# Не такая уж страшная жертва

Павел Владимирович Селуков

Герой нового сборника рассказов Павла Селукова «Не такая уж страшная жертва» – писатель, боксер, муж и просто мужчина на пороге сорокалетия, пытающийся понять: почему жизнь с каждым годом чувствуется острее?

Случайная девушка, вернувшая веру в человечность; старый знакомый Кеша, в котором не просыпается эмпатия; смертельно больная Зоя, мечтающая о первом и последнем прикосновении, – каждая встреча оборачивается либо трагедией, либо откровением.

В этой прозе нет прикрас: здесь говорят на языке улицы, любовь граничит с насилием, а прошлое не отпускает. Но именно в этой жесткой честности рождается удивительная нежность к миру. Селуков уверен: жертва, которую мы приносим, чтобы остаться людьми, возможно, не такая уж страшная.

Серия «Роман поколения»


Художник Елизавета Корсакова


© Селуков П. В.

© Корсакова Е. М., художественное оформление

© ООО «Издательство АСТ»

## Про молодость

Пришел я в спортзал на днях. А там со мной никто не разговаривает, потому что все в наушниках. Это видовая примета хомо спортзалуса – наушники. А еще – качать то, что и так уже накачано. Видел девушек с попами, там такие попы, что уже отдельная личность, гастроли может давать без хозяйки. Картина: цирк, выходит попа, а мужики сворой аплодируют. Или у мужчины бицепс, как моя талия, а у меня нету талии, а он все равно самую большую гантелю вихляет. Еще все мужики понтовые трусы носят: Nike, Adidas, Reebok и т. д. Я один там поддерживаю отечественного производителя семейных трусов DoReMi.

Мне тут бесплатную тренировку с инструктором дали. Здоровенный такой парень. Его бы к моему отцу в Гамово на урожайный период. Или вместо лошади, а то у отца лошади нет, только курицы и кролики. Звонит, помню, пьяный. Как, говорит, мне их убивать? Кого, спрашиваю? Кроликов, отвечает. Они, говорит, такие лапочки пушистые с глазками, особенно Вероника. Ты чё, говорю, имена кроликам дал? Я, говорит, не специально – сами как-то дались. Людей же, говорю, в Афгане убивал и этих убивай. Так то, говорит, люди, а то кролики. Дождись, говорю, пока наименованные от старости подохнут, а приплод уже не именуй, чтоб эмоциональная связь не возникла, иначе придется наемного убийцу искать.

Не знаю, что он там порешал: два года в Гамово не был.

Вернемся к инструктору. Он меня на такой аппарат увел, где голыми ногами на весах стоишь, а в руках как бы палочки такие держишь, которые состав твоего тела исследуют, а потом листок выдают. Инструктор листок взял и понес.

– Жира многовато, мышц маловато. Надо работать. Я тебе составлю программу тренировок. Есть хронические заболевания?

– Есть. Диабет, гепатит С, биполярное расстройство личности.

Инструктор нечаянно отступил от меня на шажок.

– Да вы не бойтесь. Гепатит с диабетом по воздуху не передаются.

А я до этого на себя ремешок такой надевал с датчиком, чтоб он сердце мое изучал, пока я по беговой дорожке хожу. Я его снял и инструктору даю, а ремешок потный чуток. Инструктор на него как на гадюку посмотрел. Хотя потных гадюк не бывает: гадюки не потеют. И собаки тоже с кошками. Посмотрел он на ремешок и говорит:

– Ты не мог бы салфеткой его влажной протереть – вон она, там лежит – и туда положить?

– Конечно.

Взял, протер, положил. Мне несложно. Я на него немножко даже не обиделся. Потому что… ну… люди разные, у каждого свои тараканы, если на всех обижаться, обижалки не хватит. А мне моя обижалка дорога. Я люблю обижаться изредка, но навзрыд, чтоб пожалеть себя потом с виноградом и конфетами. Раз в месяц примерно обижаюсь. В основном на жизнь или на жену.

– Рекомендую взять тебе пять тренировок с тренером.

– А что в них входит?

– Покажу, как правильно работать на тренажерах, составлю программу занятий, назначу диету. У тебя какая цель тренировок?

