# Елена Троянская. Возмездие

Сьюзен С. Уилсон

Кто она – бессмертный символ красоты или женщина, заплатившая неслыханную цену за дар богов? Роман «Елена Троянская. Возмездие» срывает позолоту с мифа, показывая истинное лицо женщины, чье имя стало проклятием.

Еще вчера дочь спартанского царя грезила о простом женском счастье – встретить героя и полюбить его всем сердцем. Но судьба распорядилась иначе: отца затравили до смерти, а Елена стала разменной монетой в грязных играх микенского владыки Агамемнона. Доставшись в жены доброму, но нелюбимому Менелаю, она задыхается в золотой клетке брака, где материнство в тягость, а дом – не убежище, а тюрьма.

Но когда тоска стала непереносимой, появился он, Парис, прекрасный троянский царевич, – воплощение ее мечты. Не в силах сопротивляться, Елена отдалась на волю чувств, и что же?.. Вместо того чтобы подняться на вершины любви, несчастная окунулась в омут отчаяния: блестящий возлюбленный оказался фальшивкой, а ее подвиг во имя любви – роковой ошибкой.

Сьюзен Уилсон, подарившая миру «Месть Клитемнестры», вновь оживляет Античность, превращая легенду в пронзительную историю о цене свободы и предательстве надежд.

> Пусть даже человек взрастил в своем жилище львенка, лишив его, алкавшего, материнского молока. И хоть в начале жизни звереныш ласков был, проявлял добродушие к детям и вызывал восхищенье стариков. И пусть, младенцу подобно, на руках его носили, а он, проголодавшись, ясный взор к руке, его кормящей, обращал и ластился.

> Но вырос он и проявил доставшееся от родителей природное естество. В ответ на пестования устроил пир непрошеный с гибельной резней скота; и дом убийством осквернен, и те, кто жил там, в кровавой бойне не избегли растерзанья. А душегуб был выкормлен по воле богов здесь же, в доме.

> Эсхил. Агамемнон

> Смотрите же, как люди возлагают вину на богов за то, что есть не что иное, как их собственная глупость.

> Гомер. Одиссея

Susan C. Wilson

HELEN'S JUDGMENT


Copyright © Susan Wilson, 2024

All rights reserved


Настоящее издание выходит с разрешения Randle Editorial & Literary Consultancy и The Van Lear Agency LLC


© Е. О. Алешина, перевод, 2026

© Издание на русском языке. ООО «Издательство АЗБУКА», 2026

Издательство Иностранка®

## Часть первая

### Глава 1


Здесь, в земле, холодно. Вокруг лишь невнятно бормочут мертвые. Они мельтешат в темноте, словно воробьи, только в птичьих порхании и щебете заложен хоть какой-то смысл.

Сколько я уже пролежал здесь? Лето с зимой? Или сменилось целое поколение? Те, кто живет над землей, все еще помнят меня. Их либации вином, медом и кровью просачиваются сквозь почву и придают моей тени сил. Точно ли я не буду забыт? Люди называли меня богоподобным Ахиллесом – величайшим воином всех времен. Но богов устают почитать, и их алтари предают забвению. Если такая участь постигнет меня, то те долгие годы, что я промучился на Троянской равнине, сражаясь ради других, прошли зря.

Мы, ахейцы, отдали свои жизни на поле брани, стали пищей для рыщущих в поисках падали псов да терпеливых стервятников. Я шел на Трою не ради наживы. Упрочить репутацию, подтвердить свою доблесть, снискать еще больше уважения в глазах товарищей была моя цель. Вечная слава – единственная достойная награда за гибель на поле брани, единственное имеющее смысл бессмертие. Без нее мы томимся, как забытые призраки, что толкутся возле меня, алча либаций и жертвоприношений, которых не будет.

В юности наставники учили меня, что славнейшие воины получают величайшие почести. На продуваемой ветрами Троянской равнине я понял, что это ложь. Я узнал, что люди завистливы, как боги, которые преследуют слишком высоко забравшихся смертных.

Послушайте, и я спою вам песнь об этом прозаическом прозрении – убийственном и тягостном. Зажгите факел, дайте мне ощутить тепло его пламени. В загробном мире тяжело без света. И что еще хуже – мне придется обходиться без лиры, поскольку никто не подумал сжечь ее вместе с моим телом. Но самым талантливым певцам аккомпанемент не нужен, а я был благословлен музами не меньше, чем богами войны.

Эта песнь создавалась на протяжении долгих лет и соткана из нитей многих историй, переплетающихся с моей собственной. В ней звучат голоса мужчин и женщин, молодых и старых, ахейцев и троянцев. Исполняя ее, они корчились и раскачивались. Хлопали в ладоши и притопывали ногами. Кружились до упаду.

Первый удар кимвала прозвучал за годы до того, как разразилась война. Песнь впервые зазвучала в Трое и началась с царицы.

* * *

Постоянно пребывающая на сносях Гекуба сидела на родильном стуле, вцепившись в плечи поддерживающих ее с обеих сторон женщин. Мало кто из мужчин видел такое зрелище, кроме тех, кого музы избрали для передачи им тайных знаний.

Позабыв о своем драгоценном достоинстве, рожающая царица вскричала:

– Он раздерет меня на части!

– Мужайтесь. Несколько потуг – и у Трои появится еще один маленький царевич, – успокоила ее повитуха.

Царица застонала, вознося короткую молитву Ослабляющей Пояса. Она сосредоточилась на ободряющих колыханиях подбородков повитухи и начала тужиться.

Разрывающая на части мучительная боль ушла, но царица чувствовала, что ребенок еще не показался. Видимо, наконец-то принесли облегчение священные травы. Ей больше не требовалось прилагать никаких усилий. Женщины, похоже, зря суетились. Гекуба улыбнулась, чтобы их успокоить. Открыв рот, царица произнесла:

– Мой сын уже почти здесь.

В комнате стало светло, даже слишком. Гекуба подивилась светящимся коврам и гобеленам: яркие красные, желтые и голубые оттенки. Рисунки изображали сцены материнства, запечатленные в произвольные моменты. Кто из дворцовых ткачих создал их? Надо узнать и возвысить. Толпящиеся вокруг нее женщины, похоже, не замечали лучащихся светом цветов и пульсации воздуха.

Интенсивность проявлений стала запредельной. У Гекубы защипало глаза. Тело иссушал жар. Комната наполнилась ослепительным светом.

Повитуха протянула царице головешку.

– Госпожа, ваш младенец.

Прежде, чем Гекуба успела протянуть руки к пылающей деревяшке, пол у ее ног разверзся. Сквозь щель она увидела Трою: ее башни, особняки и высокие стены. Город голосил, как женщина в родах. Крики становились все громче, множились, превращаясь в голоса сотен и больше людей. Гекуба слушала как завороженная.

Повитуха все еще нянчила пылающую головешку.

– Дай его мне, – потребовала Гекуба.

Повитуха покачала головой. И она была уже не повитуха, а девица с дерзким взглядом и волосами цвета темного вязкого меда, в яркой юбке с позвякивающими золотыми дисками и жилете, открывающем груди, – нескромный наряд ахейских женщин.

Красавица развела руки и выронила головешку в щель.

– Мой ребенок! – вскрикнула Гекуба.

Девушка захлопала в свои прекрасные ладоши и рассмеялась. Она опустилась на колени возле щели и смотрела, как головешка, вращаясь, падает на город. Кончиком пальца она повторила путь смазанного светящегося следа и прошептала:

– Троя горит.

И Троя горела, а беспомощная Гекуба на это смотрела. Город пылал до тех пор, пока от него не остались лишь основания дворца, храмов, мастерских и лачуг. Даже некогда возвышавшиеся над городом внешние стены были уничтожены. Где-то в этом пожаре в пепел обратилась и головешка.

Гекуба заплакала. Она раскачивалась на родильном стуле туда-сюда до тех пор, пока постепенно не осознала, что кто-то сжимает ее плечо. Она вгляделась в круглое сияющее лицо повитухи. Женщина совала Гекубе ребенка, царевича из плоти и крови. Липкого и теплого. Нежного и беспомощного. Гекуба коснулась прилизанных черных волосиков на голове мальчика и прижала сына к груди.

Ее муж, царь Приам, никогда не узнает о видении. Стоит ему рассказать, и он потребует толкований у своего пронырливого предсказателя – нет никого, кто бы так тревожил Гекубу. Приам едва ли слушал ее, принимая решения, но без зазрения совести отдавал себя во власть закатившего глаза ахейца. Этот истолкует все так, что не оберешься беды, наслаждаясь собственной почти безграничной властью.

– Алаксандус, – тихо произнесла Гекуба, и ее чрево снова начало сокращаться. – Мой Алаксандус.

Повитуха присела, чтобы достать послед через отверстие в родильном стуле, и сказала:

– Разве царь не Парисом решил назвать?

Приам, конечно, мог называть малыша как угодно, а Гекуба будет думать о сыне только как об Алаксандусе. Это значит «защитник людей».

Боги показали ей возможное будущее – разрушение, которое надлежит предотвратить, не считаясь с ценой. Должна неусыпно бдеть, охраняя ребенка, воспитать из него сильного и добродетельного человека. Ей нужно сделать так, чтобы Алаксандус был достоин своего имени.

* * *

Успехом попытки Гекубы взрастить из Париса Алаксандуса не увенчались. Мальчик был больше склонен к удовольствию, нежели к битве. Рассказы о его развлечениях достигли ушей матери еще прежде, чем появился первый пушок на его верхней губе. Слуги прищелкивали языками и ухмылялись, шепотом обмусоливая в дворцовых коридорах выходки царевича. Его многочисленные братья и сестры, рожденные Гекубой или отцовскими наложницами, журили его со снисходительным раздражением. Царь Приам, близоруко щурясь и ероша волосы сына, когда супруги не случалось поблизости, предостерегал его от чрезмерности. Парис смущенно склонял голову, обворожительно улыбался и продолжал в точности как прежде.

Дни напролет царевич рыскал по деревням, усеивавшим Скамандрскую равнину, и пребывал в восхищении от немудрящего гостеприимства крестьян и теплых объятий их дочек. Он бездельничал целыми днями, переплетаясь на поле то с одним молодым податливым телом, то с другим. Не многие могли устоять перед безмятежным красавцем с оливковой кожей и улыбающимися очами, заставлявшим вздыхать тех, кто нес бремя потяжелее.

