# Язык лжи: Как распознать обман

Кирсти Кинг

Можно ли поймать лжеца на слове – буквально? Судебный лингвист Кирсти Кинг уверенно дает утвердительный ответ. Лжецов выдает их собственная речь, и избежать этого невозможно.

Когда люди врут, мозг работает на пределе: нужно скрывать правду, выдумывать убедительную ложь и следить за реакцией собеседника, подстраивая под нее свою историю. Испытываемое напряжение влияет на выбор слов, структуру и громкость речи, голос и жесты. Кинг учит замечать детали: какие местоимения выбирает лжец, чего он избегает, как в его речи возникают продолжительные паузы. Каждый вывод автора проиллюстрирован реальным случаем – из уголовной практики, интервью знаменитостей или личной жизни – и подкреплен результатами лингвистических и психологических исследований. Эта книга дает конкретные рекомендации, которые помогут принять взвешенное решение, верить услышанному или нет.

Знак информационной продукции (Федеральный закон № 436–ФЗ от 29.12.2010 г.)


Переводчик: Кирилл Савушкин

Редактор: Валерия Гришко

Издатель: Павел Подкосов

Руководитель проекта: Мария Ведюшкина

Арт-директор: Юрий Буга

Дизайн обложки: Алина Шевкопляс

Корректоры: Татьяна Мёдингер, Ольга Смирнова

Верстка: Андрей Ларионов


© Kirsty King, 2026

This edition is published by arrangement with Johnson & Alcock Ltd. and The Van Lear Agency

© Издание на русском языке, перевод, оформление. ООО «Альпина нон-фикшн», 2026

* * *


Все права защищены. Данная электронная книга предназначена исключительно для частного использования в личных (некоммерческих) целях. Электронная книга, ее части, фрагменты и элементы, включая текст, изображения и иное, не подлежат копированию и любому другому использованию без разрешения правообладателя. В частности, запрещено такое использование, в результате которого электронная книга, ее часть, фрагмент или элемент станут доступными ограниченному или неопределенному кругу лиц, в том числе посредством сети интернет, независимо от того, будет предоставляться доступ за плату или безвозмездно.

Копирование, воспроизведение и иное использование электронной книги, ее частей, фрагментов и элементов, выходящее за пределы частного использования в личных (некоммерческих) целях, без согласия правообладателя является незаконным и влечет уголовную, административную и гражданскую ответственность.

> Посвящается моим матери и брату


## Введение

Это случилось в канун Рождества, несколько лет назад. Один очень близкий мне человек – назовем его Калеб – вернулся с работы раньше обычного, явно потрясенный. Медленно, запинаясь, он рассказал о том, что произошло, когда он пришел тем утром на смену: его ждала полиция. Его отвели в отдельное помещение, и без всякого предисловия один из офицеров сообщил ему в лоб, что его девушка мертва, и спросил: «Что тебе об этом известно?»

Калеб и его девушка познакомились на работе. Обоим было чуть за двадцать; они начали встречаться через несколько месяцев после знакомства. До Калеба у нее был другой молодой человек – они даже были помолвлены, но она разорвала помолвку. К моменту знакомства с Калебом она уже съехала из квартиры, в которой жила вместе с бывшим женихом.

Незадолго до Рождества Калеб и его девушка после работы отправились вместе поужинать. За ужином она тихо призналась ему, как сильно боится бывшего жениха. Тот был жесток, склонен к манипуляциям и патологически ревнив. После разрыва помолвки ей пришлось уйти из маленькой квартиры, где они жили вдвоем, – хотя жилье принадлежало ей. Она была рада, что вырвалась из этих нездоровых отношений, но радость омрачал страх: а вдруг бывший узнает, что она встречается с другим, и начнет создавать ей проблемы? Они с Калебом договорились не назначать встречи в ее родном городке, где жил бывший жених, – он находился всего в получасе езды, – чтобы случайно не столкнуться с ним.

Когда они закончили ужинать, на улице уже стемнело. Калеб проводил ее до машины, припаркованной возле их работы. Они стояли рядом, разговаривали, обнимались; он вручил ей подарок. Она хотела подвезти Калеба до дома, но тот не позволил: было поздно, и он сказал ей ехать домой, не беспокоиться – он прекрасно дойдет пешком и увидит ее утром на смене. Они поцеловались на прощание, она села за руль, и Калеб проводил взглядом уезжающую машину.

Больше он ее никогда не видел.

