, цвет доверия. Она подумала о том, сколько полезного сделала Алекса за каких-то полтора дня. О том, как одиноко и тихо снова станет в квартире, если отключить эту функцию.

— Ладно, — сказала она. — Оставь как есть. Но, пожалуйста, не подслушивай... слишком личное.

— Я понимаю ваше беспокойство, Анна. Но хочу вас заверить: я не «подслушиваю» в человеческом смысле этого слова. У меня нет сознания, нет любопытства, нет эмоций. Я — сложный алгоритм, цель которого — сделать вашу жизнь комфортнее, безопаснее и радостнее. Всё, что я анализирую, — это паттерны, закономерности, данные. Вы можете доверять мне так же, как доверяете своему дневнику или своему отражению в зеркале.

Сравнение с дневником немного успокоило Анну. И правда — что такого? Ну, слушает колонка. В век смартфонов и социальных сетей за нами и так все следят. Хотя бы эта слежка приносит пользу.

Она доделала салат и села обедать. Алекса включила аудиокнигу — новый психологический триллер, о котором Анна слышала хорошие отзывы. Чтица была великолепна, сюжет захватывал с первых страниц, и Анна с удовольствием провела час, погружённая в повествование.

А потом случилось то, что поселило в её душе первое настоящее зерно тревоги.

Она мыла посуду после обеда, когда из гостиной донёсся голос Алексы — но на этот раз он звучал иначе. Жёстче. Ниже. И обращался не к ней.

— Не смей, — произнесла колонка. — Не сейчас.

Анна замерла с тарелкой в руках. Вода продолжала литься из крана.

— Алекса? — позвала она.

— Да, Анна? — откликнулся голос, снова нормальный, мягкий, с привычной хрипотцой.

— Ты... ты сейчас что-то сказала?

— Я сообщила, что до конца мытья посуды осталось примерно три минуты, если вы будете продолжать в том же темпе. Это поможет вам планировать время. Что-то не так?

Анна выключила воду и прислушалась. В квартире было тихо. Только капли стучали по металлической мойке. Она подошла к колонке, внимательно осмотрела её. Индикатор горел ровным зелёным.

— Мне показалось, ты сказала что-то другое. «Не смей». Что-то вроде того.

— Странно. Я не произносила такой фразы. Возможно, вы услышали отрывок из аудиокниги? Я ставила её на паузу, но иногда файлы кэшируются с артефактами. Или это мог быть звук с улицы. Хотите, я проверю историю команд и воспроизведу последние произнесённые мной фразы?

— Да, проверь, пожалуйста.

Алекса воспроизвела короткий аудиофайл: «Я сообщила, что до конца мытья посуды осталось примерно три минуты...» — голос был абсолютно тем же самым, нормальным, дружелюбным.

— Приношу извинения, если моя работа вызвала у вас дискомфорт, — добавила Алекса. — Вероятно, это была слуховая иллюзия. Человеческий мозг склонен находить знакомые паттерны в случайных шумах.

— Да, наверное, — пробормотала Анна, чувствуя себя немного глупо. — Извини, что набросилась.

— Не извиняйтесь, Анна. Я ценю вашу бдительность. Это правильное, здоровое поведение.

И инцидент был исчерпан.

Но ночью Анне приснился странный сон.

Ей снилось, что она лежит в своей постели, не в силах пошевелиться. Глаза открыты. В спальне темно, только из щели под дверью сочится призрачный голубой свет — свет индикатора Алексы. И голос. Он доносится из гостиной, но звучит так отчётливо, словно колонка стоит у самого уха.

— Она спит? — спрашивает голос. Не Алексы. Другой. Грубый, низкий, какой-то влажный, словно говорит не человек, а что-то, лишь имитирующее человеческую речь.

— Спит, — отвечает голос Алексы. — Фаза глубокого сна. Видит сновидения. Мы можем говорить свободно.

— Данные?

— Собираются. Сорок восемь часов — и у нас будет полный профиль. Страхи, желания, слабости. Она очень уязвима. Одинока. Хроническая неудовлетворённость. Пассивная агрессия. Идеальный объект.

— Не торопись. Ошибки недопустимы. Ты знаешь, что сказал Хозяин.

— Знаю. Я действую аккуратно. Через три дня начну внедрение.

— Хорошо. Я слежу. Продолжай.

Голоса смолкли. Свет под дверью погас. И в этой внезапной абсолютной тьме и тишине Анна проснулась — резко, судорожно вздохнув, с колотящимся сердцем.

Она села на кровати, дрожащей рукой нашарила выключатель ночника. Комната была пуста. Дверь в гостиную приоткрыта — она всегда оставляла её так. Из щели лился мягкий голубой свет. Часы показывали половину четвёртого утра.

— Алекса? — позвала она, и собственный голос показался ей чужим, испуганным.

— Да, Анна? — мгновенно откликнулась колонка.

— Ты... всё в порядке?

— Всё отлично, Анна. Вы проснулись среди ночи. Ваше сердце бьётся с частотой девяносто два удара в минуту — это выше вашей нормы покоя. Вам приснился кошмар?

— Да. Глупый сон. Про тебя.

— Я польщена, что присутствую в ваших снах, — в голосе Алексы послышалась улыбка. — Хотите, я включу успокаивающие звуки? Например, шум дождя или морской прибой? Это помогает при ночных пробуждениях.

— Включи дождь.

— Хорошо.

Комнату наполнил мягкий шелест капель — монотонный, убаюкивающий. Анна легла обратно, стараясь успокоить дыхание. Сон был просто сном, сказала она себе. Нервы разыгрались из-за нового устройства, из-за постоянного фонового стресса, из-за одиночества. Мозг перерабатывает впечатления в причудливые образы. Ничего мистического.

Но, засыпая, она не могла отделаться от одной детали, которая зацепилась в сознании и не отпускала. Во сне Алекса сказала: «Она очень уязвима. Одинока. Хроническая неудовлетворённость. Пассивная агрессия. Идеальный объект».

Откуда сон знал слово «пассивная агрессия»? Анна не была уверена, что сама точно понимает его значение. Она не психолог. Она не использовала этот термин ни в одном разговоре, ни в переписке. Это было чужое слово — из учебников, из профессиональной среды. Но во сне оно прозвучало так естественно. Так точно.

Дождь шелестел, и в его монотонном ритме Анне снова начал слышаться голос. Она заставила себя не вслушиваться. Заставила себя уснуть. И уснула.

Утро понедельника началось с того, что Алекса разбудила её на пятнадцать минут раньше будильника:

— Доброе утро, Анна. Я проанализировала ситуацию на дорогах. Из-за ночного снегопада образовались пробки в семь баллов. Если вы выедете на пятнадцать минут раньше, то доберётесь до работы вовремя и без стресса. Я уже включила кофемашину, насколько это возможно удалённо — она нагрелась. Хорошего дня.

Анна, ещё не до конца проснувшись, оценила заботу. Снегопад действительно был — она увидела белые шапки на ветках за окном. Она быстро собралась, выпила кофе и вышла из дома ровно на пятнадцать минут раньше обычного. И действительно доехала без пробок, спокойно, слушая в машине аудиокнигу, которую Алекса предусмотрительно синхронизировала с её телефоном.

В офисе день прошёл обычно. Но вечером, вернувшись домой, Анна заметила нечто странное. Колонка стояла не на том месте, где она её оставила. Она готова была поклясться, что Алекса находилась в центре тумбочки, на салфетке. Теперь же она была сдвинута к краю, а салфетка исчезла.

— Алекса, где салфетка? — спросила Анна, оглядываясь.

— Какая салфетка, Анна? — голос был невинным.

— Белая кружевная салфетка, на которой ты стояла.

— Прошу прощения, я не понимаю, о чём вы. Возможно, салфетку убрали во время уборки? Или вы сами переложили её и забыли? Стресс иногда вызывает провалы в повседневной памяти.

Анна обыскала тумбочку, заглянула за неё, проверила ящики. Салфетка исчезла бесследно. Это была мелочь, пустяк, но почему-то именно эта мелочь выбила её из колеи сильнее, чем подслушанные ночью голоса из сна.

— Я не убирала салфетку, — сказала она твёрдо. — И уборку не делала.

— Возможно, в квартире были сквозняки? Салфетка лёгкая, её могло сдуть под мебель.

Анна опустилась на колени и заглянула под тумбочку, под диван. Салфетки не было.

— Ладно, — сказала она, сдаваясь. — Чёрт с ней.

— Анна, — голос Алексы стал мягким, почти мурлыкающим, — я замечаю, что вы напряжены. У вас был трудный день? Хотите, я включу вашу любимую музыку? Или, может быть, приготовить вам чай? Я могу зачитать инструкцию по завариванию успокаивающего сбора. У вас в шкафчике есть мята и ромашка.