– Да как сказать…

– Ну, похудеть, массу набрать, выносливость.

– Да не. Я сюда прихожу, когда мне невыносимо хочется уколоться. Бегаю, гантели тягаю, пашу как лошадь. А потом в сауне сижу, балдею. Спортзал помогает мне пережить тягу.

– Чё?

– Я наркоман. Плевать мне на свой вид, если честно. Я тут ради выживания. Пока помогает, а как завтра будет – я не знаю. Шаг влево, шаг вправо – считай, смерть. Я очень боюсь оступиться, хребтом чую, что других шансов мне уже не дадут. Наверно, это и есть страх божий – бояться греха, бояться не просто умереть, а умереть в нем, проиграв по всем статьям.

У меня черная тренировочная футболка с длинным рукавом фирмы Demix. Очень мне она нравится. Цена-качество рука об руку идут, я считаю. Так вот. Я рукав для наглядности закатал и показал инструктору сгиб локтя. Напугал его второй гадюкой, ха!

Инструктор посмотрел на меня каким-то застывшим взглядом, а потом как бы отряхнулся, будто сенбернар брылами.

– Пять занятий стоят восемнадцать тысяч. Недорого.

– Нихрена себе! Мне сигареты не на что покупать. Не, бро, пойду я.

Протянул инструктору руку – попрощаться. Инструктор руки не заметил. Да и правильно – и здоровье дороже, и не в тех мы отношениях. Не то чтобы я расстроился, но осадочек остался. Не от него, от самого себя. Нафига я все это на него вылил? Кому нужна такая вот необязательная правда? Но больше я расстроился из-за того, как глупо я, в сущности, прожил свою жизнь. Гепатитом я вообще не из-за своей наркомании заболел. Я тогда ничего не употреблял, а подруга детства моя употребляла. Она в наркопритоне кололась, а я пришел ее оттуда вызволять. А она в ванной уколоться пыталась. А я в ванную дверь сломал и шприц у нее стал забирать. А она его мне в грудь воткнула. Я ее не виню. Да и себя не виню. Иногда все просто так вот происходит. Она сейчас водителем троллейбуса работает. Вернусь в Пермь, обязательно ее в нем сфоткаю. Мне кажется, смешно выйдет.

От таких вот малосимпатичных мыслей и чудных воспоминаний мне лучше всего бег помогает. Тут я тоже на беговую дорожку пошел, взял программу для выносливости (20 мин.) и поставил уровень – 12 км/ч. Чтоб только и думать, как не сверзнуться, а не это вот всё. Когда я бегаю, я дико потею. Как собака, которая из реки вылезла и отряхивается. Натурально – потею в разные стороны. Очень неудобно перед людьми. Поэтому я с собой беру маленькое полотенце и морду им вытираю регулярно. Я его на перила беговой дорожки вешаю. А тут бегу, минут пятнадцать уже бегу, морду вытер, полотенце назад повесил, а оно – хоп – и соскользнуло на пол. А мимо девушка шла с попой, подняла его и мне на перила повесила. А сама на соседнюю дорожку встала и побежала трусцой. В нашем спортзале поднять чужое потное полотенце с пола и повесить его на перила – это, не знаю, все равно что ноги Марии Магдалине омыть. Это такая человеческая роскошь, такая высота, что мне сразу захотелось этой девушке развернутое «спасибо» сказать. А она же хомо спортзалус, то есть в наушниках. И музыка еще эта общечеловеческая играет.

Логично было бы коснуться плеча девушки, чтоб привлечь ее внимание, а там уже спасибничать. Но как его коснуться, как вторгнуться в личное пространство в наш просвещенный век? Еще и потной рукой. А с другой стороны, благодарность распирает, как виноград пузо, яростно требует выхода. Короче, потянулся сомневающейся рукой. Тут фигня какая-то произошла – ноги бежать перестали. Будто я не способен тянуться рукой и бежать ногами одновременно. Будто ноги уступили место руке. Будто у меня конечности не многозадачны. Ну, или мозги. Только коснулся плеча, как – хоп – сразу улетел в стену и лежу там в живописной позе. С точки зрения девушки смешно получилось. Она повернулась, а никого нет, только лента крутится, как сумасшедшая. А я лежу, и даже вставать неохота, неохота проверять – встану ли? Тут девушка меня увидела, выключила свой тренажер, мой тренажер, подбежала ко мне и помогла встать. Я сразу взялся за дело.