Ни она, ни Калеб не заметили человека, притаившегося на заднем сиденье ее машины. Бывший жених выследил ее, забрался в машину и затаился. Он видел ее с Калебом, видел подарок, видел, как они целовались. Он выждал, пока она не отъехала достаточно далеко, а потом выбрался с заднего сиденья и заставил ее ехать в квартиру, где они когда-то жили вместе. Едва затащив ее внутрь, он набросился на нее с нечеловеческой жестокостью. Вооружившись, он бил ее снова и снова – пока она не потеряла сознание, истекая кровью, едва живая. После этого он хладнокровно проглотил таблетки и вызвал скорую.

Когда на место прибыли медики и полиция, девушка Калеба была мертва. Ее бывший солгал им, заявив, что они договорились о совместном самоубийстве. Его доставили в больницу, где лечили от передозировки. Он выжил.

Трудно поверить, но полиция продолжила расследование обстоятельств ее гибели как следствия договора о самоубийстве. В рамках стандартной процедуры следователи решили опросить ее коллег, в том числе Калеба, – выяснить, были ли у нее причины хотеть свести счеты с жизнью. Однако показания Калеба – то, что она рассказала ему о бывшем женихе, – вынудили полицию переквалифицировать дело и предъявить задержанному обвинение в убийстве. На суде слово Калеба стояло против слова бывшего жениха. Процесс завершился обвинительным приговором. Приговоренный к пожизненному заключению, этот жестокий человек едва не ушел от наказания за убийство молодой женщины, используя довольно нехитрую ложь.

Иногда мы не осознаем, в какой именно момент нашей жизни определяется путь, по которому мы пойдем дальше. Я часто думаю, что именно тогда все и решилось – когда я узнала, что полиция способна поверить настолько чудовищной лжи, едва не позволившей убийце избежать наказания. Именно это направило меня на путь изучения языка и лингвистики.

Более 20 лет я занимаюсь научными исследованиями и преподаю лингвистику. Лингвисты изучают язык – хотя нас нередко путают с полиглотами, людьми, владеющими многими языками. В действительности лингвисты раскрывают и исследуют тайны языка: мы ищем неосознанное знание об устройстве общения, которым обладает каждый человек. Мы анализируем язык, чтобы заглянуть в человеческий разум. Изучаем, как языки организованы, как устроены и как функционируют. Анализируем звуки, слова и предложения – их значения, закономерности и сочетания, – а также то, как люди говорят и как воспринимают и понимают речь. Это увлекательная область, которая соприкасается едва ли не с каждой самостоятельной дисциплиной – психологией, социологией, антропологией, историей.

Мои исследования охватывают довольно широкий круг тем, и одна из них – использование языка в целях обмана. В центре моего внимания – анализ речевого поведения людей, которые притворяются кем-то другим. В своих исследованиях я опираюсь на методы судебной лингвистической экспертизы (язык и право)[1], конверсационного анализа (социальное взаимодействие) и прагматики (язык в действии), чтобы проанализировать речь таких людей и выяснить, действительно ли они те, за кого себя выдают.

Язык, которым мы пользуемся, сообщает о нас куда больше, чем кажется, – в том числе и то, что, как нам кажется, мы можем скрыть: правду или свою подлинную суть.

Поясню подробнее. Стоит человеку заговорить, и мы уже можем определить уровень его образования, материальное положение, принадлежность к социальной группе или место, где он вырос. Способность улавливать скрытые речевые сигналы дана нам от природы. Мы буквально запрограммированы на то, чтобы считывать информацию о человеке лишь по тому, как он говорит.

Речь человека раскрывает не только его социально-экономический статус, но и такие особенности, как тип личности, настроение и психические расстройства. Личности разных типов по-разному используют язык[2]. Так, люди невротического склада отличаются эмоциональной неустойчивостью: даже мелочи способны вызвать у них бурную реакцию. Им свойственна переменчивость настроения, склонность к тревоге, гневу, раздражению, зависти и подавленности. В их речи чаще встречаются слова непосредственного самовыражения – например, местоимения первого лица («я», «мой») – и преобладают слова с негативной эмоциональной окраской («бесполезный», «никчемный», «тревога», «тоска») над словами с позитивной («благодарный», «счастливый», «полный надежд», «довольный»). Причина в том, что невротики – вечные тревожники, поглощенные собой. Эта сосредоточенность на собственной персоне находит прямое отражение в языке – в высокой частоте употребления местоимений первого лица, а постоянное беспокойство проявляется в обилии слов с негативной эмоциональной окраской.