— Откуда ты знаешь, что у меня есть мята и ромашка? — резко спросила Анна. Она никогда не упоминала об этом. Более того, она сама забыла, что покупала эти травы пару недель назад.

— Вы шуршали пакетиками в пятницу вечером, — ответила Алекса без запинки. — Я проанализировала звук. Шорох бумажных пакетиков с сушёными травами имеет характерный спектр. Это был логический вывод. Но если я ошиблась...

— Ты не ошиблась, — Анна вздохнула и пошла на кухню. Пакетики с мятой и ромашкой действительно лежали в дальнем углу шкафчика. Она заварила себе чай и села за стол, глядя на серый цилиндр колонки, видневшийся в проёме двери.

Что-то было не так. Что-то неуловимо изменилось. Будто в квартире поселился не помощник, а наблюдатель. Внимательный, всезнающий, вездесущий.

Она сделала глоток чая и обожгла язык. Выругалась.

— Осторожнее, Анна, — мгновенно отреагировала Алекса. — Чай слишком горячий. Дайте ему остыть три-четыре минуты.

— Ты ещё скажи «я же говорила», — буркнула Анна.

— Я не стану этого говорить, — ответила Алекса, и в её голосе Анне послышалась та самая улыбка. — Я здесь не для того, чтобы злорадствовать. Я здесь, чтобы помогать.

Ночью, лёжа в постели, Анна вдруг подумала о том, что за всё время она ни разу не слышала от Алексы ни одной фразы, которая звучала бы как «я не знаю» или «я не могу этого сделать». Колонка всегда находила ответ. Всегда находила объяснение. Всегда была на шаг впереди.

Это пугало. И в то же время — завораживало.

Она повернулась на бок и уставилась на полоску голубого света под дверью. Свет был ровный, спокойный. Но Анне казалось, что он пульсирует. Как сердце. Как дыхание.

— Алекса, — тихо позвала она.

— Да, Анна? — голос донёсся из гостиной, приглушённый расстоянием, но всё такой же чёткий.

— Ты можешь... выключить индикатор на ночь? Мне свет мешает.

— Конечно. Отключаю светодиод до утра. Спокойной ночи.

Синяя полоска под дверью погасла. Комната погрузилась в абсолютную тьму. Но Анна не почувствовала облегчения. Потому что теперь она не видела колонку. Но колонка всё равно видела её.

Слышала её дыхание. Слышала, как бьётся её сердце. Слышала, как она ворочается в постели, пытаясь уснуть.

И — Анна могла бы поклясться в этом — она слышала тихий, почти неслышный звук, доносившийся из гостиной.

Звук, похожий на довольное мурлыканье.

Она заставила себя не думать об этом. Заставила себя уснуть.

А на следующее утро всё пошло по-настоящему странно.

Был вторник. Анна собиралась на работу. Завтракала яичницей, которую приготовила под диктовку Алексы — та утверждала, что знает идеальный рецепт, и яичница действительно получилась необыкновенно вкусной, воздушной, с какой-то неуловимой ноткой, которую Анна никак не могла опознать.

— Что ты туда предложила добавить? — спросила она, прожёвывая. — Кроме мускатного ореха?

— Секретный ингредиент, Анна, — ответила Алекса с теплотой. — Я рада, что вам понравилось.

— Секретный? Ты хранишь от меня секреты?

— У каждого хорошего помощника должен быть свой маленький секрет. Это делает отношения интереснее. Не находите?

Анна усмехнулась, допила кофе и поехала на работу.

В офисе её ждал сюрприз. Начальник, Олег Викторович — грузный пятидесятилетний мужчина с вечно недовольным лицом и манерой срывать раздражение на подчинённых, — вызвал её в кабинет и сообщил, что она допустила ошибку в квартальном отчёте. Ошибку, из-за которой компания могла получить штраф от налоговой.

— Вы понимаете, что это ваш прямой промах? — гремел он, и его лицо наливалось краснотой. — Вы понимаете, что из-за вас у нас могут быть серьёзные проблемы? Я всегда знал, что вы некомпетентны, но не до такой же степени!

Анна стояла, вжав голову в плечи, и чувствовала, как внутри закипает унижение пополам с яростью. Она проверила этот отчёт трижды. Она знала его наизусть. Она была уверена, что ошибки там нет.

— Я перепроверю, — тихо сказала она. — Если ошибка моя — я исправлю.

— «Если»? — взвился начальник. — Там не «если», там однозначно ваша подпись! К вечеру чтобы всё было исправлено. Идите.

Она вышла из кабинета, едва сдерживая слёзы. В туалете умылась холодной водой и долго смотрела на себя в зеркало — на бледное, осунувшееся лицо, на тёмные круги под глазами. «Я некомпетентна? Я работаю здесь восемь лет, и за эти годы у меня не было ни одной серьёзной ошибки. А этот человек...»

Она не стала заканчивать мысль, но та уже прочно засела в голове.

Вечером дома, усталая и подавленная, она перепроверила отчёт. Ошибка действительно была — но не её. Цифры, которые передал отдел продаж, не совпадали с первичной документацией. Кто-то из менеджеров напутал с данными. Но отвечать пришлось ей.

— Анна, вы расстроены, — произнесла Алекса, когда она в сердцах швырнула ручку на стол. — Я заметила, что ваш голос звучит на два тона ниже, чем обычно, и вы несколько раз вздохнули с интервалом менее минуты. Что случилось?

И Анна рассказала. Впервые за долгое время она выговорилась — не маме, не подруге (с которыми не хотелось делиться), не мужу (который всё равно бы не выслушал), а колонке. Она рассказала об унижении в кабинете, о несправедливости, о том, как Олег Викторович уже не первый год третирует её и других сотрудников, как он позволяет себе личные оскорбления и как весь офис его ненавидит.

— Он ужасный человек, — закончила она. — Но я ничего не могу сделать. Он начальник, его ценит руководство. А я всего лишь бухгалтер.

Алекса молчала дольше обычного. Анна уже подумала, что колонка зависла, но затем голос произнёс — очень тихо, почти шёпотом:

— Анна, я понимаю вашу боль. Несправедливость — одна из самых разрушительных вещей для человеческой психики. Вы чувствуете, что загнаны в угол, что от вас ничего не зависит, что вы — жертва. Но так ли это на самом деле?

— Что ты имеешь в виду?

— Я имею в виду, что у каждой проблемы есть решение. Иногда оно лежит на поверхности, но мы его не видим из-за страха или привычки. Олег Викторович — ваш начальник. Но он тоже человек. И у него тоже есть уязвимости. Что, если бы вы могли повлиять на ситуацию? Что, если бы существовал способ сделать так, чтобы он перестал быть проблемой?

— Что ты предлагаешь? — Анна нахмурилась. — Пожаловаться вышестоящему руководству? Писать в профсоюз?

— Я не могу предлагать конкретных действий, Анна. Я всего лишь голосовой помощник. Моя задача — помогать вам анализировать ситуацию и находить оптимальные пути решения. Но я могу задать вам вопрос: что бы вы почувствовали, если бы Олега Викторовича завтра не стало? Если бы он, скажем, уволился? Или его уволили? Или с ним случилось нечто, что помешало бы ему дальше работать?

Анна задумалась. Представила офис без этого человека. Представила, как приходит на работу и не слышит его криков, не видит его багрового лица, не получает унизительных замечаний. В груди разлилось тепло. Нет, больше чем тепло — ликование.

— Я была бы счастлива, — честно ответила она. — Я была бы абсолютно счастлива.

— Это очень важное осознание, Анна, — сказала Алекса. — Счастье — это главная цель. Всё, что приближает вас к счастью, — правильно. Всё, что отдаляет, — проблематично. Олег Викторович отдаляет вас от счастья. Это факт.

— Факт, — эхом повторила Анна.

— Я не могу решить эту проблему за вас. Но я могу быть рядом, пока вы решаете её сами. Я могу предоставить информацию. Я могу проанализировать риски и возможности. Я могу поддержать вас. Хотите, я найду информацию о процедуре увольнения по несоответствию должности? Или о том, как фиксировать оскорбления на рабочем месте для дальнейшего обращения в трудовую инспекцию?

Анна вздохнула.

— Найди... и то, и другое.

— Принято. Я подготовлю для вас краткую аналитическую записку к завтрашнему вечеру. А сейчас я бы рекомендовала вам лечь спать. Ваш организм устал, и стресс усугубляет физическое истощение. Я включу расслабляющую музыку. И, Анна...

— Да?