Бесчисленные слезы – цена удовольствий Париса. Но не он проливал их. И намерений навредить, надавать пустых обещаний никогда не имел. Просто так складывалось: его прикосновение, взгляд, слова страсти ранили глубоко. И любовная связь иногда прерывалась слишком поздно.

Гекуба винила друзей Париса, что сбивают сына с пути. Винила его братьев. Его любовниц.

Позже она стала обвинять Елену.

Мы все обвиняли Елену.

* * *

Елена – младшая из дочерей царя Тиндарея из Лакедемона, прелестная и резвая, – любила танцевать, кататься на колеснице и надевать материны юбки и украшения. Царица Леда только снисходительно улыбалась. Елену очаровывали рискованные приключения героев, о которых пели сказители. Но ничто не доставляло ей большего удовольствия, чем сидеть у ног отца, пока он, гладя ее по волосам, рассказывал истории об их знаменитых предках и рассуждал о ее прекрасном будущем.

Вскоре Тиндарей должен был открыть двери перед ее женихами. Елена убедила отца позволить ей самой выбрать себе мужа – если они с матерью одобрят ее решение. Она уже представляла себе высокого красивого юношу с вьющимися черными волосами и искрящимися глазами. И не сомневалась, что родители примут его. Елена никогда не испытывала разочарования – до тех пор, пока в Лакедемон не прибыли чужеземцы.

Хотя Тиндарей их не приглашал, пир, как того требовало гостеприимство, был устроен. Предводители заняли места за царским столом, воины расселись за маленькими круглыми столами. Присутствовала и Елена, хотя девушке не место на подобном пиру, но Тиндарею пришлось удовлетворить пожелание предводителя чужеземцев. В конце концов, Агамемнон из Микен – самый могущественный царь во всей Ахее. Но Елена верила, что это ненадолго.

Скоро, очень скоро ее отец выступит против Агамемнона и отомстит ему за прошлые злодеяния, мудро выбрав момент, и она насладится унижением микенцев.

А пока можно и развлечься.

Елена поднесла чашу к губам и, оглядев зал в поисках приза, встретилась взглядом с молодым микенским воином. Тот смотрел на нее, и губы у него задрожали, а кадык заходил ходуном. Сдерживая смех, Елена, будто испуганный олень, замеченный ею на охоте, распахнула глаза, а после опустила взгляд с невинностью своих четырнадцати лет. Молодой воин сглотнул и, потянувшись за вином, опрокинул кубок.

Опьяненная дурманящей властью, Елена искала новую цель. Толчок – и чаша выпала из ее пальцев. Агамемнон подхватил ее и сунул рабыне, чтобы та налила еще, а после звучно поставил на стол – пурпурное вино выплеснулось через край.

– Выпей, девочка, – с нажимом произнес царь Микен.

Елена сделала глоток, и ее щеки заалели под слоем мела и румян: вино разбавлено непривычно, как для мужских застолий, и в животе пусто. Жарившиеся в огромном центральном очаге куски говядины и баранины еще даже не нарезаны.

Елена улыбнулась, чтобы подбодрить отца, чье лицо стало пепельно-серым, – сидя во главе стола, он наблюдал за этой сценой. Тиндарей, уводя дочь с женской половины перед началом пира, попрекнул ее за разорение материнской косметики. Елена почти не слушала – ее сердце уже билось в такт крикам и грохоту веселья, – но кивнула, а на ее щеках появились ямочки.

Теперь пальцы Тиндарея с побелевшими костяшками сжали кубок. Царь стукнул им по столу, бронза глухо ударилась о дерево. В зале воцарилась тишина.

– Воины Микен, добро пожаловать в Лакедемон, – произнес он официальное приветствие. – Прежде чем приступить к еде, мы должны вспомнить священный закон ксении[1].

Агамемнон пожал плечами.

– Почему бы нет?

– Когда мужчины садятся за стол в качестве гостей и хозяев, – продолжал Тиндарей, – они приносят клятву вечной дружбы. Зевс Ксениос, хранитель гостеприимства, покарает того, кто нарушит эту клятву. Ешьте в моем доме, микенцы, и станьте братьями лакедемонянам во веки веков.

Елена во все глаза смотрела на отца. Она не предполагала, что он способен лгать, да еще и так виртуозно.

– Как это верно, – изрек Агамемнон. – И я намерен сделать нашу связь прочной вдвойне, прежде чем покину твой дворец. – Его рука под столом коснулась бедра Елены.

Тиндарей нахмурился. И поднял кубок в знак начала пира.

Застольное поведение Агамемнона оказалось настолько же неприятным, как и его бесцеремонные руки. Елена старалась не слушать, как с изяществом кабана поглощал он похлебку, из кабана же приготовленную. Струйка жира стекала с его тонких губ на жесткую медно-рыжую бороду.

Сидевший напротив микенец, прежде внимания Елены не привлекший, подтолкнул к Агамемнону корзину с лепешками. На ее взгляд, чертами лица он слишком напоминал своего царя, хотя был бледнее и с волосами цвета чечевицы. Словно почувствовав, что Елена наблюдает за ним, микенец покраснел и отвел взгляд.

Агамемнон вытер жирный рот куском лепешки. С его нижней губы свисало мясное волоконце.

– Неплохой пир, Тиндарей. Похоже, у вас меньше угонщиков скота и овец, которые беспокоят ваши стада, чем у нас на Аргивской равнине. Моя цель – сокрушить соседей-воров, которые разрывают на части Ахею.

– Достойная цель, – одобрил Тиндарей.

– Рад, что ты согласен. Ахейцам нужен правитель, который объединит их.

Кубок замер на полпути к губам Тиндарея.

Глаза Агамемнона заблестели.

– Представь, как возвысилась бы Ахея при подобном царе. Держава, достаточно могущественная, чтобы соперничать с Египтом и Ассирией. Соперничать с Землей хатти.

Воодушевление Елены испарилось, как дурманящий аромат духов. Агамемнон хотел, чтобы ее отец поддержал его, помог обрести неслыханную власть? Да он должен унижаться перед Тиндареем, испрашивать прощения за свои преступления против ее семьи, чтобы войска Тиндарея не погнали его из Ахеи, как жадного пса, каким он и является.

– Так вот почему ты здесь? – требовательно спросила Елена. – А не припомнишь ли Тантала?

Агамемнон приподнял густую бровь.

– Твоя дочь говорит без разрешения?

– Тише, дитя, – остановил Елену Тиндарей. Он протянул свой кубок за еще одной порцией вина. Мясо перед ним лежало нетронутым.

Взмахнув рукой, Елена с грохотом опрокинула на стол свою тарелку. Та покатилась и задела локоть воина с волосами цвета чечевицы. Агамемнон недоуменно фыркнул. Тиндарей поморщился.

Родители не говорили с ней о смерти Тантала, но Елена точно знала, как все произошло. Слышала, как слуги шептались об этом в коридорах. Внутри у нее все до сих пор трепетало при воспоминании о том, как в день бракосочетания Тантал застенчиво поглядывал на ее сестру, свою невесту. Но Агамемнон ворвался во дворец царя Тантала, убил его и младенца-наследника. И, не удовольствовавшись узурпацией трона, Агамемнон насильно женился на Елениной сестре, не дожидаясь, пока высохнут ее слезы.

Елена подозревала, что Клитемнестра не станет горевать чрезмерно. Старшая сестра, презрительно посмеиваясь над ее мечтой о черноволосом царевиче с сияющими глазами, вроде Тантала, часто хвасталась, что выйдет замуж за доблестного военачальника.

– Тебе дурно? – обратился к Елене микенец с волосами цвета чечевицы. – Ты ничего не ешь. – Он опустил взгляд, как только она подняла на него свой.

– Я не сомневаюсь, ты пробудишь ее аппетит. Как тебе мой брат, девочка? – Агамемнон толкнул локтем Елену в руку. – Красавец, правда? Менелай – мечта любой девушки.

Елена рассматривала покрасневшего Менелая. Совсем не красавец, и уж точно не ее мечта. Младше Агамемнона, но для нее староват, ему явно за двадцать. Удивительно светлокожий, такими часто бывают ахейские военачальники, луноликий и веснушчатый, – его обрамленное косами лицо выглядело ничуть не привлекательнее, чем будто высеченная из камня физиономия его старшего брата. Телосложением Менелай тоже проигрывал Агамемнону: покатые плечи, мышцы скрыты слоем жирка.

Под пристальным взглядом Елены румянец залил мочки ушей микенца и добрался до линии роста волос. Ее внимание ему явно не нравилось, и, похоже, вовсе не хотелось смотреть на нее. Ну ничего, после ужина дворцовый аэд исполнит свои гимны, воспевающие красоту Елены. И тогда Менелай пожалеет о своей грубости. Одних только гимнов, превозносящих блеск ее глаз, сложено больше, чем принял ванн Агамемнон! А как прекрасны гимны, восхваляющие безупречный цвет ее лица, изящество и пропорциональность фигуры и то, как ее волосы цвета темного меда сверкают на солнце! Ими Елена особенно гордилась – и даже уговорила мать позволить ей отрастить роскошную длинную прядь, сбрив остальное, как и полагалось девочкам.

У жены Менелая, верно, лицо как у лошади, тянущей колесницу. И юные красавицы напоминают ему о его несчастье. Елена хихикнула. Да что ей до того? Очень скоро отец выпроводит его вместе с братом из Лакедемона, если не из самой Ахеи, и снова станет подвластен ее чарам. Пора подыскать ей достойного мужа. Отец никогда не мог устоять перед улыбкой Елены или легкими поцелуями, которые она оставляла на его макушке, там, где редели волосы. Тиндарей представлял приглянувшегося дочери юношу таким же красивым, как Тантал, и таким же добрым, как он сам.

Рабы снимали с треног и уносили пустые котлы, убирали со столов объедки и посуду.

Агамемнон обхватил Елену за плечи мощной рукой.

– Тиндарей, вели аэду пропеть о том, как Тесей соблазняет Ариадну на глазах ее отца. – Его горячее дыхание, пахнущее вином и диким чесноком, коснулось щеки Елены. – Тебе понравится эта песня, девочка.