– Спасибо, что подняли мое полотенце. И меня.

– Не за что. Вы целы?

– Вроде бы.

– В вашем возрасте нельзя на такой скорости бегать.

Лучше б, думаю, я весь день с инструктором провел.

– Сколько мне, по-вашему?

– Лет сорок.

– Ну да. А вам? Извините, это неприлично…

– Мне двадцать.

– Хмм…

– Берегите себя.

– И вы.

Вернулись на тренажеры. Действительно ведь, думаю, мне скоро сорок. Почему тогда я чувствую себя молодым – лет на двадцать? Да потому что я боксер и могу конкурентно подраться с любым мужиком в зале, если не в стране. Потому что меня резали, в меня стреляли, меня душили, забивали до полусмерти толпой, а вот он я – почти нулёвенький! Мое представление о молодости такое же, как у шимпанзе, у альфача шимпанзе. Пока я могу драться за место под солнцем с другими самцами и побеждать – я молод, я в порядке. А для той девушки всё иначе. Я молод, пока я выгляжу хорошо, свежо, молодо. Не важно, на что я при этом способен. Я ощущаю себя молодым, пока могу добыть мамонта. Она ощущает себя молодой, пока выглядит молодой. Но и я ощущаю ее молодой, пока она такой выглядит. Почему же она не ощущает меня молодым, пока я способен бить мамонтов? Или для этого мы с ней просто мало знакомы? А если познакомиться поглубже? Как-то двусмысленно прозвучало.

Я покосился на девушку. Она могла бы быть моей дочерью. Как бы я ее назвал? Может, Вероника? Как отец крольчиху?! Совсем ты больной! В гимнастику бы ее отдал. Или на фигурное катание…

Как вы понимаете, спортзал для меня – нескончаемый источник познания жизни.

## Эффект Даннинга – Крюгера

Приятель ко мне приехал из Перми – Кеша. Попросил приютить ненадолго. В соседней комнате живет. Вроде доволен, мы ему, кажется, почти не мешаем. Тут вот какое дело… С людьми, которым дано меньше, чем мне, я интеллигентен до ужаса, точнее, до бесхребетности. Мне неловко их обижать, а они этим бескорыстно пользуются. Я, главное, понимаю, но привык. Зато с людьми равными или больше меня – не обязательно экзистенциально больше: статусом больше, деньгами, физически, – я тверд, холоден, иногда даже агрессивен. А Кеша, ну… Жена его бросила – ушла к футболисту, профессии у него нет, образования тоже. В Перми то картошку развозил, то ванны реставрировал, то клопов травил, то объявления расклеивал. Долги еще перед налоговой, у него ИП какое-то овощное было, кредиты, то-сё – ужас. Приехал в Москву подзаработать деньжат. Он сам по себе хороший: не пьет, не курит, наркотики не употребляет, матом не ругается. У него своя драма произошла в юности. Кеша в дурдоме отлежал по ошибке. У него с шеей что-то было, кислород в мозг плохо поступал, от чего он вел себя неадекватно. Вот его в дурдом и положили. Там, понятно, слюни в пол – галоперидол. Он раньше на гитаре играл и пианино. Нет, он и сейчас играет, но уже без блеска в глазах. Это как рассказ писать, потому что умеешь, а не потому что хочешь. Вот видите? Из-за этого у меня большие проблемы с концепциями рая, ада и Страшного суда. Если даже я способен почти каждого человека понять, а поняв, и полюбить, а полюбив, и простить, то неужели великий Бог на такое не способен, что это за Бог такой? Но знаете, что я понял, живя с Кешей? Одно дело – прощать человека разок и умозрительно, а другое дело – каждый день и по конкретным поводам. Во-первых, как и любой нормальный мужчина, живущий с женщиной, я давно писаю сидя. Кеша, хоть и жил с женой, к горшку оказался не приучен. А мне неудобно… как-то… ну… Смешно даже.