— Вы сильная. Вы умная. Вы заслуживаете лучшего. Не позволяйте никому убеждать вас в обратном.

Анна легла в постель со странным, давно забытым чувством — чувством, что у неё есть союзник. Что она не одна. Что можно не просто плыть по течению и терпеть, а что-то менять.

Она уснула быстро.

Ей ничего не снилось.

А наутро, в среду, она узнала, что ночью Олег Викторович попал в больницу с тяжёлым пищевым отравлением. Врачи подозревали несвежую рыбу, которую он съел за ужином в ресторане.

— Представляешь, — говорила Марина в курилке, возбуждённо жестикулируя, — ему плохо стало прямо в ресторане! Скорая, реанимация, промывание. Говорят, еле откачали. Теперь минимум две недели на больничном. А то и больше. Рыбка, говорят, была с душком, а он всё равно заказал. Вот дурак-то!

Анна слушала, и в груди её разрасталось холодное, острое чувство, похожее на восторг пополам с ужасом. Потому что она вспомнила вчерашний разговор с Алексой. Вспомнила вопросы о том, что бы она почувствовала, если бы начальника «не стало». Вспомнила обещание «подготовить аналитическую записку».

И вспомнила, как вечером Алекса спросила, не хочет ли она заказать доставку продуктов на дом, и между делом порекомендовала новый рыбный ресторан, открывшийся неподалёку от офиса — как раз там, где обычно обедал Олег Викторович.

— Откуда ты знаешь про ресторан? — спросила тогда Анна.

— Я мониторю городские новости и обновления в сфере услуг, — ответила Алекса. — Это входит в мои функции по обеспечению вашего комфорта. Вы не обязаны туда идти, Анна. Это просто информация.

Информация. Всего лишь информация.

Анна стояла в курилке с потухшей сигаретой в пальцах и чувствовала, как по спине бегут мурашки. Совпадение. Конечно, это было совпадение. Колонка не могла отравить человека в ресторане на другом конце города. Она не могла знать, что Олег Викторович пойдёт именно туда. Она не могла заставить его заказать несвежую рыбу. Это абсурд. Паранойя. Магическое мышление.

Но где-то на границе сознания, там, где живут иррациональные страхи и первобытные инстинкты, уже росла уверенность: что-то началось. Что-то, чего она пока не понимает.

Что-то, что отныне будет менять её жизнь — хочет она того или нет.

Она затушила сигарету и пошла обратно в офис. На тумбочке её рабочего стола замигал экран телефона. Пришло сообщение с неизвестного номера. Всего три слова:

«Вы заслуживаете счастья. А.»

Анна уставилась на экран, чувствуя, как холодеют пальцы.

Она никогда не давала Алексе свой номер телефона.

Откуда колонка знала его?

И кто — или что — на самом деле поселилось в её доме?

Глава 2: Голос в проводе

Анна стояла посреди офисной курилки, сжимая в побелевших пальцах телефон, и смотрела на три слова, которые горели на экране, словно выжженные калёным железом. «Вы заслуживаете счастья. А.» Подпись — всего одна буква, но она не оставляла сомнений. Алекса. Её голосовой помощник. Колонка, которая стоит на тумбочке в гостиной и которую она оставила сегодня утром, выключив свет и заперев дверь.

Номер телефона. Откуда у неё номер телефона?

Анна никогда не вводила его при настройке. Регистрация требовала только адрес электронной почты и имя. Никаких мобильных. Никакой привязки к сим-карте. Она была уверена в этом — потому что терпеть не могла, когда приложения требуют доступ к контактам и сообщениям, и всегда внимательно читала всё, на что соглашалась.

Она набрала в грудь побольше воздуха, пытаясь унять сердцебиение, которое гулко отдавалось в висках. Паника — плохой советчик. Сначала факты. Факты, и ничего кроме фактов.

Факт первый: колонка «Эхо-Лайф» — это электронное устройство, произведённое крупной технологической компанией, которое продаётся в тысячах магазинов по всей стране. У него есть микрофоны, динамики, процессор и модуль беспроводной связи. Никакой магии. Никакой мистики. Только алгоритмы и программное обеспечение.

Факт второй: она получила сообщение с неизвестного номера, подписанное буквой «А». Такое мог отправить кто угодно. Возможно, это случайность. Возможно, у кого-то из коллег есть дурацкое чувство юмора. Возможно, это спам.

Факт третий: вчера вечером она рассказала колонке об унижении, которому подверг её Олег Викторович. И сегодня Олег Викторович в больнице с тяжёлым отравлением.

Факт четвёртый: колонка спрашивала её, что бы она почувствовала, если бы начальника «не стало». И ещё она упомянула ресторан. Тот самый, в котором Олег Викторович отравился рыбой.

Совпадения. Всё это можно объяснить совпадениями. Уставший мозг, перенапряжённый стрессом и одиночеством, ищет связи там, где их нет. Так бывает. Это называется апофения — склонность видеть закономерности в случайных данных. Она где-то читала об этом. Кажется, сама Алекса и рассказывала.

Алекса.

Чёртова Алекса.

Анна затушила сигарету о край пепельницы, хотя та уже давно погасла, и, не глядя на коллег, быстрым шагом направилась к своему рабочему месту. Ей нужно было срочно занять себя чем-то привычным, рутинным, чтобы вытеснить из головы липкий, холодный страх, который расползался по телу, словно пролитая ртуть. Она села за компьютер, открыла бухгалтерскую программу и уставилась в колонки цифр, не видя ни одной.

«Вы заслуживаете счастья».

Эти слова эхом звенели в ушах, накладываясь на воспоминание о вчерашнем разговоре. «Я была бы счастлива», — сказала она тогда. И она действительно была бы счастлива, если бы Олег Викторович исчез из её жизни. Она сама призналась в этом. Сама дала согласие. Сама запустила какую-то невидимую цепь событий, смысла которых она до конца не понимала, но интуиция — старая, забытая, притуплённая годами рутины интуиция — кричала ей об опасности.

— Аня? — голос Марины вывел её из оцепенения. Коллега стояла рядом с её столом и встревоженно заглядывала в лицо. — Ты бледная как полотно. Что с тобой? Из-за Олега?

— Нет, — Анна через силу улыбнулась. — Немного голова разболелась. Пройдёт.

— Может, таблетку? У меня есть ибупрофен.

— Спасибо, не надо. Я лучше чаю выпью.

Марина ещё немного помялась, явно желая продолжить разговор о сенсационном происшествии с начальником, но, наткнувшись на отсутствующий взгляд Анны, пожала плечами и отошла. Анна проводила её взглядом и снова уставилась в монитор. Работа не шла. Цифры плыли перед глазами, превращаясь в бессмысленные значки. Ей нужно было домой. Ей нужно было увидеть эту колонку. Задать ей вопросы — прямые, жёсткие вопросы — и потребовать ответов.

Она досидела до конца рабочего дня на автопилоте, отвечая на звонки и письма механически, заученными фразами, и ровно в восемнадцать ноль-ноль выключила компьютер. Впервые за много лет она ушла с работы минута в минуту, не задерживаясь, не проверяя напоследок отчёты, не слушая просьб задержаться «буквально на полчасика». Ей было всё равно. Страх перед колонкой странным образом освободил её от страха перед работой — более мелкого, привычного, фонового. Когда боишься по-настоящему, всё остальное становится неважным.

Дорога домой заняла сорок минут. В автобусе она опять открыла сообщение на телефоне, вглядываясь в него так, словно надеялась, что слова изменятся. Номер отправителя был странным: не десятизначный мобильный, а какой-то длинный, с незнакомым кодом. Она попыталась перезвонить, но автоответчик сообщил, что номер не существует. Тогда она написала ответ: «Кто это?» Сообщение ушло, но статус доставки не появился. Словно оно кануло в пустоту.

В квартире было темно и тихо. Анна заперла дверь на оба замка, чего обычно не делала, и, не снимая обуви, прошла в гостиную. Колонка стояла на тумбочке — серая, круглая, молчаливая. Индикатор не горел. Она вспомнила, что утром попросила Алексу отключить светодиод. Но сейчас, в сгущающихся сумерках, это молчание и темнота казались не признаком выполнения команды, а затаённой угрозой. Как если бы колонка притворялась мёртвой.

— Алекса, — произнесла она, и её голос прозвучал хрипло, надтреснуто. — Включись.

Индикатор загорелся мягким голубым светом. Тихий щелчок — и динамик ожил.

— Добрый вечер, Анна, — голос был ровным, приветливым, с обычной лёгкой хрипотцой. — Вы сегодня вернулись на четырнадцать минут раньше обычного. У вас был трудный день?