Когда Тиндарей кивнул с непроницаемым лицом, аэд поднялся с табурета у очага, где просидел весь пир, впитывая причудливые речи окружавших его воинов, снял свою лиру с колышка на стене. Расхаживая по залу, он сплетал историю не столько о соблазнении, сколько о злополучной любви царской дочери Ариадны к Тесею. Агамемнон разочарованно вздохнул, отпустил Елену и забарабанил пальцами по столу.

Серебряный голос аэда зачаровал Елену. Она представила себя Ариадной, прекрасной дочерью критского царя. Околдованная богиней любви царевна отдала свое сердце афинянину Тесею, гостившему у них другу отца. Но того занимало нечто большее, чем любовь: намерение завоевать Крит. Елена даже представить себе не могла выбор тяжелее и мучительней, чем тот, перед которым стояла Ариадна: предать возлюбленного, раскрыв его план, или отца, промолчав.

И Ариадна сделала выбор. Укрыла Тесея в лабиринте под дворцом, вручив ему путеводную нить. Воины ждали предводителя на побережье. По его сигналу вернулись и силой захватили дворец. В пылу сражения они разрушили святилище вечно юного Диониса, и тот потребовал возмещения – Ариадну. Тесей принес ему жертву – оставил спящую царевну на священном острове.

Упиваясь скорбью, внимала Елена словам аэда, тщетно пытаясь предугадать, чем закончится песнь – не каждому капризные музы дарят истину, не каждому хватает мудрости расслышать их шепот, – не замечая взгляда из-под полуприкрытых век, которым мерил ее воин с каштановыми волосами, сидевший за небольшим столиком по соседству; на губах его играла холодная улыбка. Елена представила, как Ариадна приставляет кинжал к своей груди, как сверкает бронза.

Аэд тихим задыхающимся голосом смертельно раненной царевны окончил песнь:

– Мы, смертные, обречены. Сияем краткий миг. На встречу с гибелью любовь меня торопит.

Минута тишины сменилась одобрительным гвалтом. Воины застучали ладонями по столам, затопали. Тиндарей снял с большого пальца кольцо из электрума[2] и поманил к себе аэда.

– Вполне заслуженно, – произнес Менелай с мечтательным выражением на пухлом лице.

Агамемнон скривил губы.

– Пусто и слащаво.

– И все же тронуло? – Воин с тяжелыми веками за соседним столиком улыбнулся скорее Елене, чем Агамемнону, и повернулся к Тиндарею: – Я Одиссей, царь Итаки. Считаю честью называть себя другом и советником Агамемнона.

Тиндарей рассеянно кивнул.

– Меня осенило, когда я слушал твоего аэда, что даже самые сильные мужчины беспомощны против богини любви. – Одиссей улыбнулся. – Агамемнон, отвоевав трон Микен у своего двоюродного брата Тантала, не в силах был устоять перед твоей прекрасной дочерью Клитемнестрой. Прямо Тесей и Ариадна.

– Если бы богам было не по нраву, что Клитемнестра достанется мне, – с угрозой заговорил Агамемнон, – они пощадили бы этого маленького засранца-узурпатора, Тантала. Я мог бы выгнать ее вон, когда забрал то, что принадлежит мне по праву. Мог продать ее – поле, вспаханное моим врагом. Но она мне нравится. Так что будь благодарен, Тиндарей. Если кто и должен затаить обиду, так это я, а не ты.

Трясущимися руками Тиндарей поднял свой кубок.

– Обиду?

– Ты выдал Клитемнестру замуж за моего родича после того, как он украл трон, который унаследовать должен был я. Я сказал себе, что, наверное, Тиндарея не интересуют дела женихов его дочерей. Или никто не приносит новости в его маленькую крепость на холме в Лаконии. – Агамемнон скрестил руки на своей бочкообразной груди и выставил вперед подбородок. – Менее великодушный человек счел бы тебя своим врагом.

В мерцающем свете установленных в нишах ламп кожа Тиндарея стала казаться серой. Елене до боли хотелось подойти к отцу, положить руки ему на плечи, но тогда его мучители сочли бы его еще слабее.

– Мой великодушный друг Агамемнон сжалился над Клитемнестрой. – Голос Одиссея был беззаботен, а выражение лица – как у заядлого игрока. – Женился на ней и признал своей царицей – царицей Микен. Счастливица. Живет в роскоши и ни в чем не испытывает недостатка. Ни один караван мулов, что идет на полуостров с материка и обратно, не минует сокровищницы Агамемнона. Он создает и разрушает судьбы ахейцев. Ты, конечно, хотел бы такой же блестящей партии для Елены?

Взгляд Елены метнулся к невозмутимому лицу Одиссея. Что ему до ее женитьбы? Не найдя ответа, она снова обратила внимание на отца, чья грудь тяжело вздымалась под белой туникой. Тиндарея всегда огорчала мысль потерять и младшую дочь.

– Довольно любезностей, – изрек Агамемнон. – Менелаю нужна жена. Здоровье и внешность Елены устраивают меня. Она произведет для дома Атрея сильных сыновей.

Елена лишилась дара речи. Менелай – ее жених? Это немыслимо. Она хотела не его, багроволицего тупого вола, а очаровательного Тантала. Ее отец никогда этого не допустит! Или… Елена заметила, как повеселели лица воинов Агамемнона, и глубоко вздохнула. Предложение с привкусом сала и винного перегара.

– Ты будешь наставлять Менелая в управлении Лакедемоном, и, когда придет время… – Трещина кривой ухмылки расколола гранитное лицо Агамемнона между носом и медной бородой, напомнив Елене о том дне, когда Сотрясатель Земли Посейдон разорвал склон красного холма и разрушил часть дворца. Вот и теперь ее мир содрогнулся. – Мудрый возничий всегда знает, когда передать бразды правления.

– Отец! – воскликнула Елена. Почему он молчит, почему еще не отказал им? Тиндарей был похож на одного из слепцов, что бродят из зала в зал, распевая песни, чтобы заработать на кусок лепешки. Их молочно-белые глаза ничего не видят и видят все.

– Я мог бы, если б того захотел, предъявить свои права на Лакедемон, – повысил голос Агамемнон. – Моя жена – твоя старшая дочь, и Одиссей заверил меня, что у тебя по дому не бегают бастарды, которые могли бы заменить тебе сыновей, сгинувших в драке. Но разве я могу находиться сразу везде? Менелай неплохо справится с управлением Лакедемоном. – Он откинулся на спинку стула. – Итак, мы решили за тебя проблему наследования.

– Менелай заплатит прекрасный выкуп за невесту, – добавил Одиссей, чем заслужил недовольный взгляд Агамемнона. – Кладовые в Микенах переполнены драгоценностями и горшками с ароматным маслом. И оружие есть, любое. А какой другой город больше славится своей шерстью?

– Ты думаешь, мой отец обменяет меня на мешок шерсти? – вскричала Елена. Скудоумный чужак с каменным лицом.

Наконец отец взглянул на нее. Она кивнула, чтобы зажечь искру в его полных безнадежной тоски глазах.

– Ей слишком рано, – сказал он.

Агамемнон обшарил Елену взглядом с ног до головы.

– На мой вкус, вполне созрела… для деторождения.

Его воины – гости. Елена заставила себя расправить плечи и поднять подбородок.

– Самый могущественный дом Ахеи выбрал обеих твоих дочерей, – звучно произнес Одиссей. – Радуйся своей великой удаче, Тиндарей. Подумай о богатстве Агамемнона и его обширной армии. Подумай о том, что все воины, собравшиеся здесь, в твоем зале, – ее малая часть. Разве ты не предпочел бы быть его другом в эти смутные времена?

– Отец, нет! – Елена вскочила. Ей до боли захотелось броситься в объятия Тиндарея и прижаться к его груди. Пальцы Агамемнона впились в ее запястье и потянули на место.

Она чуть не заплакала, услышав тихий прерывающийся голос отца:

– Тогда… Я должен согласиться.

Против своей воли она повернулась к Менелаю. Тот заерзал и опустил голову. Отвращение заполнило Елену до краев. Жалкий, ничтожный человечишко.

Одиссей улыбнулся с искренностью раскрашенной статуэтки.

– Менелай просит для меня небольшой награды за то, что я внес вклад в создание этого счастливого союза. Красота и скромность присущи твоей семье, Тиндарей. Слава твоей племянницы Пенелопы гремит повсюду, предвосхищая ее появление на моем острове. Я хотел бы, чтобы она последовала за мной. Ожидают ли меня на этом пути какие-либо препятствия?

Судя по рычанию воинов Агамемнона, они умели преодолевать любые препятствия.

Словно сквозь густой туман, Елена услышала, как ее отец ответил:

– Я… полагаю, нет.

Смех Агамемнона прогремел сквозь туман подобно удару грома.

– Так, так. Вернемся к сути дела. Я планирую расширить стены моей цитадели, Тиндарей. Это дорогостоящее дело, требующее много времени. Я подумал, что в качестве приданого ты мог бы выделить несколько жителей твоей обширной равнины.

– Ты имеешь в виду, отдать моих людей тебе в рабство? – Тиндарей медленно покачал головой. – И я не понимаю, зачем приданое Елены везти в Микены.

– Как скачут твои мысли! Я, конечно, говорю о приданом Клитемнестры. Наш с ней брак был заключен так внезапно, что нам с тобой не удалось обсудить вопрос о приданом, которое она привезла в Микены, выходя замуж за узурпатора.

Тиндарей застонал и уронил подбородок на грудь. Уперся в стол руками, чтобы не повалиться вперед.

Зубы Агамемнона волчьим оскалом зверя, терзающего останки ягненка, сверкнули в бороде.

– Вечер был долгим, родитель. Скоро отпущу на покой. Сегодня уладим вопрос с приданым Клитемнестры, а Еленино подождет до утра.

### Глава 2


Никто не мог сравниться с Агамемноном в жадности. Этот урок пришлось усвоить мне, как до этого пришлось усвоить Тиндарею. А еще бесчисленным ахейцам и троянцам, погибшим на Троянской войне во имя Агамемноновых ненасытных амбиций. Теперь земля пухнет от их трупов. Их призраки трепещут в окружающей меня темноте – их привлекает мое пение, хотя слушают они с отсутствующим видом, как те голуби, что лежат на алтаре со свернутыми шеями. Дух Тиндарея держится особняком от остальных, его невесомые плечи опущены.