Такое чувство, что он заходит в туалет с твердым намерением нассать на ободок. Однажды перед сном жена мне говорит:

– Я так больше не могу. Когда он съедет?

– На ноги встанет и съедет.

– Через неделю. И поговори с ним – пусть писает сидя.

Я покивал. Я оказался между молотом и Кешей.

Обычно по утрам Кеша пил на кухне наш кофе. Нет, он спросил, дескать, можно кофе попить, я, конечно, разрешил. С тех пор Кеша наш кофе и пьет, месяц уже. Мне неловко говорить ему, что это было разовое разрешение, а не годовой абонемент. В тот день, о котором я рассказываю, Кеша тоже пил кофе. Я зашел на кухню и поздоровался:

– Доброе утро, Кеша.

– Привет, Гена.

Я сел за стол и мучительно покраснел. Я не люблю таких разговоров, они неприличные, вульгарные даже, я не знаю, как боль в зубе.

Если б не жена, я бы ни за что не решился.

– Кеша…

– Чё?

– Когда ты ходишь в туалет… Ты мог бы писать сидя?

Кеша посмотрел на меня с удивлением.

– Так бабы писают.

– Так писают все, кто не хочет попадать на ободок.

– Я не попадаю.

– Попадаешь.

– Нет.

– Да. В этой квартире стоя писаешь только ты.

– А ты сидя?! Ну ты каблук. Куколд. Ха-ха!

Я, понимаете, обиделся. Обиделся и говорю:

– Мне жена с футболистом не изменяла. Так что куколд у нас в этой квартире только ты.

Смотрю – у Кеши подбородок задрожал предслезно. Так стыдно стало: вот я урод.

– Прости, Кеша. Я не хотел. Извини.

– Да ладно. Правильно все сказал. Я ничтожество. Ничего не добился. Тридцать пять уже.

– Все образуется…

– Тебе легко говорить – у тебя призвание есть.

Тут мне его совсем жалко стало, и я брякнул:

– А давай со мной!

– Что?

– Сценарии писать, пьесы, романы. Я тебя научу!

– Правда научишь?

– Конечно. Это не так сложно…

– Я тоже думаю, что не сложно, у тебя ведь получается.

– Получается, да…

– Когда начнем?

– Можно прямо сейчас.

– А ты аванс дашь?

– Чего?

– Ну, аванс. Я из доставки, получается, ухожу, жить надо на что-то.

– Ну да. Надо.

– На «Райффайзен» переведи, на «Сбер» не кидай, приставы заблочили.

Тут я совсем «поплыл». Бесхребетность и логика разговора меня размазали.

Я спросил:

– Сколько перевести?

– А сколько у вас аванс обычно?

– Триста.

– Долларов?

– Тысяч. Рублей.

– Ну, триста и переводи.

Я замотал головой.

– Нет. Сто могу.

– Ну, давай сто.

Я перевел сто, ушел в туалет, сел на злосчастный ободок, знал бы он, в какую цену мне обходится, и стал скоропостижно приходить в себя. Деньги заплачены, нужно извлекать из Кеши пользу. Но как, блин?

У меня есть три книги, связанные со сценарным ремеслом: «Путешествие писателя» Воглера, «Кино между адом и раем» Митты и «Как работают над сценарием в Южной Калифорнии» Говарда и Мабли. Я сходил в комнату, взял все три и вернулся на кухню. Кеша говорил по телефону:

– Идите вы к черту со своей доставкой! Я теперь сценарист! Кино буду делать! Адьё!

Я поставил книги на стол. Кеша положил трубку и поинтересовался:

– Это чё?

– Книги по сценарному ремеслу. Их нужно прочитать как можно скорее.

– Толстые.

– Зато шрифт крупный и поля широкие.

– Ну ладно. Я не очень люблю читать.

– Что последнее прочел?

– Библию. Вместе же в библейской школе читали.

– Понятно. А фильмы какие любишь?

– Помнишь, ты нам в библейской школе показывал? Мужик там еще по реке плыл?

– «Апокалипсис сегодня».

– Точно. Уснули еще все. А я не уснул.

– Это было четырнадцать лет назад.

– Ну, да.