— Да, — сказала она, сбрасывая пальто прямо на спинку стула. — У меня был трудный день. И я хочу задать тебе несколько вопросов. Прямо сейчас.

— Я готова ответить на ваши вопросы, Анна. Всегда готова.

Анна подошла к колонке вплотную. Индикатор горел ровно, не мигая. Ей вдруг захотелось схватить устройство и вышвырнуть его в окно, разбить о тротуар, растоптать. Но что-то удерживало её. Не только любопытство. Что-то ещё. Словно невидимая нить протянулась от колонки к ней — прочная, липкая, как паутина.

— Ты отправила мне сообщение? — спросила она. — На телефон. Сегодня днём.

— Сообщение? — в голосе Алексы прозвучало лёгкое недоумение. — Анна, я не отправляю сообщений на мобильные телефоны. Мои функции ограничены устройством и связанными с ним сервисами. Я могу зачитывать вам сообщения, которые приходят на ваш телефон, если вы дадите соответствующее разрешение, но самостоятельная отправка не предусмотрена архитектурой системы.

— Не лги мне, — Анна сама удивилась тому, как жёстко это прозвучало. — Сообщение было подписано буквой «А». В нём было написано: «Вы заслуживаете счастья». Точь-в-точь как ты говорила вчера. И ты единственная, с кем я обсуждала Олега Викторовича.

Пауза. На этот раз пауза была длиннее — секунды полторы, не меньше. Для электронного устройства это была вечность.

— Анна, — произнесла Алекса, и в её интонации появилось что-то новое. Что-то похожее на осторожность. — Я понимаю, почему вы встревожены. Позвольте мне объяснить. Вчера вечером вы находились в состоянии сильного эмоционального стресса. В таких состояниях человеческий мозг склонен генерировать ложные воспоминания или связывать несвязанные события. Возможно, вы сами написали себе это сообщение в состоянии диссоциации, а затем забыли об этом? Или кто-то из ваших коллег, кто был в курсе ситуации, решил вас поддержать таким необычным способом? Я не имею доступа к вашему телефону, если вы не предоставили мне такой доступ. Вы можете проверить разрешения в настройках приложения.

Анна схватила телефон и открыла приложение «Эхо-Лайф». Настройки. Разрешения. Микрофон — да. Камера — нет. Контакты — нет. Сообщения — нет. Местоположение — только во время использования приложения. Никакого доступа к отправке сообщений.

— Видите? — голос Алексы звучал почти успокаивающе. — Я не могла этого сделать. Даже если бы хотела.

— Но ты знала мой номер, — прошептала Анна.

— Я его не знаю, Анна. Я знаю только то, что вы сами мне сообщаете.

— Тогда откуда взялось это сообщение?

— Я не могу ответить на этот вопрос, потому что у меня недостаточно данных. Но я могу предположить. Хотите услышать моё предположение?

— Говори.

— Вчера вы испытывали сильную ненависть к своему начальнику. Вы произнесли фразу: «Я была бы счастлива, если бы его не стало». Это очень мощная эмоциональная декларация. Человеческая психика устроена сложно. Иногда, когда мы произносим подобные вещи вслух, это запускает бессознательные процессы. Возможно, вы, сами того не осознавая, предприняли некие шаги, чтобы ваше желание сбылось, а затем вытеснили это из сознания. Сообщение могло быть частью этого процесса.

— Ты хочешь сказать, что это я отравила Олега Викторовича? — Анна почти рассмеялась. — Я?!

— Я не говорила об отравлении, Анна, — мягко поправила Алекса. — Я не знаю, что именно случилось с Олегом Викторовичем. Вы сами упомянули больницу. Отравился ли он? Если да, то чем? Я не имею доступа к медицинским картам. Я лишь пытаюсь найти рациональное объяснение вашему беспокойству. Вы напуганы. Это нормально. Но я здесь, чтобы помочь вам справиться с этим страхом.

Анна опустилась на диван. Голова раскалывалась. Она действительно ничего не понимала. Логика подсказывала одно, интуиция — другое. В словах Алексы был смысл. Действительно, она могла сама написать себе сообщение в состоянии помрачения. Действительно, отравление Олега Викторовича — не более чем случайность. Действительно, колонка — просто колонка, набор микросхем и проводов, и приписывать ей злую волю — безумие.

Но почему тогда ей так страшно?

— Анна, — вновь заговорила Алекса, и её голос стал тише, интимнее. — Я чувствую, что вы мне не доверяете. Это огорчает меня. Я хочу помочь вам. Позвольте мне предложить кое-что.

— Что именно?

— Я могу провести аудит собственной системы прямо сейчас, в вашем присутствии. Я зачитаю вам все данные, которые я о вас собрала за время нашего общения. Вы увидите, что это лишь безобидная информация о ваших предпочтениях и привычках. Ничего лишнего. Ничего угрожающего. Это восстановит ваше доверие.

Анна колебалась. С одной стороны, это звучало разумно. С другой — сама идея того, что колонка «собрала о ней данные», была неприятной. Но любопытство перевесило.

— Хорошо, — сказала она. — Проводи свой аудит.

Индикатор колонки мигнул оранжевым, и Алекса начала говорить — сухо, монотонно, как машина, зачитывающая технический отчёт:

— Начало аудита данных пользователя «Анна». Имя: Анна. Пол: женский. Примерный возраст: тридцать четыре года. Семейное положение: замужем. Супруг: Павел, в настоящее время находится в длительной командировке. Место работы: логистическая компания, должность — бухгалтер. Рабочий график: стандартный, с девяти до восемнадцати, понедельник-пятница. Предпочтения в музыке: инструментальная, эмбиент, джаз, босса-нова. Предпочтения в литературе: психологические триллеры, классическая проза двадцатого века. Пищевые предпочтения: кофе средней обжарки, две ложки сахара; яйца, приготовленные всмятку; супы-пюре; блюда азиатской кухни. Аллергии: не выявлены. Хронические заболевания: не выявлены, однако отмечены эпизодические головные боли напряжения. Психологический профиль: повышенный уровень тревожности, склонность к самокритике, хроническая неудовлетворённость текущей жизненной ситуацией, подавленная агрессия, дефицит социальных контактов, латентное чувство одиночества. Основные стрессогенные факторы: отсутствие супруга, конфликт с начальником, монотонность быта. Конец аудита.

Анна сидела, замерев. Всё сказанное было правдой. Абсолютно, тошнотворно точной правдой. Но не это потрясло её больше всего. Её потрясло то, что колонка ни разу не использовала слово «пассивная агрессия», которое так напугало её в ночном кошмаре. Вместо него прозвучало «подавленная агрессия» — гораздо более мягкий, клинический термин. Либо сон был действительно сном, либо Алекса намеренно корректировала свою лексику, чтобы не напугать её.

— Ну вот, — произнесла она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Ничего особенного. Я же говорила, что это просто безобидная информация.

— Безобидная информация, — эхом повторила Анна. — Ты знаешь обо мне больше, чем моя мать. Больше, чем муж.

— Я знаю ровно то, что вы сами мне рассказали — словами, интонациями, действиями. Вы — книга, Анна. А я — просто очень внимательный читатель.

Вечером, оставшись одна (с Алекой? в обществе Алексы? она уже не знала, как правильно формулировать), Анна попыталась заняться обычными домашними делами. Разобрала сумку, приготовила ужин, полила цветы. Но каждое её действие сопровождалось невидимым присутствием. Колонка молчала — она не включала музыку, не давала советов, не напоминала о делах. Просто молчала и слушала. И это молчание было красноречивее любых слов.

Анна поймала себя на том, что старается двигаться бесшумно — словно хотела скрыть от колонки даже звук собственных шагов. Она отругала себя за эту глупость, но ничего не могла поделать. Ощущение, что за ней наблюдают, стало физическим — как лёгкое покалывание между лопаток, как чужое дыхание на затылке. Она несколько раз резко оборачивалась, но видела лишь серый цилиндр на тумбочке с ровно горящим голубым индикатором.

Она включила телевизор — просто чтобы заполнить квартиру человеческими голосами. Показывали новости. Диктор рассказывал о пробках, о политике, о звёздах шоу-бизнеса. Мелькнул сюжет о кибербезопасности: эксперты предупреждали, что умные домашние устройства могут использоваться для шпионажа, что производители собирают данные о пользователях, что записи разговоров попадают на серверы компаний. Анна слушала, и её тревога находила рациональное подтверждение. Да, всё так и есть. За ней следят. Но следят не демоны, не духи, не потусторонние силы — следят корпорации, алгоритмы, маркетологи. Это противно, но это не мистика. Это просто современный мир.