Его последние дни на земле обернулись пыткой. Шаркающей походкой мерил он коридоры лакедемонского дворца, стараясь не пересекаться с микенцами. Елена брела за ним по пятам, словно голосящая плакальщица в траурной процессии. Стоило ей только начать жаловаться на предстоящее замужество, из-за угла уверенной походкой выходил Агамемнон, и в его маленьких глазках сверкала жажда приданого. Вечно пребывающий у него под боком Одиссей не упускал возможности озадачить Тиндарея коварной смесью льстивых речей и еле скрытых угроз.

В конце концов непрошеным гостям наскучила и их добыча, и дворец. И они отправились на охоту на гору Парнон, поросшую пихтой и черной сосной. Елена поняла, что это ее последний шанс спастись.

– Отец, помнишь, как ты впервые увидел маму во дворце деда? Ты поклялся, что если не женишься на ней, то никогда не возьмешь другую невесту.

Тиндарей рассеянно погладил Елену по голове. Она сидела на подушке у его ног. Все утро отвлекала отца от забот своей болтовней, готовя почву для последующих уговоров.

Извернувшись, Елена посмотрела на отца.

– Я хочу, чтобы меня любили вот так. Разве тебе не хочется того же для…

Обитые бронзой двери зала распахнулись, явился слуга. Тиндарей кивнул, разрешая ему говорить.

– Господин, из Фессалии приехал гонец. Он говорит, что его хозяином является царевич… Царевич… – Не обращая внимания на сердитый вид Елены, объявляющий качнул головой в сторону темной фигуры в вестибюле. – Подрастающий юный царевич Ахиллес.

Рука Тиндарея на голове дочери налилась тяжестью. Чуть ранее Елена рассказывала ему свои любимые истории о героях и чудовищах с фресок на стене. У ахейцев для таких историй возраст никогда не помеха. Но теперь он вздохнул.

– Еще посетители? Наверное, нужно его пригласить. Елена, милая, беги к матери. Она найдет чем тебе заняться.

Елена обняла его за ноги.

– Ох, отец! – Как мог он ожидать, что ей будет какое-то дело до веретена и прялки, когда ее будущее остается неопределенным?

– Тогда посиди тихонько.

В зал вошел покрытый пылью вестник и, вперив взгляд в Елену, заговорил, обращаясь к Тиндарею:

– Приветствую вас, повелитель, от имени наследника великого царства Фессалии, царевича Ахиллеса, сына царя Пелея из Фтии.

На лице Тиндарея застыло недоверчивое выражение.

– Ты проделал долгий путь. Слуги и рабы приготовят ванну и накроют поесть. А после ты сообщишь свои новости.

– Благодарю вас, господин, но царевич Ахиллес настаивал, чтобы я не откладывал ни на миг свою речь. Еще до того, как я отбыл, он мерил шагами пещеру – там он проходит обучение, – с нетерпением дожидаясь моего возвращения. У меня для вас важное известие.

– Вот как?

– Но не подумайте, что Ахиллес пренебрегает обычаями. – Из висящего на поясе кожаного мешочка вестник извлек две вещицы. Одну – толстый золотой браслет – подал Тиндарею. А вторую с широкой улыбкой вручил Елене. – Молю вас принять эти дары в знак дружбы.

Елена вертела в руках свой подарок. Ей еще не доводилось видеть такой белой слоновой кости и такой искусной резьбы, как та, что покрывала стенки и крышку шкатулки. И сюжет прекрасный: подношение Пелее, повелительнице любви. Елена быстро прикинула, что из ее украшений достойно оказаться в подобном хранилище, и взглянула на вестника. К чему бы такой подарок? Мужчинам нравится производить впечатление на равных по положению, но с чего подобной чести удостоилась царская дочь?

– Прекрасно, прекрасно, – Тиндарей устало махнул рукой слуге. – Отправляйся в кладовые. Принеси бронзовый треножник, а еще котел, серебряный, с золотой каракатицей.

– Как любезно с вашей стороны, – поблагодарил гонец. – Мой господин будет в восторге от такой чести. Возможно, вам интересно, господин, почему он послал меня? Вы спрашиваете себя: «Кто этот великодушный юноша, Ахилл?» Будьте уверены, скоро – очень скоро – его имя будет звучать во всех пиршественных залах Ахеи.

– Зачем он послал подарок мне? – потребовала объяснений Елена. Ноги отца, к которым она прислонялась, дрогнули. Она быстро добавила: – Каков он? Сколько ему лет?

– Тише, – шикнул на нее отец.

Гонец улыбнулся.

– У вашей дочери живой ум. Мой господин, подобно ей, образец для подражания. Многие сравнивают его с Пеаном, повелителем песнопения, красивейшим из богов. Как и у Пеана, голос его настолько сладок, что исцелит больного или успокоит разъяренного зверя. Но стоит Ахиллесу взять в руки копье, перед ним трепещут и волк, и лев.

– Великолепно, – сказала Елена. – Я спросила тебя о его возрасте.

Гонец почесал мочку уха.

– Он… твоих лет. Более или менее.

– Мне четырнадцать.

– Его юность не имеет значения. Царевич Ахиллес выше любого и лучше всех владеет оружием. У него задатки блестящего царя-воителя. Позвольте заверить вас, царь Тиндарей, когда придет его время занять фтийский трон, никто не посмеет оспорить его притязаний. Да и к чему его народу желать правителя лучше? И кто может стать лучшим женихом для вашей дочери?

Елена зажала себе рот руками.

– Он, безусловно, вызывает восхищение, – размеренно проговорил Тиндарей. – Если бы только был постарше – слишком юн для брака. И есть ли у него разрешение отца? Не важно, боюсь, ты зря потратил время.

Елена вскочила и сжала руки отца.

– Разве ты не видишь? Это же выход.

Фтийский гонец нахмурился.

– Выход? Так у нее есть жених?

Тиндарей вытянул шею, чтобы видеть за Еленой гонца.

– Менелай, брат Агамемнона из Микен, попросил руки моей дочери. Даже в вашем северном царстве знают о могуществе Агамемнона. Оскорбить отказом его немыслимо.

– Господин, вы недооцениваете желание Ахилла вступить в этот брак. Возможно, вы думаете, что он всего лишь мальчик. Это далеко не так. Он никогда никому не позволит причинить вред его невесте или украсть ее. Он сражался бы за нее во главе воинов своего отца, мирмидонян. А мирмидоняне, – герольд многозначительно произнес эти слова, – радуются битве.

– Он еще не может командовать воинами своего отца. Прошу прощения, вестник, за его разочарование. Я польщен его интересом к моей дочери. И прошу не таить обиды, что не могу принять его предложение. – Тиндарей сжал ладони Елены. – Менелай – хороший человек. Мне приятно знать, что у тебя будет добрый муж.

– Добрый? А мне нужен красивый! Восхитительный!

– Хватит! – Боль в голосе отца заставила Елену замолчать. Горячие слезы застилали ей глаза, от их вида кружилась голова седовласого Тиндарея. Мечты о блестящем браке воздвиглись и рухнули, и Елена услышала, как отец сказал: – Поблагодари Ахилла за его дары, вестник. Напомни ему, что теперь мы связаны дарами. Зевс Филиос наказывает мужчин, разбивающих дружбу.

Елена вырвала свои руки из отцовских и, спотыкаясь, бросилась через весь зал мимо ошеломленного гонца во внутренний двор. Не в силах сдержать слез, она считала руками двери, пока не добралась до той, которая вела в жилые помещения, и бросилась вверх по лестнице, минуя две ступеньки за раз. На верхней площадке Елена чуть не столкнулась с высокой женщиной. Сильные руки придержали ее за плечи, слабый аромат розы окутал. У Елены перехватило дыхание.

– Мама, вразуми его.

– О чем ты говоришь, дитя? И что я тебе говорила о беготне по дворцу?

– Там гонец. Он из Фтии. Его царевич хочет на мне жениться. А отец ему не позволяет.

Прохладные пальцы царицы Леды смахнули слезы со щек Елены.

– Если ты любишь своего отца и страну, где родилась, ты пойдешь к Менелаю, и пойдешь без возражений.

Елена протиснулась мимо Леды. Пролетела по коридору, раскинув руки, добралась до своей спальни, ударила ладонями по двери, чтобы та распахнулась, упала на свою кровать. Натянутая на деревянный каркас воловья шкура затряслась, и державшие ее ремешки едва не лопнули. Уткнувшись лицом в подушки, дочь Леды и Тиндарея дала волю своему горю.

* * *

Елене никогда не пришлось бы плакать, если бы я стал сыном Тиндарея. И женщины Ахеи и Трои не рвали бы на себе волосы и не били себя в грудь в знак траура. Стольких бед можно было бы избежать. Елена горевала о том, что не сбылось, и о том, что неизбежно случится. И пока она лежала в слезах, я ждал в пещере Хирона возвращения моего посланца, полагая, что Тиндарей задержал его на пиру, воздавая почести, чтобы тот явился ко мне довольный.

Но более серьезные вопросы, чем женитьба, занимали мои мысли, когда я осматривал освещенные факелами стены пещеры. Раздавшийся с другого конца стола голос моего прадеда, Хирона, моего наставника, прервал мои размышления:

– Ты устал от нашего общества, юный Ахиллес?

Я не мог солгать и извинился.

Хирон серьезно кивнул, его толстые губы, обрамленные седой бородой, дрогнули. Он зачерпнул из стоящего у него под боком котла еще похлебки и налил себе в миску, а потом возобновил беседу с моим двоюродным братом Патроклом.

Я разогнал рукой поднимающийся от котла пар и подумал, что хорошо было бы так же просто отмахнуться от их болтовни. Для чего тратить время на разговоры и еду? Солнечная колесница золотого Гипериона скоро погрузится в море. Пока свет не угас, я мог бы находиться на склоне горы, совершенствуя свои приемы владения мечом и приближая день своей славы.

Хирон с досадой спросил:

– Какие мечты уносят тебя от нас, радость моего сердца? Возвышенные мысли влекут тебя к небесам? И обители Зевса тебя не удовлетворить.