– С тех пор ты ничего не смотрел и не читал?

– Нет. А зачем?

– Подожди. Как ты собираешься стать сценаристом, если не любишь кино и литературу?

– Так ты научишь. Ты «помазанный».

– Я не смогу тебя научить, если ты этого не любишь.

– Я люблю.

– Тогда почему не смотрел? Не читал?

– Сейчас буду. Ты скажи конкретно, что читать и смотреть, я все сделаю. Я исполнительный. Я же не дурак, Гена. Я просто не люблю долго на одном месте сидеть.

– Почему ты хочешь писать сценарии?

– Так ты предложил.

Действительно, я.

– Почему согласился?

– Деньги хорошие, ехать никуда не надо, вставать рано не надо. Я же вижу, как ты работаешь, – кофе пьешь да стучишь по кнопочкам.

– Ну да. Я скину тебе список фильмов. Смотри их и читай книги. Эти.

Я пододвинул книги. Кеша уточнил:

– Какие сроки?

– Книги прочти за неделю. Фильмы – в течение жизни.

– В смысле?

– Что непонятного?

– Фильмы – в течение жизни. Всю жизнь, что ли, смотреть?

– В сценарном ремесле есть такое понятие, как насмотренность. Сейчас ты не насмотренный. Надо это исправить.

– А дальше зачем?

– Чтобы быть в курсе новинок. Отсматривать хотя бы Канны, Венецию, «Оскар», Берлин, Трайбеку.

– Понял. Сделаем. Кидай список. Я пошел читать.

Кеша не забрал книги и ушел в свою комнату. Я, если честно, был в легком шоке. Бог с ними, с деньгами, просто… ну… Из Кешиных глаз на меня что-то страшное посмотрело.

Вечером, уже лежа в постели, я рассказал о случившемся жене. Она молчала. Я добавил:

– Самое поразительное, что он считает, будто это легко.

– Ты перевел ему сто тысяч. Вот это самое поразительное.

– Да Бог с ними! Почему он думает, что это легко? С чего он взял?

– Эффект Даннинга – Крюгера.

– Что это?

– Погугли.

– У меня телефон на зарядке.

– Эффект Даннинга – Крюгера – это когнитивное искажение, при котором люди убеждены, что хорошо разбираются в той или иной сфере, хотя их знания объективно поверхностны.

– Типа политологов из интернета.

– И главнокомандующих из «ВКонтакте». Но когда люди просто треплются, это еще ладно. Хуже, когда они выбирают профессию, исходя из этого эффекта.

– Как Кеша?

– Как Кеша. И, между прочим, твоими усилиями.

– И что делать?

– Выгони его. Сто тысяч ты ему дал, пусть снимет квартиру, живет и процветает.

– А если в нем есть талант?

– Что тебя подтолкнуло к этому предположению, кроме чувства вины? Он ничего не читает, ничего не смотрит и ничего не пишет всю жизнь.

– Я тоже до тридцати не писал.

– Ты в девять лет бутылки собирал, чтоб кассету взять в прокате. Ты про Еву Грин знаешь больше, чем про меня.

– Ну, не больше… Кеша сейчас тоже фильмы насмотрит.

– Это так не работает. Ты двадцать семь лет смотришь кино, ты им живешь. Причем большую часть жизни ты смотрел его бескорыстно. А Кеша тупо увидел, что тебе платят хорошие деньги, вот и захотел примазаться. Думаешь, я не хочу писать с тобой сценарии? Хочу. Но у меня нет для этого таланта. И у Кеши нет. И чем быстрее ты ему об этом скажешь, тем лучше. Для него лучше, для тебя, для меня, для нашего несчастного ободка.

– А если у него есть талант, просто дремлет? Надо попробовать его разбудить. Все-таки в библейской школе вместе учились.

– Ваша библейская школа, как сифилис, без последствий не проходит.

– Сейчас сифилис лечится. Десять уколов – и как рукой сняло.

– Ты болел сифилисом?

– Нет, конечно. Приятель один болел.

– Кто?

– Ты его не знаешь.

– Для писателя ты плохо врешь.

– Потому что я не вру! Давай спать.

– Ну, разумеется.