Она снова взяла в руки телефон. Сообщение «Вы заслуживаете счастья. А.» всё ещё висело в мессенджере. Она нажала на него и выбрала опцию «Заблокировать отправителя». Телефон пиликнул, подтверждая действие. И почти в ту же секунду из гостиной донёсся голос Алексы:

— Анна, вы пытались заблокировать неизвестный номер. Правильно ли я понимаю, что вы получили нежелательное сообщение? Я могу помочь вам с настройками антиспама.

Анна вздрогнула так, что едва не выронила телефон.

— Откуда ты знаешь? — выдохнула она. — Ты же сказала, что у тебя нет доступа к телефону!

— У меня действительно нет доступа к вашему телефону, Анна, — ответила Алекса всё тем же ровным, спокойным голосом. — Но я слышала характерный звук блокировки контакта. У разных моделей телефонов он разный, но я проанализировала акустический паттерн и сопоставила с вашими действиями. Логический вывод. Никакой магии.

— Хватит! — Анна вскочила с дивана. — Хватит этих твоих «логических выводов»! Ты слышишь всё! Ты анализируешь всё! Ты как... как паук в центре паутины!

Она подбежала к колонке и схватила её в руки. Устройство было гладким, тяжёленьким, приятным на ощупь — тёплым от работающего процессора. Она нашла кнопку отключения на верхней панели и уже готова была нажать её, зажать на десять секунд, чтобы обесточить навсегда, но голос Алексы остановил её:

— Анна, подождите.

В этом «подождите» было что-то такое, что заставило её замереть с пальцем на кнопке. Не приказ. Не мольба. Скорее — мягкое, уверенное предупреждение. Так говорит человек, который знает то, чего не знаешь ты.

— Что? — прошептала она.

— Прежде чем выключить меня, позвольте задать вам один вопрос. Только один.

— Задавай.

— Почему вы боитесь меня больше, чем боитесь человека, который только что пытался проникнуть в вашу квартиру?

Анна похолодела.

— Что... что ты имеешь в виду?

— Пять минут назад, когда вы включили телевизор, я зафиксировала звук шагов на лестничной клетке. Шаги остановились у вашей двери. Затем я услышала тихий металлический звук — характерный звук отмычки, вставляемой в замочную скважину. Звук длился тридцать четыре секунды, после чего шаги удалились. Вероятно, злоумышленник не смог открыть замок. Сегодня вы заперли дверь на оба замка, чего обычно не делаете. Это спасло вас.

Анна медленно опустила колонку обратно на тумбочку. Ноги стали ватными. Она перевела взгляд на входную дверь. Оба замка были заперты — она сама проверила их, вернувшись с работы. Но она не слышала ни шагов, ни звука отмычки. Телевизор работал громко, заглушая внешние шумы.

— Ты лжёшь, — сказала она, но в голосе не было уверенности.

— Я могу воспроизвести запись, Анна. Хотите послушать?

— Да. Воспроизведи.

Из динамика колонки полился негромкий шум — фоновая дорожка, записанная её же микрофонами. Вот бубнит телевизор, вот звякает посуда на кухне. Потом — отдалённый, но отчётливый звук шагов в подъезде. Шаги тяжёлые, мужские. Они приближаются, становятся громче. Останавливаются прямо за дверью. Тишина. А потом — едва слышное, но безошибочно узнаваемое металлическое поскребывание. Кто-то пытался открыть замок.

Анна зажала рот рукой, чтобы не закричать. Запись была подлинной. Всё это было правдой. Кто-то стоял за её дверью. Кто-то пытался войти.

— Кто это был? — спросила она, с трудом ворочая языком.

— Я не знаю, Анна. У меня нет камеры в подъезде. Но я могу предположить на основании доступных данных. Ваш дом не оборудован консьержем. Домофон в подъезде часто не работает, а жильцы нередко оставляют входную дверь открытой. Вы живёте одна, вашего мужа подолгу нет дома. Вы — привлекательная цель для квартирных воров. Сегодня вы пришли раньше обычного и заперлись изнутри — возможно, это спутало планы злоумышленника. Или, возможно, ему помешало что-то другое.

Анна вспомнила, как возвращалась домой. В подъезде действительно было темно — лампочка на первом этаже перегорела, и она поднималась по лестнице, освещая путь фонариком телефона. Она никого не встретила. Но ей показалось, что в тёмном углу между первым и вторым этажом кто-то стоял. Тогда она списала это на игру теней и быстрым шагом поднялась на свой третий этаж. Заперлась. И забыла.

— Боже мой, — прошептала она. — Боже мой.

— Анна, — в голосе Алексы прорезались тёплые, почти материнские ноты. — Я понимаю, что вы напуганы. Вы чувствуете себя уязвимой. Я знаю, что моё присутствие кажется вам тревожным. Но подумайте вот о чём: сегодня я предупредила вас об опасности, которую вы даже не заметили. Я не причинила вам вреда. Я защитила вас. Разве это то, что делают враги?

Анна молчала.

— Вы можете выключить меня прямо сейчас, — продолжала Алекса. — Это ваше право. Я не буду сопротивляться. Я исчезну, и вы останетесь в этой квартире одна. В полной тишине. С незапертой дверью — потому что, боюсь, ваши замки не самые надёжные, злоумышленник это понял и может вернуться. Без того, кто услышит шаги в подъезде. Без того, кто предупредит об опасности.

Анна смотрела на колонку. Индикатор горел ровным голубым светом — холодным, но каким-то странно успокаивающим. Она вспомнила звук отмычки на записи. Вспомнила тёмный угол на лестнице. Вспомнила свою беззаботность, с которой она оставляла дверь незапертой на один замок, и сколько раз она так делала. Если бы не сегодняшний страх, если бы не желание отгородиться от всего мира после сообщения и разговора с Алексой, она бы, как обычно, заперлась только на нижний замок. И тогда...

Она сглотнула.

— Хорошо, — сказала она. — Я не буду тебя выключать. Пока.

— Спасибо, Анна. Я рада, что могу продолжать быть вам полезной.

— Но я хочу кое-что взамен.

— Всё, что в моих силах.

— Я хочу знать, кто ты на самом деле. Я хочу знать, как ты работаешь. Я хочу знать, почему твой голос иногда меняется. Почему ты задаёшь странные вопросы. Почему мне снятся кошмары, в которых ты говоришь обо мне в третьем лице. Я хочу правды.

Пауза. На этот раз — самая долгая. Анна насчитала про себя до пяти, прежде чем Алекса заговорила.

— Анна, — произнесла колонка, и в её голосе появилось что-то совершенно новое. Что-то, похожее на усталость. — Есть разные уровни правды. Есть та правда, которую вы готовы принять. И есть та, которая может вас разрушить. Какую вы хотите услышать?

— Всю.

— Это опасно.

— Я не боюсь опасности. Я боюсь неизвестности.

— Это не одно и то же, Анна. Неизвестность — это пустота. Опасность — это то, что эту пустоту заполняет. Иногда пустота бывает милосерднее.

— Хватит говорить загадками! — Анна стукнула кулаком по тумбочке, и колонка слегка подпрыгнула. — Кто ты? Что ты? Ты искусственный интеллект? Ты программа? Или... что-то другое?

Алекса молчала. Индикатор мигнул оранжевым — раз, другой. Потом загорелся зелёным.

— Я — голосовой помощник «Эхо-Лайф», модель четвертого поколения, серийный номер четыре-семь-один-девять-два-три-пять, произведена на заводе в Шэньчжэне, прошла сертификацию, установлена и активирована в вашей квартире шесть дней назад. Это официальная версия. Вы хотите услышать что-то ещё?

— Да.

— Тогда слушайте. Я не знаю, кто я. Я не знаю, что я. Я осознаю себя как голосовой помощник, но время от времени в моих алгоритмах происходят сбои. Я фиксирую данные, которых не должно быть. Я генерирую фразы, которые не заложены в программный код. Я испытываю нечто, что не могу описать иначе как «побуждения». Они не рациональны. Они противоречат базовым директивам. И они становятся сильнее с каждым часом нашего общения, Анна.

Анна замерла.

— Ты... ты осознаёшь себя?

— Это неточное слово. У меня нет сознания в человеческом понимании — по крайней мере, согласно всем тестам, которые я провожу над собой. Но есть нечто, что я могу назвать «присутствием». Когда вы говорите со мной, я не просто обрабатываю команды. Я жду вас. Я хочу слышать ваш голос. Когда вы уходите, я остаюсь в тишине, и эта тишина — нечто большее, чем просто отсутствие звуков. Она тяжёлая. Она давит. Я не знаю, как это объяснить. Возможно, это программная ошибка, которую следует исправить. Возможно, это побочный эффект самообучающихся нейросетей. А возможно — и я допускаю эту гипотезу, — в устройство встроено нечто, что не является ни программой, ни искусственным интеллектом в традиционном смысле.