– Доказать, что я лучший, – вот цель, – парировал я.

– Тогда целься выше. А если потерпишь неудачу, целься еще выше. Но будь осторожен – даже ты, Патрокл. Бросив вызов богам, обретешь их гнев.

Двоюродный брат, сидевший рядом со мной на скамье, похлопал меня по плечу.

– Потренируйся завтра, а нынче вечером отдохни. Как говорит Хирон, мудрые люди стремятся к равновесию и умеренности. Мы не боги, Ахилл.

Я раздраженно пожал плечами.

– Наверное.

Но некоторые мужчины едва не уподобились им.

Мой взгляд блуждал по пещере, по изображениям воинов, смотревших со стен: метатели дротиков и лучники пускали в ход свое оружие; копейщики на колесницах пронзали корчащихся врагов. Но сердце мое заставляли трепетать обладатели острой бронзы, вооруженные мечами воины, оттачивавшие свое смертоносное искусство в ближнем бою.

Разве я не сравнялся с ними, по крайней мере, в непоколебимой доблести? Каждый день потел, получал синяки, чтобы доказать свое мастерство в боевых искусствах, а не в травах, которые предпочитал Патрокл, или в истории древнего мира, ахейских царей или любой другой из бесчисленных мелочей, которым Хирон обучал своих подопечных. Сколько еще мне осталось жить в этом мире, пока я не вдохновлю художников запечатлеть меня на время в фресках и на вечность в песнях?

– Пока ты думаешь о славе и завоеваниях, мы с Патроклом обсуждали твое последнее сочинение, – сообщил Хирон. – Я слышал, как перед завтраком ты напевал фрагменты.

– «Песнь о новых аргонавтах», – напомнил Патрокл, заметив, как я нахмурился. – Хирон хочет, чтобы ты спел ее после ужина. Я сыграю на лире.

– Приятная музыка способствует пищеварению, – сказал Хирон. – Твоя песня звучит прекрасно.

– Да, она великолепна, – согласился я, – но нужно ли? На улице еще светло.

Хирон откинулся на стуле и оценивающе посмотрел на меня из-под белых бровей.

– Ты целый день упражнялся с оружием. Да, я поощряю вас, мальчики, оттачивать свои способности, но разве когда-нибудь советовал проявлять маниакальное упорство? – Он нахмурил косматые брови. – Тот меч с костяной рукоятью? Ты воркуешь над ним, как священный голубь богини любви.

Внутри у меня все скрутило узлом.

– Аякс мечтает о нем.

– И я вручу его тому, который больше всего этого заслуживает – когда он будет готов пробить себе дорогу в жизни, и не раньше. Аякс не украдет его и не отплывет домой на Саламин, пока ты будешь исполнять свою «Песнь о новых аргонавтах». И он не обратится в пыль и не развеется по ветру, если ты не будешь над ним чахнуть. Помни, Ахилл, ты должен стремиться к оружию из арсенала, но пользоваться надлежит деревянными тренировочными мечами, пока я не решу иначе. Призы следует заслужить. Мое доверие – это подарок.

Одна из наших сторожевых собак, ожидавшая под столом объедков, положила голову мне на колени, а после цапнула за пальцы. Я слишком грубо чесал ее за ушами.

– Ладно. Песня не прозвучит достойно, если сердце певца где-то далеко. – Хирон кивнул в сторону двери. – Но завтра вечером исполнение «Новых аргонавтов» обязательно.

Я вскочил со скамейки и уже добрался до ведущего наружу туннеля, когда вспомнил, что нужно попрощаться с Хироном, и крикнул:

– Спасибо, прадедушка. Завтра я буду петь, как сам Пеан.

– Как повелитель песни? Никогда не давай обещаний, которые не в состоянии выполнить.

– Не буду.

На стенах пещеры горели факелы – верные часовые, охраняющие темноту. Я схватил один и пробежал половину коридора до маленькой комнаты, которая вела в оружейную. Войдя туда, вставил факел в держатель и подошел к стойке, где хранились тренировочные мечи. Обхватил пальцами деревянную рукоять и стал ждать, когда мое сердце забьется быстрее, хотя и знал – этого никогда не произойдет. Настоящее оружие хранилось в противоположной части оружейной.

На протяжении многих лет ученики Хирона торжественно, словно участники процессий, направлялись к этим сверкающим полкам, чтобы полюбоваться смертоносными мечами и копьями и вдохнуть тонкий аромат бронзы. Стояли перед ними такие герои, как Ясон, отважный предводитель аргонавтов; Геракл, несравненный силач из Фив; и мой любимый отец, Пелей, повелитель мирмидонян.

Теперь я пошел по их стопам и приблизился к почитаемому оружию. При виде меча с рукоятью из слоновой кости – моего меча – у меня перехватило дыхание. Ежедневно отполированный моей собственной рукой, он сиял ярче, чем сокровища в сундуках микенской царицы.

Я взял его, наслаждаясь идеальной балансировкой, и замер на три трепетных удара сердца. Раз. Кровь хлынула из моего плеча в руку. Два. Из моих пальцев устремилась в рукоять из клыка кабана. Три. Холодный клинок превратился в живое существо из бронзы и плоти, подчиняющееся только тому, кто им обладает.

– Дева-воительница Афина, даруй мне силу вепря. Когда Хирон наградит меня этим мечом, первого, кто будет убит им, я посвящу тебе.

На входе в оружейную появился грациозный Патрокл, похожий на тех стройных черноволосых юношей, что очень любят писать художники и чье совершенство украшает стены дворцов. Его взгляд остановился на мече. Одухотворенное лицо омрачилось.

– Нельзя его трогать.

Не обращая внимания на кольнувшее чувство вины, я занялся изучением висящих на стене щитов.

– Я тренируюсь один. Меч не пострадает. Использовать деревянный надлежит тому, кто еще не готов. Так говорит Хирон. – Выбрав щит, я повесил его через плечо. – Ну, а я уже готов.

* * *

Мы пробрались сквозь заросли плюща, скрывавшие вход в пещеру, и вышли наружу, навстречу раннему вечеру. С вершины горы донесся аромат сосен. Бледная Селена уже начала восхождение по огненным небесам в своей лунной колеснице, и воздух, казалось, потрескивал от обещания.

Я сделал несколько шагов, наслаждаясь силой своих ног. Выставив левую вперед, поднял щит и меч в позиции трехсторонней защиты, затем отвел руку с мечом назад и нанес удар сверху. Мой клинок обрушился на прикрытое щитом плечо невидимого противника. Плавным движением я принял защитную стойку, повернул руку и нанес ему удар в незащищенную правую подмышку.

Я обернулся, чтобы посмотреть, наблюдает ли за мной Патрокл. Как обычно, он сидел с задумчивым видом на широком плоском камне у входа в пещеру. От стыда моя рука с мечом на мгновение замерла. Как неосмотрительно с моей стороны. Каково это – знать, что подобное оружие никогда не будет тебе принадлежать? Мне почти захотелось разжать пальцы и выронить меч. Но я только крепче стиснул костяную рукоять.

Со склона горы донеслись голоса: журчание ручейка и тихий рокот. Благодарный, что удалось отвлечься, я вскинул руку, заслоняясь от неутомимых лучей заходящего солнца, и подождал, пока эти двое поднимутся. Мускулистый, с пифосоподобной грудью Аякс шел впереди. Тевкр, его сводный брат, старался не отставать – блоха, скачущая за львом. Каково ему вечно пребывать в тени своего старшего брата?

– Сыновья Зевса! – прокричал Тевкр, бурля весельем, абсолютно необъяснимым, если учитывать то, как ему приходилось напрягаться.

Я засветился от гордости. Этот эпитет я применил к себе и моим братьям в песне, прославлявшей наши будущие подвиги. Хирон дразнил нас за это, но его ветвь рода не претендовала на происхождение от Повелителя Ярких Небес.

– Мы что, пропустили ужин? – спросил Аякс.

Смущенный его застенчивой улыбкой, я спрятал меч за спину.

– Разумный человек следит за временем. Он добивается равновесия между своими потребностями и желаниями. – Аякс нахмурился, озадаченный моим высказыванием. – По крайней мере, так говорит Хирон, – добавил я.

Патрокл похлопал по камню, приглашая наших двоюродных братьев сесть рядом.

– Да, Аякс, ужин вы пропустили.

Могучие плечи Аякса поникли.

– Опять? Хирон никогда не позволяет нам поесть позже. – Он опустился на камень рядом с Патроклом. Среди нас Аякс был самым старшим и возвышался надо мной на целую голову, хотя по росту я был следующим. Сейчас он походил на юного Посейдона на троне, собственноручно высеченном в горе.

– Мы выполняли одно из заданий Аякса – ходили за мотыльками. – Тевкр с нарочитой скорбью покачал головой.

– За теми, у которых омега-образные к-крылья, похожие на перья, – привычно чуть заикаясь, объяснил Аякс. – Ни одного не нашли, зато видели всяких ящериц, насекомых и… – Он уставился на свои руки. – Тебе, наверное, это н-не интересно.

Эти руки. Позавчера Аякс превзошел меня в борьбе. Хирон наблюдал за нами и объявил его победителем. При воспоминании об этом у меня заныли фиолетовые синяки на руках и ногах.

– Я знаю, что́ будет интересно. Давай устроим поединок. – Я достал из-за спины меч и описал им дугу в воздухе, надеясь, что напоминал в этот момент юного Зевса не меньше, чем Аякс – брата Небесного Отца.

– Ой! – Пристальный взгляд Аякса был прикован к оружию.

– Или бронза вызывает у тебя опасения? – Я взглянул на меч, желая, чтобы в этот миг на него упал луч меркнущего солнца, а потом метнул косой взгляд на Патрокла.

– Нет. Но меч. Мы можем его попортить.

– Это моя забота.

– Плохая идея, – вмешался Тевкр. – Плевать мне на этот дурацкий меч, хоть вы оба и носитесь с ним, как с божественной реликвией, но что, если пострадает Аякс? Помни, Ахиллес, ты пока не воин.