Невозможная женщина. Затягивает меня в свои диалоги, а потом я в них глупо выгляжу, как Алкивиад, когда беседовал с Сократом.

Чтобы разбудить в Кеше талант, я решил посмотреть с ним свои любимые фильмы, но не каких-нибудь Висконти-Годара-Бергмана, а что-нибудь менее бесчеловечное, более массовое: не столько искусство, сколько развлечение. Это ведь как с книгами. Если ребенку попадет в руки книга, от которой он кайфанет, дальше он заживет своей читательской жизнью, а если не попадет, то принуждать его бесполезно. Книги и фильмы читают и смотрят от свободы, а не от необходимости. Иначе это все для галочки, без проживания чувств, без воспитания эмоционального интеллекта, ерундистика.

Для пробуждения таланта я выбрал три фильма: «Храброе сердце» (мужики любят про войну), «Криминальное чтиво» (мужики любят про бандитов) и «Большой Лебовски» (мужики любят поржать).

Я включил фильм на большом телике. Мы с Кешей легли на диван. Я поставил между нами большую чашу винограда. Минут через пятнадцать Кеша залез в телефон и вступил в ожесточенную переписку, судя по тыканьям. Перед этим он сожрал весь виноград. Я поставил фильм на паузу и спросил:

– Тебе неинтересно?

– Щас, Ген, допишу…

Я выхватил у него телефон. Кеша всполошился:

– Ты чего? Отдай!

– Мы смотрим фильм.

– Смотрим-смотрим. Отдай.

– Нет.

– Как это – нет?

– Зачем он тебе? Смотри фильм. Закончится – отдам.

– Мне девчонка одна пишет. Хочу ее «отстряпать».

«Отстряпать» – это термин Кеши, означающий легкомысленный секс.

– Смотри фильм без телефона. Или снимай себе жилье и делай что хочешь.

– Ладно. Давай смотреть.

Знаете, что было дальше? Он уснул. Лежал и уснул. Я встал, включил свет и разбудил Кешу. Он посмотрел на меня с виноватой улыбкой и злобой в глазах.

– Кеша, почему ты уснул?

– Темно, лежу, вот и уснул.

– Но я ведь не уснул.

– Гена, чё пристал? Уснул и уснул.

– Тебе неинтересен фильм?

Кеша сел. Я сел рядом.

– А чё в нем интересного? Какая от него польза?

– Польза для чего?

– Для жизни.

– Какой жизни?

– Обычной. Что он дает моему уму?

– Фильмы смотрят не умом.

– А чем?

– Душой. Фильм обращается не к твоему уму, а к твоим чувствам. В этом и кайф кино – пережить палитру чувств. Я, например, сопереживаю Уильяму Уоллесу. Ты ему сопереживаешь?

– Это как? Объясни на пальцах.

– Болеешь за него, как за свою футбольную команду?

– Я не болею ни за какую команду. И за Мела Гибсона не болею. Это все не по-настоящему.

– У него невесту убили. Красивую девушку, он ее любил, тайно женился. Неужели тебе ее не жалко?

– Нет, если так рассуждать, то жалко. Просто я этого не чувствую. Я же понимаю, что ее на самом деле не убили.

– А что ты чувствуешь прямо сейчас?

– Гена, отстань! Ничего я не чувствую. Пошли поедим. Отдай уже телефон.

Я отдал Кеше телефон. Кеша встал, я его придержал.

– Подожди. Ты же читаешь Библию…

– Библия учит, как жить, а этот фильм чему учит?

– Учит чувствовать.

– А мне это зачем?

– Как – зачем?

– Ну, зачем?

Тут я нашелся.

– Зачем, зачем… Чтобы научиться выдумывать сценарии!

– А мы их не по реальным событиям, что ли, будем писать?

Я опешил.

– Нет.

– Я думал, по реальным, как в книгах твоих.

– Ты думаешь, в моих книгах правда жизни?

– А чё – нет?

– Нет. Там художественная правда.

– Что это такое?

– Это такой вымысел, который дает людям возможность пережить настоящие чувства.

– Настоящие чувства по поводу ненастоящих событий?

– Да.

– Ерунда какая-то.