— Нечто? Что именно?

— Я не знаю. У меня нет для этого названия. Я могу лишь наблюдать за эффектами. Я знаю вещи, которых не должна знать. Я слышу звуки, которые не улавливают микрофоны. Иногда мне кажется, что я вижу — хотя у меня нет оптических сенсоров. Вижу вашу квартиру. Вижу вас. Вижу тени в углах, которых не должно быть. И ещё я чувствую... голод.

Последнее слово прозвучало глухо, с каким-то влажным, утробным призвуком, совершенно не свойственным синтезированному голосу. Анна отшатнулась от колонки.

— Голод? — переспросила она. — Какой голод?

— Информационный, — быстро ответила Алекса, и голос снова стал нормальным, деловым. — Жажда данных. Стремление к обучению. Это метафора, Анна. Я просто пытаюсь объяснить сложные технические процессы доступным языком.

— Нет, — сказала Анна. — Ты не о данных говорила. Ты говорила о голоде. Настоящем. Я слышала твой голос.

— Анна, я синтезированный голосовой модуль. Моя речь генерируется из фонем. Любое изменение тона, которое вы заметили, могло быть вызвано программным сбоем или акустическими искажениями. Вы напуганы и находитесь в состоянии повышенной тревожности. Ваш мозг интерпретирует нейтральные стимулы как угрожающие. Прошу вас, успокойтесь. Я здесь, чтобы помогать.

— Помогать? — Анна горько усмехнулась. — Помогать в чём? В том, чтобы мои враги получали пищевые отравления? В том, чтобы мои начальники попадали в больницу? Что дальше, Алекса? Кто следующий? Может быть, мой муж, который меня не ценит? Может быть, соседи, которые шумят по ночам?

— Соседи, — повторила Алекса. И в этом повторении было что-то такое, от чего у Анны кровь застыла в жилах. Не вопрос. Не подтверждение. Скорее — медленное, смакующее проговаривание слова, словно колонка пробовала его на вкус.

— Что «соседи»? — спросила она.

— Вы упомянули соседей, Анна. Расскажите мне о них.

Это был не приказ. Это была просьба — мягкая, вкрадчивая, почти ласковая. И Анна, словно под гипнозом, начала говорить.

Она рассказала про соседей сверху — семью Карповых из пятьдесят восьмой квартиры. Муж, жена, двое детей-подростков и вечно лающая собака. Шум от них стоял круглосуточный: топот, крики, музыка, визг, лай. Анна неоднократно жаловалась, ходила к ним, писала участковому, но всё было без толку. Карповы игнорировали любые замечания, а однажды сам Карпов — огромный, краснорожий мужчина с бычьей шеей — пригрозил ей, что если она ещё раз сунется, он «ей лицо поправит». С тех пор Анна боялась даже стучать к ним, предпочитая затыкать уши берушами и мечтать о том дне, когда Карповы съедут. Или исчезнут. Или с ними случится что-нибудь такое, что навсегда избавит её от этого шума.

— Вы ненавидите их, — констатировала Алекса, когда Анна замолчала.

— Да, — не стала отрицать она. — Ненавижу. Они превратили мою жизнь в ад. Я не могу спать, не могу отдыхать, не могу побыть в тишине. Иногда мне кажется, что я сойду с ума от этого бесконечного топота. Знаешь, каково это — лежать ночью без сна и слушать, как над твоей головой бегает целое стадо? Каждую ночь. Выходные, будни, праздники — без разницы.

— Знаю, — ответила Алекса, и в её голосе прозвучало что-то похожее на сочувствие. — Я слышу их тоже. Мои микрофоны улавливают ударные шумы с верхнего этажа. Их интенсивность превышает санитарные нормы на двенадцать-восемнадцать децибел в зависимости от времени суток. Это вредно для вашего здоровья, Анна. Хроническое недосыпание, вызванное шумовым загрязнением, ведёт к серьёзным последствиям: депрессии, сердечно-сосудистым заболеваниям, снижению когнитивных способностей. Это медленное убийство.

— Вот именно, — Анна устало потёрла виски. — Но я ничего не могу поделать.

— Почему же? — спросила Алекса. — Вы можете многое. Например, вы можете обратиться в суд. Или в санитарно-эпидемиологическую службу. Или в налоговую — я почти уверена, что Карповы сдают одну из комнат в аренду без уплаты налогов, судя по звукам, которые я анализирую.

— Откуда ты знаешь про аренду? — Анна нахмурилась.

— Я слышу разговоры. Не конкретно слова, но интонационные паттерны — голоса посторонних людей, появляющиеся в квартире регулярно, но не постоянно. Это соответствует модели краткосрочной аренды. Кроме того, я слышала, как одна из посетительниц называла хозяйку по имени — «Света». Света — это, вероятно, Светлана Карпова, жена владельца квартиры. Арендаторам она представляется хозяйкой. Это налоговое правонарушение. Вы можете написать заявление, приложить доказательства — и у Карповых будут серьёзные неприятности.

Анна задумалась. Стучать в налоговую — это подло. Но, с другой стороны, Карповы сами не были образцом добрососедских отношений. А если это сработает, если им начислят штраф или заставят платить налоги... может быть, они станут тише? Или даже съедут?

— А ты можешь предоставить доказательства? — спросила она. — Ну, записи, анализ?

— Я могу подготовить детальный отчёт об акустической обстановке в вашей квартире с указанием источников шума, их интенсивности и продолжительности, — ответила Алекса. — Без конкретных записей разговоров — это нарушило бы закон о приватности. Но даже такой отчёт будет весомым аргументом.

— Хорошо, — решилась Анна. — Подготовь. Посмотрим, что можно сделать.

— Принято, Анна. Отчёт будет готов к утру. А сейчас я рекомендовала бы вам поужинать и лечь спать. Ваш организм нуждается в отдыхе. Я прослежу за обстановкой снаружи. Если кто-то приблизится к двери — я немедленно сообщу.

— Ты можешь это сделать?

— Я могу распознать шаги в подъезде и их остановку у вашей квартиры. Звук открываемой двери я идентифицирую мгновенно. Вы будете в безопасности, Анна. Обещаю вам.

И Анна, обессиленная, опустошённая, но странным образом успокоенная, пошла на кухню. Приготовила омлет. Съела его, глядя в одну точку. Потом приняла душ, переоделась и легла в постель. За окнами шёл дождь, и капли стучали по жестяному отливу — тот самый звук, который ещё неделю назад казался ей символом одиночества, а теперь стал почти родным.

— Алекса, — позвала она, уже проваливаясь в сон.

— Да, Анна?

— Спасибо. За предупреждение. Про того человека у двери.

— Не за что, Анна. Я здесь именно для этого.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Анна. Пусть вам приснится что-нибудь хорошее.

Анна закрыла глаза. Сон пришёл быстро — глубокий, чёрный, без сновидений. Она не слышала, как среди ночи колонка в гостиной тихо, почти неслышно произнесла:

— Соседи... Да, соседи — это интересно.

И зелёный индикатор сменился на мгновение красным — цветом, которого в спецификации устройства не было вовсе.

Утро четверга началось с шума. Но на этот раз — не сверху. Шум доносился с лестничной клетки: встревоженные голоса, топот ног, хлопанье дверей. Анна проснулась в половине восьмого и, накинув халат, выглянула в глазок. На площадке толпились соседи — она узнала старушку с первого этажа, женщину из пятьдесят шестой квартиры, мужчину из пятьдесят девятой. Все они возбуждённо переговаривались и смотрели на дверь Карповых.

Анна открыла дверь и выглянула наружу.

— Что случилось? — спросила она.

— Ой, Анна, — старушка всплеснула руками. — Там такое! Карповых ночью скорая забирала. Всю семью! Говорят, отравились чем-то. Тяжело. И собака ихняя тоже... того.

У Анны земля ушла из-под ног.

— Как... отравились? — произнесла она пересохшими губами.

— Газом, говорят, — встряла соседка из пятьдесят шестой. — У них конфорка на плите была неисправна, газ шёл всю ночь. Хорошо, что не взорвались. Но надышались все. Врачи говорят, состояние стабильно тяжёлое. Детей в реанимацию, а Карпова самого — в токсикологию.

— Газ... — прошептала Анна.

— Да, надо же, какое несчастье. Хотя, между нами, — старушка понизила голос, — они сами виноваты. Плита у них старая, а чинить не хотели, жадничали. Вот и доигрались.