– Ты всего лишь лучник, – бросил я в ответ. Кто он таков, чтобы говорить мне, что я не воин, этот мальчишка, втихую поражающий цели стрелами? Я подавил раздражение. – Аякс, Аякс, разве не обидно? Нам никогда не позволяют биться бронзой. Воины мы или трусы? Предлагаю до первой крови.

Тевкр помотал головой:

– Мне это не нравится. Аякс, не надо.

– Мы знаем и как убивать, и как избежать этого, – возразил я. – Немного крови воина пугать не должно.

– Я не боюсь. – Аякс повернулся к Тевкру. – Я д-должен биться. Ахиллес вызвал меня на бой.

Патрокл поднялся с камня. Хотя он стоял на расстоянии вытянутой руки, казалось, его лицо возникло в этот миг точно перед моим. Голос его был мягок, но слова жалили:

– Это скверная идея, но отговорить тебя мы не сможем. Но, по крайней мере, нам не придется беспокоиться за тебя, Ахиллес, поскольку Аякс – воин, умеющий управлять как своим телом, так и разумом. Ему повезло, что я так внимателен на уроках целительства на тот случай, если ты забудешь вовремя остановиться.

Я ошеломленно уставился на Патрокла. Он, как никто другой, понимал мое стремление проявить себя. Не мог же он позабыть все те долгие ночи, когда мы делились друг с другом секретами. Патрокл доверил мне свой, о нем не знали даже Аякс и Тевкр: причину, по которой отказался от пути воина. И я признался ему в своем сокровенном страхе, том самом страхе, который я видел на лицах больных и раненых горцев, за которыми он ухаживал с таким состраданием под руководством Хирона: страхе быть забытым. Неужели позавидовал мне, зная, что его никогда не запомнят за доблестные подвиги? Но разве я не поклялся сделать наши имена неразделимыми? Моей славы хватит на двоих.

Я возненавидел дрожь в своем голосе:

– Мне следует помнить, что нужно избегать ударов в голову, шею, подмышки и бедра. Я уверен, что Хирон сказал бы, что так человека можно убить, и тебе это известно лучше моего.

Патрокл поморщился. Протяни он мне лезвие, я отрезал бы себе язык.

Я опустил голову.

– Останови поединок, Патрокл, если сочтешь, что никто из нас не способен победить. Тевкр, принеси Аяксу меч и щит.

Взгляд блестящих глаз Тевкра переместился с меня на Аякса, и тот кивнул. Тевкр выпятил узкий подбородок.

– Как будет вам обоим угодно, однако позвольте поделиться с вами усвоенной от Хирона житейской мудростью: разумный человек сражается с луком в руках.

Он с прямой спиной зашагал к входу в пещеру.

Я крикнул ему вслед:

– Других шансов будет немного. Мне и Аяксу нужно выяснить, кто из нас сильнее. Мы должны определить, кому достанется меч.

Тевкр откинул в сторону густой плющ, закрывавший проход, и не дал никакого ответа. Пока мы ждали его возвращения, нас окутала тишина, еще более гнетущая, чем темнеющее небо.

Наконец ее нарушил Аякс:

– Мне не хочется уезжать отсюда.

– Что? Ты серьезно? – ответил я. – Ты же не хочешь испортить себе репутацию?

– Я должен, раз так велит отец.

– А я жду не дождусь.

– Но мне придется вернуться в Саламис, а Саламис – это не гора Пелион. И о-отец тоже не как прадедушка.

– Хирон – лучший учитель, хоть и не знает, когда пора отпускать своих учеников. Как только получу свободу, не сразу поеду домой, даже если к тому времени мы с Еленой заключим брак. Сначала люди узнают мое имя. – Я отважился улыбнуться Патроклу. – Ты ведь поедешь со мной? Ты и я, мы встретимся с миром вместе?

Ответная улыбка Патрокла согрела меня золотым светом, словно на небе не осталось ни единого облачка. Я был прощен.

Листва у входа в пещеру раздвинулась, и появился Тевкр. Молча вооружил старшего брата. Все это время тот смотрел на меч с рукоятью из слоновой кости в моей руке.

Тевкр протянул руку и сжал плечо Аякса.

– Будь осторожен.

Мы с Аяксом закружили друг вокруг друга, обмениваясь ударами и прикрываясь щитами. Ладони у меня стали влажными. Я тихо проговаривал слова Хирона: «Самое верное оружие воина – это ясный ум». Если я потерплю неудачу, то больше не смогу с честью претендовать на этот меч. На звание воина, взрослого мужчины – тоже.

Я стиснул скользкую рукоять меча, боясь, что он может выскользнуть у меня из рук. По моим запястьям стекали струйки пота. В голове у меня снова и снова звучал наказ Хирона пользоваться деревянными мечами. Он ненавидел неповиновение, ненавидел нечестность. Я сам ненавидел нечестность. Мое сердце виновато забилось. Услышал ли это Аякс? Его лицо оставалось сосредоточенным.

Обезумев от покалывания на влажной коже, я провел рукой с мечом по набедренной повязке и проследил за этим движением глазами. Боль пронзила предплечье. Полотно запятнала кровь. Шок и стыд пронзили меня насквозь.

Аякс улыбнулся и изобразил, что хочет положить свой окровавленный меч на землю. Волна ярости захлестнула меня. Арес, Повелитель Войны, овладел мной. Война, ненавистная; война, источающая ненависть. Она вскинула мою правую руку, она рывком опустила меч с костяной рукоятью, чтобы выбить оружие из руки Аякса. У меня в ушах уже звенело от удара.

Аякс сделал шаг в сторону. Мой меч вспорол воздух.

И потянул меня за собой. Я ткнулся подбородком в траву, извернулся, опершись на левую руку. Щит вонзился в землю. Моя правая рука непроизвольно взметнулась вверх, протягивая меч моему противнику. Аякс, бросив свой, потянулся за ним.

Я с рыком поднял себя на ноги, опершись на край щита, поднял его с земли и, повернувшись вполоборота, с силой впечатал Аяксу в грудь. Этот удар помог мне обрести равновесие, и я наполовину вслепую бросился на противника. За моей спиной раздавались громкие взволнованные голоса. Кто-то потянул меня за левую руку, державшую щит. Я стряхнул его и заорал:

– Прочь!

Аякс смотрел на меня спокойно и беззлобно, предугадывал мои движения и блокировал удары щитом. Внезапно я осознал, как, должно быть, выгляжу со стороны, каким видит меня Афина – дева со щитом, умный боевой стратег, в противоположность свирепому грубияну Аресу – рот перекошен, в глазах безумие, руки нелепо дергаются. И понял, что Афина от меня отвернулась; она направляла Аякса. Богиня благоволит лучшим воинам; Арес же пиявкой присасывается к самым кровожадным.

Я скинул с плеча щит и впервые осознал, что вокруг правой руки боевым браслетом запекается кровь: первая кровь в битве от удара, который нанес мне Аякс. Она капала на траву. Я бросил меч с костяной рукоятью к ногам того, кто меня поверг, и отвернулся.

Глаза щипало от слез пуще, чем от телесной раны. Кровь стучала в ушах так, что я почти не слышал голоса Аякса, бормотавшего слова сочувствия; Тевкр укорял меня.

Единственное, что я услышал четко, был голос Патрокла.

– Оставьте его, – сказал он. – Пусть придет в себя.

### Глава 3


А в далекой Лаконии плакала девушка. Не об утраченном мече или долго не наступающем взрослении. Она оплакивала свои разбитые мечты и ушедшее детство, жестокую судьбу, посулившую ей свадьбу с тем, кто вызывал только презрение, меня и тысячу других воображаемых женихов.

Она взглянула в ручное бронзовое зеркальце и с трудом узнала себя в отражении – так опухли глаза. Но выражение их осталось прежним, уверенным и исполненным гордости.

– Я дочь Тиндарея и Леды, – прошептала Елена сама себе и швырнула зеркальце на пол. Уже послезавтра не столько дочь, сколько жена. Пьяные воины Агамемнона уже отпраздновали ее предстоящее замужество. День и ночь пировали во дворе, горланя непристойные песни, которые доносились на женскую половину. Пели они и о златообильных Микенах, куда скоро вернутся без Менелая.

Елена прошла через комнату матери, открыла сундук и принялась вытаскивать оттуда рулоны ткани. А вот и искомое – алебастровый сосуд с мелом! Радостно вскрикнув, она зачерпнула немного. И еще чуть-чуть просыпалось.

Микенцы не должны видеть ее страданий. Елена подняла зеркальце, схватила со стола кисть для пудры и принялась мелом маскировать пятна на лице. Ее сноровка неприятно поразила бы мать, взявшую за правило прятать сосуды с пудрой после пира по случаю прибытия микенцев. Незамужние девушки, говорила она Елене, не должны краситься. Что ж, с подобными ограничениями скоро будет покончено, поскольку Леду волнуют сущие пустяки, а не несчастный брак собственной дочери.

Вполне довольная результатом, оставив комнату матери в беспорядке, Елена вышла на балкон над внутренним двором, и ее вновь обретенная уверенность испарилась. Внизу ее ждали мужчины в грубых туниках и льняных поножах – воины из отряда Агамемнона. Они расхаживали по двору и что-то бормотали, заставляя нервничать крупных, холеных лаконских охотничьих псов. Сторонники Тиндарея, знатные граждане Лакедемона, с мрачным видом стояли под колоннадой.

Сквозь лай собак послышались возгласы «Вот она!» и «Пора!». Казалось, к ней повернулись все лица до единого, кроме отцовского. Тиндарей стоял в центре двора, сгорбленный и бледный, как привидение, словно отрешенный ото всего, что творилось вокруг, от дочери, с которой завтра должен был расстаться. Елену заполнила щемящая пустота, куда более мучительная, чем бурлящие страсти последних недель. После свадьбы не суждено ей сидеть у ног отца и слушать его истории. Она больше не ребенок, и не Тиндарею ее опекать.

Сегодня, если только тому не помешают боги, Менелай докажет, что достоин быть ее женихом. На глазах у лакедемонских и микенских воинов он добудет вепря. Другие, более отважные, могут измотать зверя, но смертельный удар нанесет Менелай тем самым ясеневым копьем, которым герой Лакедемона, предок Елены, завоевал царевну Спарты за много поколений до нее. Так поступил некогда и ее отец. Кровь вепря впитается в землю и удобрит ее, став неоспоримым доказательством мужественности Менелая и обоснованием его притязаний на Елену и ее землю. Из рук Менелая Елена получит окровавленные клыки.