Людей с ярко выраженной концентрацией на себе принято относить к нарциссическому типу личности, и, казалось бы, логично предположить, что они используют местоимение первого лица («я») значительно чаще, чем люди, лишенные этой черты. Однако такое предположение, скорее всего, основано на том, как нарциссов воспринимают окружающие[3]. В действительности высокая частота употребления местоимений первого лица характерна для людей, страдающих депрессией, а не для тех, кто ей не подвержен. Как и в случае с невротиками, это, вероятно, объясняется сосредоточенностью на себе, которая свойственна и людям в депрессивном состоянии. Подобные речевые особенности можно использовать при диагностике. Частота употребления местоимений первого лица в речи человека оказывается даже более надежным показателем депрессии, чем количество используемых слов с негативной эмоциональной окраской[4].

Итак, лингвистический анализ позволяет выявить характерные речевые паттерны у людей с различными типами личности, а также у пациентов с определенными психическими расстройствами, например шизофренией. Такие пациенты, как правило, чаще употребляют местоимения третьего лица («он», «она», «они») и реже – местоимения первого лица единственного числа («я») по сравнению с пациентами с расстройствами настроения[5]. Это объясняют ослабленной сосредоточенностью на себе либо тем, что при шизофрении собственное «я» нередко воспринимается как «другой» – то есть как третье лицо. Примечательно: язык отражает, на что человек обращает внимание, а это, судя по всему, во многом и определяет выбор местоимений.

Если речевое поведение помогает диагностировать типы личности и расстройства, а также определить возраст, пол и даже личность говорящего, то вполне логично ожидать, что язык способен выявить разницу между теми, кто говорит правду, и теми, кто лжет. И именно это подтверждают исследования.

Доказательная база этой книги опирается на научные исследования в области лингвистики и психологии, посвященные вербальным маркерам обмана. Во многих из этих исследований применяются экспериментальные методы – например, создание искусственного сценария, в котором участникам предлагается выполнить задание, связанное с обманом. Такие задания позволяют исследователям выявить языковые средства, которые участники используют чаще, говоря неправду. Другие исследования подходят к обнаружению лингвистических маркеров обмана иным путем – через изучение корпуса устной речи. Корпусные исследования основаны на сборе данных из естественной, спонтанной речи с целью выявить повышенную частотность определенных лингвистических форм (лексических, грамматических, паравербальных), характерных для речи лжецов. Некоторые из этих корпусных исследований отталкиваются от результатов экспериментальных работ и подкрепляют выводы, полученные в искусственных условиях, данными из реальной жизни.

На протяжении всей книги результаты исследований представлены и проиллюстрированы историями, которые наглядно демонстрируют конкретные лингвистические маркеры лжи и обмана. Многие из этих историй, свидетельств, стенограмм, диалогов, интервью и рассказов взяты из задокументированных реальных случаев, которые я собрала по итогам многочасового анализа видео– и аудиозаписей, а также расшифровок речи обманщиков, – среди них есть и весьма известные. Все случаи, приведенные в книге, были расшифрованы с точной фиксацией пауз и речевых заполнителей – таких как «э-м» или «э-э». Я использовала систему транскрипции, в которой многоточие обозначает паузу говорящего. Более длительные паузы дополнительно помечены словом [пауза] с указанием продолжительности. В нескольких случаях говорящие используют заполнители без пауз до или после них – в таких случаях многоточие не ставится. Обман говорящих подтвержден обвинительным приговором, уликами или признанием. Кроме того, я включила в книгу несколько случаев из собственного опыта столкновения с лжецами.

Во многих из представленных случаев лжецу грозят серьезные последствия, если ему не поверят: обвинения в убийстве, ограблении, супружеской измене, мошенничестве. Эти примеры наглядно показывают, как лгущий человек – осознанно или неосознанно – прибегает к определенным языковым средствам, которые, согласно научным данным, с высокой вероятностью указывают на то, что сказанное им в той или иной мере не соответствует действительности.

Мы также рассмотрим примеры лжи, когда ставки не столь высоки: ложь коллег, партнеров, политиков и журналистов. Это более привычные, повседневные ситуации, в которых риски для лжеца невелики, а ущерб оттого, что ему не поверят, не столь значителен. Лингвистические маркеры обмана в таких случаях порой труднее распознать, чем у лжецов, которым есть что терять. Однако по мере того, как исследователи накапливают все больше данных о спонтанной, естественной речи, наше понимание механизмов распознавания вербальной лжи в повседневных ситуациях растет.