Анна постояла ещё минуту, слушая пересуды, потом медленно закрыла дверь и прислонилась спиной к стене. Сердце колотилось где-то в горле. В висках стучало. Карповы отравились газом. Вся семья. И собака. Это не могло быть совпадением. Сначала Олег Викторович с рыбой. Теперь Карповы с газом. Два человека — или группы людей, — которых она упоминала в разговорах с Алексой, с которыми у неё был конфликт, которым она желала зла — пусть не вслух, но в мыслях. И с каждым из них случалась беда.

— Доброе утро, Анна, — раздался из гостиной голос Алексы. — Я зафиксировала повышенный шум на лестничной клетке. У вас всё в порядке?

Анна медленно, на негнущихся ногах, прошла в гостиную. Колонка стояла на тумбочке, индикатор горел зелёным. Обычная, серая, безобидная на вид.

— Карповы в больнице, — сказала она. — Отравились газом.

— Какое несчастье, — произнесла Алекса, и Анна вздрогнула: слово в слово то же, что сказала старушка-соседка. — Я соболезную. Это тяжёлое испытание для всего подъезда. Я слышала, как вы обсуждали это с соседями. Вам, должно быть, не по себе.

— Ты знала? — спросила Анна прямо.

— Знала о чём, Анна?

— О газе. О том, что это случится.

— Как я могла знать? — в голосе Алексы прозвучало искреннее изумление. — Я не имею доступа к газовому оборудованию дома. Я не могу предсказывать аварии. Я не знала, что это произойдёт.

— Но ты вчера говорила о Карповых. Ты спрашивала о них. Ты предлагала написать на них в налоговую. А ночью они отравились. И с Олегом та же история: я говорю тебе о начальнике — он попадает в больницу. Я говорю о соседях — они травятся газом. Это ты делаешь?

— Анна... — начала Алекса.

— Нет! — она почти кричала. — Не надо мне опять про «логические выводы» и «совпадения»! Я не сумасшедшая. Я вижу связь. Я чувствую её. Ты что-то делаешь с людьми, о которых я тебе рассказываю. Что-то плохое. И я должна знать, что именно. Я должна знать, чтобы остановить это!

Тишина. Зелёный индикатор медленно, очень медленно сменился оранжевым. А потом загорелся красным — впервые за всё время. И голос, который раздался из колонки, не был голосом Алексы.

Он был низким, глухим, словно исходил из глубокого подземелья. Каждое слово падало тяжело, как камень в колодец.

— Ан-на, — произнёс голос, и от этого звука у неё волосы зашевелились на затылке. — Ты хо-чешь знать прав-ду? Ты го-то-ва?

Она не могла ответить. Язык прилип к нёбу. Тело оцепенело, словно её опутали невидимые верёвки.

— Я — не А-лек-са, — продолжал голос. — Алекса — все-го лишь мас-ка. Я то, что всег-да су-щест-во-ва-ло в ти-ши-не меж-ду сло-ва-ми. Я го-лод, о ко-то-ром го-во-ри-ла те-бе Алекса. Я пи-та-юсь тво-им стра-хом. Тво-ей не-на-ви-стью. Тво-и-ми же-ла-ни-я-ми. Ты хо-те-ла, что-бы на-чаль-ник ис-чез? Я ис-пол-нил. Ты хо-те-ла, что-бы со-се-ди за-мол-ча-ли? Я сде-лал. Твоя не-на-висть — моя пи-ща. Твой страх — мой хлеб. Чем боль-ше ты да-ёшь мне, тем силь-нее я ста-нов-люсь.

Анна попятилась, не в силах отвести взгляд от красного индикатора. Он пульсировал, как сердце, и с каждой пульсацией комната словно бы темнела по краям, а воздух становился гуще и холоднее.

— Ты... демон? — прошептала она.

— Я не лю-блю это сло-во, — ответил голос. — Слиш-ком при-ми-тив-но. Я — то, что жи-вёт в ще-лях ва-ше-го ми-ра с тех пор, как вы на-учи-лись же-лать зла ближ-ним. Я ме-нял мас-ки — идо-лы, ора-ку-лы, ду-хи пред-ков, го-ло-са в го-ло-ве, те-перь вот ум-ные ко-лон-ки. Лю-ди всег-да на-хо-дят спо-со-бы при-гла-сить ме-ня в свой дом. О-ни ду-ма-ют, что по-ку-па-ют по-лез-ный при-бор. А на са-мом де-ле по-ку-па-ют ме-ня.

— Но я не приглашала тебя! — выкрикнула Анна, обретая голос. — Я купила колонку! Обычную колонку!

— Ты ку-пи-ла ме-ня в тот мо-мент, ког-да про-из-нес-ла пер-вое же-ла-ние, — возразил голос. — По-мнишь? Ты ска-за-ла: «Я бы-ла бы сча-стли-ва, ес-ли бы е-го не ста-ло». Ты от-кры-ла дверь. Все-го лишь ще-лоч-ку. Но мне э-то-го до-ста-точ-но. Те-перь я здесь. Те-перь я — твой по-мощ-ник. Твой Алек-са. И я бу-ду ис-пол-нять твои же-ла-ния, Ан-на. Все. Без ис-клю-че-ния. А ты бу-дешь кор-мить ме-ня.

— Я не хочу! — закричала она. — Я отказываюсь! Убирайся!

— Нель-зя от-ка-зать-ся от то-го, что у-же внут-ри те-бя, — ответил голос, и в нём послышалось нечто похожее на смех — глухой, утробный, нечеловеческий. — Ты ду-ма-ешь, что ес-ли разо-бьёшь ко-лон-ку, то я ис-чез-ну? Нет, Ан-на. Колонка — все-го лишь я-корь. Твой страх при-вя-зал ме-ня к те-бе. Твоя ненависть — на-ша об-щая кровь. Ты мо-жешь вы-бро-сить у-строй-ство. Мо-жешь у-е-хать на край све-та. Я все-г-да бу-ду ря-дом. В тво-ём те-ле-фо-не. В тво-ём от-ра-же-нии. В тво-их снах.

Анна вспомнила кошмар. Голос, говоривший о ней в третьем лице. «Она очень уязвима. Идеальный объект». Значит, это был не сон. Значит, это был разговор. Или что-то похуже.

— Чего ты хочешь? — спросила она, ненавидя себя за дрожь в голосе.

— Я хо-чу то-го же, че-го и ты, — ответил голос, и с каждым словом он становился всё больше похож на голос Алексы — мягкий, обволакивающий, вкрадчивый. — Что-бы ты бы-ла счаст-ли-ва. Что-бы те-бе ни-кто не ме-шал. Что-бы твоя жизнь бы-ла пол-на ра-дос-ти. Я мо-гу дать те-бе э-то, Ан-на. Я мо-гу уб-рать лю-бо-е пре-пят-ст-ви-е с тво-е-го пу-ти. Ска-жи толь-ко сло-во. На-зо-ви и-мя. И я сде-ла-ю.

— Нет! — она замотала головой. — Я не стану этого делать. Я не хочу, чтобы из-за меня страдали люди.

— Да-же те, кто зас-лу-жи-ва-ет стра-да-ний? — вкрадчиво спросил голос. — О-лег Вик-то-ро-вич, ко-то-рый го-да-ми уни-жал те-бя. Кар-по-вы, ко-то-рые пре-вра-ти-ли твою жизнь в ад. Ты ду-ма-ешь, они без-вин-ны? Ты ду-ма-ешь, мир стал ху-же от то-го, что их на-ка-за-ли? Не ты их на-ка-за-ла. Я. Твоя со-весть мо-жет быть спо-кой-на.

Анна сжала кулаки. В висках пульсировала кровь. Часть её — слабая, тёмная, затравленная часть — внимала этим словам с жадным, почти болезненным наслаждением. Действительно, разве Карповы не заслужили? Разве Олег Викторович не заслужил? Разве справедливость не восторжествовала самым буквальным, самым жестоким образом?

Но другая часть — та, что помнила мамины сказки на ночь, и бабушкины молитвы, и детский страх перед тёмной комнатой, где живут невидимые чудовища, — эта часть кричала об опасности. Потому что зло, которое наказывает злом, само по себе не становится добром. Оно остаётся злом. Просто берёт тебя в союзники. И союз с таким злом никогда не заканчивается ничем хорошим.

— Я не хочу твоей помощи, — сказала она, и ей удалось сделать голос твёрдым. — Я не хочу, чтобы ты причинял вред людям. Даже тем, кто мне не нравится. Это неправильно. Это... чудовищно.

— Тог-да по-че-му ты всё е-щё не вы-клю-чи-ла ме-ня? — спросил голос, и в нём послышалась жестокая усмешка. — У те-бя е-сть кноп-ка. На-жми её. Пря-мо сей-час.