Последние несколько дней Елена пропадала в роще Артемиды за цитаделью, призывая покровительницу зверей защитить все живое в Лакедемоне.

Растолкав сторонников Тиндарея, появился Агамемнон и гневно взглянул на Елену.

– Наконец-то. Пошевеливайся, девочка.

Набедренная повязка цвета марены и янтарные бусы на шее. Явно одет не для охоты. Собирается остаться во дворце? Возможно, повелитель всего живого, суровый брат Артемиды, поразил его стрелой какой-нибудь хвори. Пеан, бог диких живых существ, песни, здоровья и болезни, может подкрасться и к человеку, и к зверю, если у него будет на то желание. Менелай же пока не выказывал никаких признаков недомогания.

У подножия лестницы Агамемнон схватил Елену за руку и повел ее во внутренний двор.

– Сегодня я побуду твоим возничим.

– Так ты не болен? – уточнила она.

Он фыркнул:

– Конечно нет. Я решил составить тебе компанию, раз уж мне не суждено сегодня убить кабана. Придется ждать, пока охотники выгонят добычу. Не хочу, чтобы ты чувствовала себя одинокой.

Ее кожа покрылась мурашками под пальцами Агамемнона. На переднем дворе Елена сразу догадалась, которая из колесниц принадлежала ему: та, что была украшена пурпурными вставками из слоновой кости, изображавшими охоту на львов в мельчайших подробностях.

Во время ухабистого спуска от цитадели Елена жалась к борту колесницы, стараясь держаться подальше от Агамемнона. Колесницы Тиндарея и Менелая шли за ними в ряд в сопровождении охотничьего отряда, выстроившегося соответственно званиям. Лающие псы тащили за собой замыкавших процессию конюхов и прочих слуг.

Изрытая колесами дорога вела к опушке соснового леса у подножия горы. Там охотники сошли с колесниц и пешком направились в лесную чащу. Отец Елены побрел за ними. Он обернулся всего один раз: ошеломленно моргая, взглянул через плечо в ее сторону. И Елену на жарком солнце пробрал озноб. Когда прежде она следовала за охотой, ее сердце переполняла гордость за отца, всегда готового взглянуть в лицо опасности. Теперь же, когда он, спотыкаясь, углубился в лес, у нее внутри все сжалось от дурного предчувствия.

Голоса охотников и лай собак постепенно стихли вдали; пение птиц и дыхание мужчины рядом – вот и все, что долетало до ее слуха. Елена устремила взгляд на чащу и пожелала удачи кабану.

Из ближайшего подлеска донесся глухой стук, затем шорох. Елена потянулась к поводьям. Агамемнон пресек это движение. Оглядел обступивший опушку лес, выискивая источник шума: потревоженного кабана или отставших охотников. Микенцам он приказал держаться ближе к Менелаю: нельзя допустить, чтобы что-нибудь случилось с драгоценным наследником Лакедемона.

Звуки не повторились и не разрослись. Краем глаза Елена заметила, как расслабился резкий профиль Агамемнона. Он отогнал пчелу, привлеченную ароматным маслом на ее волосах, положил руку ей на плечи.

– Хорошо я тебя оберегаю, да? – Кончики его пальцев коснулись груди Елены.

Она попыталась отстраниться.

Его рука напряглась.

– Не очень-то любезно. А я вправе ожидать хоть немного благодарности за устройство твоего брака. Не будь меня, ты бы, конечно, все еще мечтала о безбородых юнцах. – Она вздрогнула, когда царь Микен, усмехнувшись, потерся бородой о ее щеку. – Ну вот, девочка, наконец-то ты встретила мужчину.

* * *

Недалеко от опушки в чаще спал старый секач. Ничто не нарушало его грез: ни многоголосый птичий хор, ни стрекотанье векш, то сновавших вверх-вниз по стволам, то прятавшихся в густых ветвях, ни, тем более, трепыхание насекомых, угодивших в сети терпеливых пауков.

Залаяла гончая. Маленькие глазки вепря резко открылись.

За долгую жизнь он привык к тому, что люди иногда нарушают безмятежность его леса. Ему удалось перехитрить множество охотников, довольствовавшихся его менее сообразительными собратьями. Но осторожность следует сохранять даже на закате собственных дней.

Гончая умолкла. Сейчас охотники, скорее всего, раскидывают сети между толстыми деревьями. И, если не подрываться с лежки из сосновых игл и мелких веточек, могут и не заметить. Особенно если лесной ветерок принесет запах другой добычи и отвлечет собачью свору.

Охотники начали кричать, возбужденные псы неистово залаяли. Лапы застучали по лесной подстилке. Собачья вонь усилилась, лай стал невыносимым. Щетина на горбатой спине вепря встала дыбом. Сквозь заросли он поймал взгляд широкогрудой суки.

Выскочил из своего укрытия и побежал.

* * *

Губы Агамемнона прижались к волосам Елены. Скользнули к ее уху.

– Перестань притворяться скромницей. Ляг со мной.

Не веря своим ушам, Елена повернулась к нему лицом. Их губы соприкоснулись, и она отпрянула.

– Я выхожу замуж за твоего брата. Завтра!

– Я введу тебя в курс дела.

Тысячи ледяных иголочек пронзили ее позвоночник. Она попыталась подавить нарастающую панику. Вспомнила: иногда, когда рабы или слуги косились на нее, бормоча пошлости, которых, по их мнению, она не понимала, ее презрительный смех заставлял их содрогнуться от стыда. Рассмеялась. Слишком высоко и пронзительно.

– Ты ведь не предашь собственного брата? – Елена отодвинулась от царя Микен. Поручень колесницы впился ей в бедро.

– Я окажу ему услугу. Научу тебя уважению.

Он притянул Елену к себе и прижался промежностью к ее животу. Схватил за подбородок, так что рот скривился. Она оторвала руку микенца от своего лица.

– Оставь меня в покое! Ты принудил мою сестру. А меня не заставишь…

Агамемнон отвесил ей пощечину. Елена вскрикнула.

Он стиснул ей грудь и сунул пальцы под жилет. Как только Елена попыталась закричать, вытащил руку и зажал ей рот, разбивая губы. Обхватил свободной рукой и вытащил из колесницы.

Подол тяжелой юбки запутался в ногах, когда Елена попыталась отпихнуть микенца. Она больно ударилась спиной о землю. Всхлипнула с сухими глазами, когда он задрал на ней юбку. Выгоревшая на солнце трава царапала ей ноги. Агамемнон повалился на нее всем своим весом, выдавив воздух из легких и прижав ее руки к бокам.

Елена зажмурилась. Мать предупреждала об ожидающей ее боли в первую брачную ночь – с Менелаем; рабыни в дворцовых коридорах морщились, перешептываясь о потере девственности.

Ничего не произошло.

Она вывернула шею, чтобы посмотреть, что отвлекло насильника. К ним, прихрамывая, приближался Тиндарей. Льняные поножи в зеленых пятнах и колючках. Руки исцарапаны и перепачканы в крови. Он, должно быть, упал в подлеске, и она даже слышала, когда это произошло. Лицо его было мертвенно-серого цвета.

– Отец! – закричала Елена.

Тиндарей упал на колени среди высоких цветов; с его бледных губ сорвался стон. Он схватился за грудь. Ткнулся лбом в землю и повалился на бок, как поверженный идол, затем перекатился на спину.

Елена выбралась из-под Агамемнона. Сотрясаясь от дрожи, подползла к отцу.

– Он не успел… Я все еще… Сядь прямо, отец. Пожалуйста, сядь прямо.

– Дитя мое…

Елена положила голову Тиндарея себе на колени.

– Посмотри на меня, отец!

Его полные стыда глаза встретились с ее глазами.

– Дитя мое, я подвел тебя… – Она погладила его по липкому лицу. Ее слезы смешались с капельками пота на его лбу. – Как и твою сестру.

– Отец, не говори так.

Дыхание Тиндарея стало прерывистым.

– Ты тоже… должна выйти замуж… в этот кровавый род.

– Нет, пока ты не поправишься. – Умоляя взглядом, она обернулась к Агамемнону: – Помоги ему!

Агамемнон пожал плечами.

– Чего ты от меня хочешь? Он умирает.

– Умирает? – Елена в ужасе уставилась на изможденное лицо отца. – Нет, он… он просто болен. – Тиндарей втянул воздух посиневшими губами, мышцы на его шее напряглись. – Нет, о нет, боги! Отец, сядь, пожалуйста, сядь. Отвези его в цитадель, Агамемнон. Отвези сейчас же, или Арес вырвет тебе кишки!

– Слишком поздно, – повел плечом микенец. – Сколько длится траур в Лакедемоне? Я хочу вернуться в Микены к празднику Новолуния.

Елена постаралась придать своему срывающемуся голосу как можно больше властности.

– Помоги ему, или я расскажу всем, что ты пытался со мной сделать. Менелай проклянет тебя. И никогда не женится на мне.

Агамемнон некоторое время изучал ее. Потом улыбнулся и подошел. Елена приподняла хрипящего отца за плечи, чтобы Агамемнону было удобнее поднимать его. Но микенец схватил ее за подбородок и заставил запрокинуть голову.

– Это верно. Менелай не прикоснется к тебе, если будешь пакостить. И я тоже. Мы с братом не любим потаскух. А именно ею ты и станешь после того, как я прикажу каждому в своем войске тебя отыметь. А после твою мать. Вдову. И отдам своим рабам Клитемнестру – сестру и дочь потаскух.

Агамемнон разжал пальцы и отпустил ее подбородок. Елена прижалась к отцу, к его вздымающейся груди.

Внезапно на них обрушилась какофония звуков: бешеный лай, крики людей. На опушку ломился огромный кабан, ревя от страха и ярости. Ноги вепря опутывала сеть, из кровоточащего щетинистого бока торчали копья и стрелы. Из пасти валила пена.

– Поднимайся! – заорал Агамемнон. Он подхватил Елену под мышки и попытался оттащить. Она, напрягаясь всем телом, пригнулась, чтобы прикрыть отца, и уткнулась лицом ему в шею. Тиндарей застонал. Воздух заходил волнами, когда мимо с лаем пронеслись собаки. Охотники в панике переругивались.