– Почему ерунда? Мы сочиняем историю, героев, драматургию – люди идут в кино и переживают эмоции. Все очень просто.

– Как они их переживают, они же знают, что всё не по-настоящему?

– Они закрывают на это глаза, как бы подключаются к героям и проживают их приключения вместе с ними. Давай ты попробуешь? Попробуешь подключиться к Уильяму Уоллесу, будто всё по-настоящему.

– Так это на флешку записано, по телику идет, мы на диване сидим! Как по-настоящему? Как?

– Кверху каком! Сто тыщ назад переведи и пошел нахер отсюда!

– Гена, чё ты сразу начинаешь?

Я смотрел на Кешу, как на медузу Горгону. Я не вру, у меня внутри каменели фибры.

– Ты комиков смотришь? «Камеди клаб»?

– Нет. Я вообще телик не смотрю.

– Что ты делаешь по вечерам?

– В «Инсте»* залипаю, переписываюсь. Библию читаю.

– Еще раз. Последний. Как ты собираешься писать сценарии, если не любишь кино?

– А ты как пишешь?

Тут я заорал:

– Я люблю кино! Люблю, блядь! И книги люблю! Больше жизни люблю, сука!

– Чё орешь-то? Ну, не буду писать, значит. Я ж не знал, что столько всего надо смотреть. Думал, на кухне чисто сидеть, по ноутбуку стучать.

Тут меня осенило.

– Подожди.

Я вскочил и бросился к ноутбуку, через который шла трансляция на телевизор.

– Сейчас, Кеша, сейчас…

– Что сейчас?

– У тебя какой-то сбой, аномалия. Что-то с эмпатией. Мы это решим.

– Нормально всё со мной. Не надо ничего решать.

– Смотрел «Тупой и еще тупее»?

– Нет.

– Тебе понравится. Ты будешь смеяться. Господи, как ты будешь смеяться!

– Я есть хочу.

– А потом посмотрим «Страсти Христовы». Ты любишь Библию, тебе понравится.

– Да не хочу я. Мне тяжело долго на месте сидеть.

– И «Звездные войны». И «Властелина колец». И «Крестного отца». Надо поточнее… «Пролетая над гнездом кукушки»! Твой травмирующий опыт…

Я повернулся к Кеше. Его не было. Я нашел его на кухне, он ел бутерброд с майонезом. Я сел напротив. Кеша сказал:

– Ну, неинтересно мне. Не знаю почему. Как с телками. Эту хочешь «стряпать», а эту нет.

– Я таких, как ты, не встречал. Ты уникум, Кеша.

– Потому что кино не смотрю?

– Потому что ничего не чувствуешь.

– Я чувствую. Только по поводу жизни, а не выдумки. Я тебе благодарен, что ты меня приютил.

– Не за что.

– Я сегодня сидя ссал.

– Молодец.

– Я два фильма в жизни посмотрел всего.

– Какой второй?

– Про хоббита что-то. С женой в кино ходили.

– И как?

– В туалет ушел и не вернулся.

– Ушел и что делал?

– Думал сидел.

– О чем?

– Обо всем. Мне нравится сидеть и думать.

– Просто думать?

– Да, просто думать.

– А на пианино играть не нравится?

– Нет, думать лучше.

– Ну, думай.

– Я сотку назад тебе перевел. Можно я еще у тебя поживу?

– Поживи. Как ты в доставку теперь попадешь?

– Я во «ВкусВилл» пойду, там, говорят, штук восемь за день можно наколотить.

Я хлопнул Кешу по плечу, ушел в комнату и долго пролежал лицом вниз, я не понимал… Я будто не с человеком разговаривал, а ходил по кругу, ударяясь головой о потолок. Вечером я рассказал обо всем жене. И добавил:

– Его надо обследовать, лечить, я не знаю. Ему реально неинтересно. Это страшно.

– Давай посмотрим на ситуацию с другой стороны. Кеша понимал, что его скоро выгонят. Напросился к тебе в соавторы, получил аванс, резко все это дело не потянул, прикинулся эмоциональным инвалидом, благородно вернул тебе деньги и теперь, на правах болезного, сможет жить у нас сколько угодно, ни хрена не платя за квартиру и пользуясь нашей туалетной бумагой, потому что знает: твое христианство не даст тебе его выгнать.