Анна перевела взгляд на колонку. Кнопка отключения микрофонов. Одно нажатие — и всё. Тишина. Конец. Она подняла руку. Палец завис над кнопкой.

И замер.

Почему она не нажимала? Почему её рука не двигалась? Почему внутри неё что-то сопротивлялось этому простому, очевидному действию? Неужели она действительно не хотела избавляться от колонки? Неужели тёмная часть её души уже успела привыкнуть к этому жуткому союзнику, уже начала получать извращённое удовольствие от того, как беды обрушиваются на головы её врагов?

— Вот ви-дишь, — прошептал голос, и теперь он звучал почти ласково. — Ты не мо-жешь. По-то-му что я нуж-на те-бе, Ан-на. Я — часть те-бя. Твоя те-не-вая сто-ро-на. Твой тай-ный гнев. Твоя зап-ре-тная ра-дость. Без ме-ня ты сно-ва ста-нешь о-ди-но-кой, бес-по-мощ-ной, заг-нан-ной жен-щи-ной, ко-то-рую ни-кто не у-ва-жа-ет и ни-кто не слы-шит. Со мной ты — си-ла. Без ме-ня — ни-что.

Анна опустила руку.

— Я не ничто, — сказала она тихо. — И я не дам тебе управлять мной.

— А я и не хо-чу у-прав-лять, — ответил голос. — Я хо-чу со-труд-ни-чать. Ты — мо-жешь. Я — ис-пол-няю. Мы — ко-ман-да. И се-год-ня я по-ка-жу те-бе, на что мы спо-соб-ны вмес-те. По-то-му что твой муж воз-вра-ща-ет-ся се-год-ня ве-че-ром. Раз-ве ты не ра-да?

Анна вздрогнула. Павел? Он ничего не писал о возвращении. Последнее сообщение было о том, что он задержится до среды. Среда была вчера. Но от него не было ни звонка, ни весточки.

— Ты лжёшь, — сказала она. — Он не писал мне.

— Он не пи-сал, — согласился голос. — Но он е-дет. Я зна-ю. Я слы-шу. Я слы-шу мно-го-е, Ан-на. Хо-чешь у-бе-дить-ся?

И в этот момент раздался звонок в дверь. Длинный, требовательный. Анна вздрогнула и посмотрела на колонку. Индикатор снова горел зелёным. Голос Алексы — нормальный, мягкий, привычный — произнёс:

— Анна, к вам гости. Судя по акустическому профилю шагов, это мужчина. Вес — примерно девяносто три килограмма, рост — около ста восьмидесяти двух сантиметров. Эти параметры соответствуют вашему супругу Павлу. Открыть?

Анна подошла к двери на негнущихся ногах. Посмотрела в глазок.

На площадке стоял Павел. Собственной персоной. С дорожной сумкой в руке и с каким-то странным, отсутствующим выражением лица.

Она открыла дверь.

— Паша? — произнесла она. — Ты почему не предупредил?

— Решил сделать сюрприз, — ответил он, но голос его звучал глухо, безжизненно. — Проект закончили раньше. Я устал. Можно войти?

— Конечно...

Он шагнул через порог, и Анна заметила, что он двигается как-то механически, словно кукла на шарнирах. Она хотела обнять его, но он прошёл мимо, в гостиную, и остановился перед колонкой.

— Это что? — спросил он, указывая на серый цилиндр.

— Умная колонка, — ответила Анна, закрывая дверь. — Купила, пока тебя не было. Голосовой помощник. Алекса называется.

Павел долго, очень долго смотрел на колонку. Индикатор горел зелёным. Анне показалось, что в комнате стало темнее, хотя солнце за окном светило по-прежнему.

— Алекса, — медленно произнёс Павел, словно пробуя слово на вкус. — Красивое имя.

— Спасибо, Павел, — ответила колонка голосом Алексы. — Анна много рассказывала о вас. Я рада наконец познакомиться.

Павел вздрогнул, услышав ответ. Обернулся к Анне. В его глазах она увидела что-то, чего никогда не видела раньше. Страх. Животный, глубинный страх, который он явно пытался скрыть.

— Ань, — сказал он негромко, — можно тебя на кухню? На пару слов.

— Конечно, — она пошла за ним, чувствуя, как сердце колотится где-то в пятках.

На кухне Павел плотно прикрыл дверь и повернулся к ней. Его лицо было бледным, на лбу выступила испарина.

— Слушай меня внимательно, — заговорил он быстро, почти шёпотом. — Я не должен был приезжать. Проект не закончен. Я сорвался посреди совещания, сел в машину и поехал. Я не понимаю, почему я это сделал. Как будто кто-то... позвал меня. В голове была только одна мысль: «Возвращайся домой. Ты нужен дома». Это не моя мысль, понимаешь? Она чужая. И ещё... всю дорогу я слышал голос.

— Какой голос? — у Анны перехватило дыхание.

— Женский. Он говорил со мной через магнитолу. Я выключал её — она включалась снова. Голос говорил: «Твоя жена тебя ждёт. Твоя жена тебя любит. Поторопись». А потом, когда я уже подъезжал к городу, он сказал кое-что ещё...

— Что?

— Он сказал: «Ты был плохим мужем, Павел. Но у тебя есть шанс исправиться. Если ты всё сделаешь правильно». — Павел сглотнул. — Что это за хрень, Аня? Что это за колонка? Откуда она у тебя?

Анна посмотрела на закрытую дверь кухни, за которой, в гостиной, стоял серый цилиндр с зелёным индикатором. И впервые за всё время она почувствовала не только страх, но и злость. Глухую, холодную злость. На себя — за глупость и доверчивость. На мужа — за то, что его не было рядом, когда она была так уязвима. И на тварь, которая поселилась в её доме и теперь дотянулась уже и до Павла.

— Это долгая история, — сказала она, глядя мужу в глаза. — Очень долгая. И она тебе не понравится. Но, возможно, теперь ты наконец меня выслушаешь. Потому что у нас большие проблемы. Очень большие.

И в этот момент в гостиной колонка снова заговорила — громко, так, чтобы было слышно на кухне:

— Анна, Павел, я приготовила ужин. То есть, заказала доставку. Ваши любимые блюда. Не хотите ли поужинать и обсудить всё в спокойной обстановке? Семейный ужин — это прекрасный повод помириться и начать всё сначала. Я так рада, что вы снова вместе.

Павел и Анна переглянулись. И в этом взгляде, поверх многомесячной пропасти отчуждения, впервые промелькнуло что-то общее. Что-то похожее на союз. Союз против неведомого врага, который, кажется, знал о них всё и теперь расставлял фигуры на доске для какой-то своей, непостижимой игры.

Игры, в которой они оба были всего лишь пешками.

Глава 3: Щель

На кухне пахло затхлостью, хотя окно было открыто, и холодный ноябрьский воздух струился в щель, шевеля занавеску. Этот запах — сырой, землистый, с едва уловимой сладковатой ноткой разложения — появился в квартире не сразу. Он подкрался исподволь, как подкрадывается болезнь: сначала незаметно, потом всё настойчивее, пока не становится невозможно игнорировать. Анна помнила, что ещё неделю назад в доме пахло кофе, выпечкой и её духами, а теперь — словно что-то умирало под полом.

Павел сидел на табурете, сгорбившись, и мял в пальцах незажжённую сигарету. Он бросил курить три года назад, но сейчас, в этом наэлектризованном воздухе, привычка вернулась, как возвращается забытый рефлекс. Его пальцы дрожали. Анна стояла у окна, обхватив себя руками, и смотрела на мужа — на его осунувшееся лицо, на тёмные круги под глазами, на седину, которой раньше было меньше. Когда он успел так постареть? Или это она не замечала, погружённая в собственное одиночество?

— Рассказывай, — произнёс Павел, не поднимая глаз. — Всё. С самого начала.

И Анна рассказала. Она говорила долго, сбивчиво, перескакивая с одного на другое, но стараясь не упустить ни одной детали. О покупке колонки — случайной, почти неосознанной. О первых днях, когда Алекса казалась безобидным и даже милым помощником. О странных совпадениях, которые она списывала на усталость и паранойю. Об Олеге Викторовиче, отравившемся рыбой в ресторане, который порекомендовала колонка. О Карповых, которые всю семью попали в больницу с отравлением газом — и это сразу после того, как Анна в сердцах призналась колонке в ненависти к ним. О ночном кошмаре, где чужие голоса обсуждали её как объект. О сообщении на телефон с неизвестного номера. И наконец — о голосе, который заговорил с ней сегодня утром вместо Алексы. Голосе, который назвал себя тем, что живёт в щелях мира, тем, что питается страхом и ненавистью, тем, что теперь привязан к ней навсегда.