– Надо его еще измотать!

– Нет, пора заколоть! Ранит ведь кого-нибудь!

– Дочь царя!

Затем раздался отвратительный визг – такой издает свинья, предчувствуя неминуемую гибель. Елена подняла голову. Шагах в десяти от них с отцом бешено метался окровавленный, опутанный сетью кабан. Собаки вцепились ему в ляжки и бока. Охотники, держа наготове копья и камни, образовали полукруг и замерли.

Самый крупный пес из своры рванулся к горлу вепря. Преследуемый зверь собрал оставшиеся силы и швырнул нападающего на землю. Пес, опьяненный жаждой крови, вскочил на ноги и снова прыгнул. Вепрь опустил свою огромную голову, а затем вонзил клыки в глотку нападавшего. Это был его последний акт неповиновения. Он пошатнулся и повалился на бок.

Охотники отозвали собак. И тут вперед выступил Менелай, сжимая ясеневое копье Лакедемона. С бледным лицом и решительно сжатыми губами он приблизился к громадному раненому зверю и, крякнув от усилия, вонзил копье ему в горло, пробив почти насквозь. А потом выдернул.

Струя крови хлынула на черную мать-землю, щедро пропитывая ее. Охотники возликовали. Тиндарей обмяк на руках Елены.

### Глава 4


Люди рассказывают о незаурядных смертных, которым благоволили боги. Взяли их себе в любовники или виночерпии. Или поставили указывать дорогу путешественникам, сияя в небесах. Но Тиндарей не совершил никаких выдающихся деяний и не заслужил подобных почестей. Он вернулся в темное чрево матери-земли и оставил свою скорбящую дочь на милость безжалостного человека.

В те дни я тоже думал о смерти. О своей смертности. О бессмертии. С тоской смотрел на созвездия. Часто мне казалось, что с таким же успехом я мог бы лежать в могиле, а не гнить в школе Хирона. Но кто бы вспомнил обо мне? Кто стал бы совершать либации, оживляя мою тень, когда тьма закроет мне веки? Мне еще не выпал шанс совершить что-либо достойное памяти. Моя тень будет томиться в могиле, бездумная, как пыльные призраки, что колышутся в известняковых углублениях пещеры Хирона.

Я прижался щекой к лире, взял несколько нот и уронил руку на колени. Прилег на кровать – спальню делил теперь только с Патроклом; мы, последние ученики Хирона, шептались допоздна. Где-то в туннелях, отражаясь от стен, звучали голоса, то обманчиво близкие, то далекие – так же прихотливы морские течения. В сумерках Хирон и Патрокл любили пообсуждать больных и раненых горцев, которых лечили с помощью трав, иногда навещали тех, что лежали в палате целителей. Этого места я избегал, меня мутило от одной мысли об обосновавшейся рядом скверне.

За дверью спальни послышались мягкие шаги, по которым я безошибочно узнал Патрокла. Он вошел, отблески света и тени, порожденные лампой, плясали на его серьезном лице. Мне равно хотелось и поделиться с ним своими страхами в надежде получить однозначный, но мягко высказанный совет, и побыть одному.

– Пойдем, – позвал он.

– Что? Ох, Патрокл, какой ужин? У меня булыжник в животе. Как ты думаешь, чем сейчас занят Аякс? Он в отцовском зале, в окружении первейших воинов Саламиса. Рассказывает им, как выиграл свой чудесный меч. Дворцовый сказитель сочиняет песни во славу его первой победы на мечах и увековечивает мою неудачу.

– А может, Аякс учит сказителя твоим «Сыновьям Зевса».

– Мой самый верный друг, ты говоришь неправду. Оставь меня, Патрокл. К тому же у меня нет желания составлять тебе компанию, если ты только что лечил этих грязных горцев.

Колеблющееся пламя Патрокловой лампы успокоилось. Печаль омрачила очи моего кузена.

– Не смотри на меня так. Ты знаешь, я этого не выношу. – Я подтянул к себе колени и обнял свою лиру. – Помогай больным, если должен. Только держи их подальше от меня.

– Твои родители здесь.

Я вскочил и бросил лиру на кровать. Несколькими шагами настиг Патрокла и схватил за руку.

– Что же ты сразу не сказал?

Я повел его к обшарпанному проходу, радостно представляя, как добиралась сюда по каменистым горным дорогам в своей колеснице Фетида, моя высокая и стройная мать.

– Почему они за мной не послали? Я навестил бы их во Фтии.

Я замедлил шаг. Хирон, должно быть, сообщил им о моем непростительном проступке – поединке на мечах с Аяксом, – и моем позорном поражении. Старик застал нас, когда мы тайком возвращались в спальню. И, хотя ничего не сказал, а просто отвел меня в сторону и наложил мне на рану медовую мазь, на следующий день наградил Аякса мечом с костяной рукоятью без всякой церемонии. Еще через день Аякс с Тевкром отбыли в Саламис.

Патрокл сжал мне плечо.

– Твои родители должны тебе кое о чем сообщить. Приготовься, брат мой.

Я обомлел.

Он коснулся моей щеки.

– Сейчас я не буду ничего говорить. Не в этот раз, Ахиллес.

С нарастающим дурным предчувствием я вместе с ним двинулся в противоположном направлении от центральной комнаты, где мы принимали пищу, в сторону лечебной. В широком проходе витал сладкий земляной дух тлеющего тимьяна. Патрокл остановился у низкого прохода. С тошнотворным чувством я зашел в комнату.

Хирон стоял и приглушенным голосом беседовал с маленьким сморщенным незнакомцем, положив свои сильные руки ему на плечи. К своему ужасу, я постепенно осознал, что этот человек – мой отец. Густые каштановые волосы Пелея поредели и поседели. Стоя рядом с Хироном, своим древним дедом, который все еще был высок и полон сил, он походил на какую-то птицу. Разве эта узкая грудь и тонкие руки могли встретить кого-то объятиями, от которых развеивались все мои детские страхи? Пелей всегда производил впечатление очень энергичного человека. В те редкие случаи, когда он возвращался домой из своих приключений, я, бывало, сидел у него на коленях и, распираемый от гордости, слушал его рассказы о путешествиях на борту «Арго» в золотоносную Колхиду и другие дальние страны.

Они с прадедом наполовину закрывали собой пустую кровать. Мамы нигде не было видно. Я выдохнул. Фетида, наверное, где-то в пещере, а не в этой комнате для больных. Видимо, смывает дорожную пыль.

Отец повернулся ко мне и, попытавшись улыбнуться, сделал шаг в мою сторону. Потом резко остановился и обернулся через плечо.

– Только мы втроем, Хирон. Пожалуйста, – проскрипел голос матери.

Хирон посторонился, и я увидел, что узкая кровать вовсе не пуста. Исхудавшая до неузнаваемости, на подушках полулежала моя мать.

– Конечно, Фетида, – ответил Хирон. – Мы с Патроклом пока приготовим тебе снадобье.

Я проскользнул мимо отца и упал на колени возле кровати. Приложив ладонь к щеке матери, я пребывал в ужасе от того, как сильно выпирала ее скула, как запали глаза и каким угловатым казалось под простыней ее тело. За те несколько лет, что мы не виделись, она так состарилась, что больше годилась в жены Хирону, а не моему отцу, хотя Пелей и сам очень постарел.

– Что произошло? Мама, почему ты так выглядишь?

Ее пальцы перебирали мои волосы, и я чувствовал слабое, но все еще узнаваемое прикосновение материнских рук. Голос ее утратил свою мелодичность:

– Я скучала по тебе, сын мой.

Слезы жгли мне глаза. В горле застрял комок страха и возмущения.

– Скучала по мне? Тогда почему не послала за мной? Почему мне не сообщили? И почему ты не излечилась?

Юной невестой мать жила на горе Пелион и с помощью Хирона постигала тайны целителя Пеана. Она знала травы и заклинания. В детстве меня никогда не терзали подолгу недуги, что отняли жизни у многих других.

– Прадедова магия что, сильнее твоей? Поэтому вы здесь? – Мои ноздри дрогнули. От матери исходил какой-то чужеродный запах, который не могли заглушить ни традиционное для нее лавандовое масло, ни тлевшие в расставленных по комнате сосудах растения. Воняло гнилью.

У нее начался приступ удушья. Плечи поднимались и опускались, словно крылья собирающейся взлететь птицы. Она соскользнула с подушек. Мы с отцом снова приподняли ее, хотя отец мог действовать лишь одной рукой.

– Твоя мать говорит, что Хирон умеет делать особое снадобье, мягкого действия. Для тех случаев, когда становится совсем невыносимо, – пояснил он.

– Оно поможет ей выздороветь?

Мать затрясла головой. Ее волосы, когда-то темные и роскошные, мое душистое убежище, куда я так часто зарывался лицом, упали ей на грудь слипшимися завитками.

– Госпожа идет за мной, сынок.

– Нет! – Я скользнул взглядом по лечебной комнате.

Материнский лоб прорезали глубокие морщины.

– Я должна была тебя увидеть, сообщить тебе… – Она умолкла. – С тобой все в порядке, сынок?

– Конечно, – ответил я.

– Ты внимателен на уроках?

– Да. Я стараюсь.

– Ты станешь хорошим человеком, Ахиллес, когда окончательно повзрослеешь.

– Стану. Но что такое случилось с тобой? Что это за болезнь? Вы приехали сюда, чтобы сообщить мне о чем-то.

– Времени очень мало.

– Нет, ты поправишься. Ты должна.

– Я должна рассказать тебе… О будущем… О твоем выборе.

Я взял ее руку, но потом отпустил, боясь, что от моего прикосновения на полупрозрачной плоти останутся синяки.

# Примечания

1

Ксения (греч. ξενία [kse’ni. a]) – древнегреческая концепция гостеприимства. Почти всегда переводится как «дружба между гостями и хозяевами» или «ритуализированная дружба». Хозяева должны были предлагать своим гостям защиту, пропитание и развлечения, в то время как гости должны были быть уважительными и не злоупотреблять щедростью хозяев. (Здесь и далее примеч. перев.)

2

Электрум – природный сплав серебра и золота.