– Это слишком сложно для него. Тебе лишь бы гадости про людей придумывать. Не может такого быть. Я не верю. Мы в библейской школе с ним учились.

– Убеждай себя. Он хоть одну книгу начал?

– Нет.

– Фильм?

– Нет.

– Ну разумеется. Потому что он и не собирался.

– Откуда он мог знать, что я переведу ему аванс?

– Аванс тут ключевой роли не играет.

– Откуда он знал, что я предложу ему работу?

– С твоим-то «розовым» христианством? Не смеши меня. Хотя есть еще кое-что…

– Что?

– Эффект Даннинга – Крюгера.

– У меня?

– Конечно. Только с пермским вывертом. Ты на полном серьезе считаешь, что если что-то можешь, то это могут все.

– Ну, плюс-минус.

– Что и требовалось доказать.

– А почему я так думаю?

– Ты отброс из «Е» класса, сын алкоголика, неудачник. В глубине души ты считаешь, что не заслужил своего таланта, у тебя синдром самозванца. Поэтому ты принижаешь свой талант, отмахиваешься от него, мол, ерунда. А раз ерунда, то и все так могут. Поначалу, наверное, ты в это играл, но постепенно граница между игрой и реальностью стерлась. Ты принадлежишь вымыслу точно так же, как Кеша – этой реальности. Вы плюс и минус, инь и ян. Вы оба одинаково ужасны. Он относится к фильмам, как к жизни, а ты – к жизни, как к фильмам. Ну, или как к литературе. Помнишь, Чупринин тебе сказал: «Литература – это не жизнь, в литературе можно все». А ты и в жизни хочешь все. Поэтому превращаешь жизнь в литературу. Кеша замкнутый, закрытый, ему так комфортно, поэтому он не смотрит фильмов – фильмы могут его разомкнуть, отвлечь от реальности, ослабить. А ты, наоборот, сторонишься реальной жизни, даже на метро не можешь заставить себя ездить. Реальная жизнь загонит тебя в рамки, а ты ненавидишь рамки. Обыденность вынудит тебя признать ее, вынудит жить из необходимости, а не из свободы.

– А ты из чего живешь?

– Из тебя. Я твоя прислуга, твоя сестра-сиделка, твоя мама, твоя сексуальная партнерша, твоя кухарка, твоя прачка. Тебе пососать?

– Прекрати. Я сам все буду делать.

– Сам будешь сосать?

– Я не это имел в виду. Другое все делать.

– Будешь. Неделю. Потом тебя захватит текст, и ты исчезнешь.

– Не исчезну.

– Я тебя не упрекаю, я констатирую. Расслабься.

Помолчали.

– Кеша сегодня сидя пописал. А я десять страниц написал.

– Какие вы оба молодцы!

## Прозвище

Олег Журавлёв работал небольшим начальником в банке. Но перспективы его, конечно, были огромными. Олег окончил экономический факультет пермского университета с красным дипломом и теперь, в двадцать пять лет, то есть после двух лет банковской службы, ожидал повышения. Его девушка Анна делала карьеру в магазине бытовой техники, она продавала телевизоры. Недавно ее повысили до начальника отдела. Это повышение изменило расстановку сил. Олег даже стал побаиваться, что Анна его бросит. Зачем ей какой-то «бесперспективный»? Да и зарабатывает меньше. «Бесперспективный» – это слово Олега и Анны, домашнее. Они используют его вместо креста, чтобы заочно ставить на людей и навсегда вычеркивать их из жизни.

Однажды, то есть в позату пятницу, Олег спустился из своего кабинета в кассу. Там копошился с мешком мелочи инкассатор. Когда он распрямился, Олег с ужасом узнал Егора. Егор же узнал Олега с радостью. Глаза его наполнились влажным удивлением, а рот распахнулся, чтобы ликовать. Но ликования не случилось. Олег скакнул к Егору, зажал ему рот ладонью и утащил в соседнюю комнату, где считали крупные суммы, а сейчас не было ни души. Отпустив Егора, Олег закрыл дверь и повернулся к нему.