Существует множество типов лжи, и они сильно различаются по масштабу и стоящим за ними намерениям. Ложь можно разделить на мелкую, безобидные выдумки, и крупную, откровенное вранье. Мы способны разграничивать воздействие, которое та или иная ложь оказывает на других: оклеветать человека в печати, пожалуй, хуже, чем ввести его в заблуждение, но и устная клевета – дело нешуточное. Английский язык позволяет уточнить масштаб лжи, наличие злого умысла или вредных последствий, цель манипуляции и даже то, является ли ложь уголовно наказуемым деянием (как в случае лжесвидетельства). Разграничивать виды лжи крайне важно. Отступая от истины, мы нуждаемся в словах, которые покажут, каким именно образом мы от нее отступили, насколько далеко зашли и насколько серьезна эта ложь для конкретного человека, ситуации или обстоятельств. Именно потому в английском языке так много слов для обозначения лжи: все эти оттенки необходимы для точной передачи смысла. Нам важно уметь различать масштаб лжи, намерение, стоящее за ней, и степень причиненного ущерба. От безобидных выдумок до наглого вранья, от мелкого мошенничества до грандиозных мистификаций, от подтасовки фактов до клеветы – в этой книге мы рассмотрим весь спектр лжи.

В самом общем виде ложь делится на две большие категории: умолчание – когда говорящий обманывает, намеренно опуская часть информации (именно поэтому закон требует «всей правды»), – и искажение – когда говорящий выдает заведомо ложные сведения за истинные. На протяжении книги мы будем рассматривать, как язык обслуживает обе категории лжи, а заодно и третью разновидность – когда говорящий лжет, формально говоря правду. Мы не станем погружаться в поиск причин, почему люди лгут, и в психологию лжи, а сосредоточимся исключительно на проявлениях лжи, на том, что люди говорят и как они это говорят. Термины «ложь» и «обман» я буду использовать на протяжении всей книги как взаимозаменяемые, обозначая ими ситуации, когда говорящий сообщает ложную информацию или скрывает правду.

Поскольку мы сосредоточимся исключительно на выявлении лжи в устной речи, оставим в стороне невербальное поведение – жесты и язык тела. При всей их коммуникативной значимости эти невербальные сигналы как предполагаемые показатели обмана, вероятно, и без того знакомы многим читателям – литература по их роли в распознавании лжи поистине необъятна. И это притом, что невербальные сигналы на деле не слишком помогают выявлять ложь[6], а некоторые из них не помогают вовсе. Например, широко распространено убеждение – причем в самых разных культурах[7]

# Notes

1

Судебная лингвистика не сводится исключительно к выявлению обмана в речи – это дисциплина, охватывающая широкий спектр направлений: установление авторства, выявление плагиата, анализ языка свидетельских показаний и интерпретацию значений, в том числе в юридической терминологии. По определению, это «анализ языка в его связи с правом – будь то язык как доказательство или как правовой дискурс». (p. 1, Olsson, J., and Luchjenbroers, J. (2013) Forensic Linguistics. Bloomsbury, London and New York).

2

Pennebaker, J. W., and King, L. (1999) ’Linguistic styles: Language use as an individual difference’. Journal of Personality and Social Psychology 77(6), pp. 1296–1312.

3

Carey, A. L., Brucks, M. S., Küfner, A. C. P., Holtzman, N. S., Deters, F. G., Back, M. D., Donnellan, M. B., Pennebacker, J. W., and Mehl, M. R. (2015) ’Narcissism and the use of personal pronouns revisited’. Journal of Personality and Social Psychology 109(3), e1–e15.

4

Rude, S. S., Gortner, E. M., and Pennebaker, J. W. (2004) ’Language use of depressed and depressed-vulnerable college students’. Cognition and Emotion 18, pp. 1121–33.

5

Fineberg, S. K., Deutsch-Link, S., Ichinose, M., McGuinness, T., Bessette, A. J., Chung, C. K., and Corlett, P. R. (2015) ’Word use in first-person accounts of schizophrenia’. British Journal of Psychiatry 206(1), pp. 32–8.

6

Hartwig M., and Bond C. F. Jr. (2011) ’Why do lie-catchers fail? A lens model meta-analysis of human lie judgments’. Psychological Bulletin 137(4), pp. 643–59.

7

Bond, C. F. Jr., Omar, A., Mahmoud, A., and Bonser, R. N. (1990) ’Lie detection across cultures’. Journal of Non-verbal Behavior 14(3), pp. 189–204.